Обмани меня, если веришь в сказки.

К третьему утру Эмма Свон уже поняла: в Сторибруке люди слишком часто делают вид, что не замечают очевидного. Не город. Люди. Механик в мастерской говорил, что деталь для ее машины «задерживается», но смотрел куда угодно, только не ей в глаза. Мужчина у газетного киоска замолчал на середине фразы, когда она прошла мимо. В закусочной посетители слишком быстро утыкались в тарелки, стоило ей появиться на пороге. Все это не было похоже на заговор в лоб. Скорее на привычку. Сторибрук жил так давно: не спрашивать, не вмешиваться, не спорить с теми, у кого больше власти. Эмма знала такие места. Знала таких людей. Правда здесь не исчезала — ее просто убирали, как грязную чашку перед приходом гостей.

***

У «Бабушки» с утра было тесно и шумно: кто-то спорил у стойки из-за сдачи, на кухне звякнула посуда, из тостера пахнуло подгоревшим хлебом, и Бабушка Лукас, не оборачиваясь, велела Руби перестать флиртовать с посетителем, пока омлет не остыл. Руби в ответ только закатила глаза и понесла тарелку к столику у окна, по пути ловко подцепив локтем салфетницу, которую едва не смахнул какой-то мальчишка. После мастерской, где механик мял в руках тряпку и врал ей в лицо про «задержавшуюся деталь», закусочная казалась почти честным местом. Здесь хотя бы не прятали раздражение: если Бабушке что-то не нравилось, об этом узнавали сразу все. Эмма выбрала столик у окна. Отсюда виднелась башня с часами, и она невольно посмотрела туда прежде, чем успела себя остановить. Стрелки шли как ни в чем не бывало. Обычные часы в обычном маленьком городе — именно так сказал бы любой нормальный человек. Только Эмма уже видела, как на них смотрели местные. Слишком тихо. Слишком растерянно. Будто вместе со стрелками с места сдвинулось что-то еще, и никто не хотел первым произносить это вслух. — Даже не спрашиваю, — сказала Руби, появившись рядом с блокнотом. — Какао. С корицей. Свон оторвалась от окна. — Ты запоминаешь заказы всех, кто врезается в ваш знак? — Только если они потом два раза объясняют, что кофе — это наказание, а какао без корицы не имеет смысла. — Я могла так сказать. — Ты так и сказала. Только короче и злее. — Тогда не спорю. С корицей. Руби улыбнулась и ушла к стойке. — Бабуль, одно какао с корицей для нашей любительницы разбивать городское имущество. — Руби, — сухо сказала Лукас. — Что? Я же не сказала «преступницы». Эмма невольно усмехнулась. У Бабушки Лукас все было живым: посуда звякала, люди спорили, Руби болтала больше, чем нужно, хозяйка делала вид, что ее это раздражает сильнее, чем на самом деле. В доме Реджины, наверное, даже пыль ложилась по приказу. Здесь хотя бы можно было дышать. Руби вернулась с чашкой. Горячее какао пахло молоком, шоколадом и корицей. Эмма обхватила чашку ладонями, чувствуя, как тепло понемногу возвращается в пальцы. — Машину не отдают? — спросила официантка уже тише. — Деталь задерживается. Руби поморщилась и бросила быстрый взгляд на Бабушку. — Ну да. Очень удобно. — Что удобно? — Деталь, — тихо сказала официантка. — Вчера была. Сегодня вдруг нет. — Руби, — окликнула Бабушка от стойки. — Я молчу. — Вот и молчи. Но Эмма уже уловила не слова даже — паузу. Руби сказала меньше, чем собиралась, а Бабушка остановила ее слишком быстро. — Что еще? — спросила Свон. Лукас подняла на нее глаза. — Ничего, что стоит обсуждать посреди завтрака. — А после завтрака? Бабушка задержала на ней взгляд чуть дольше обычного. — После завтрака, милочка, у тебя и без меня найдутся неприятности. Ответ был прямее, чем большинство фраз в этом городе. И тревожнее. Дверь открылась. В закусочную вошел Грэм Хамберт. Шериф стряхнул с куртки капли дождя, кивнул Бабушке, коротко улыбнулся Руби и направился к столику у окна. Он не вел себя как человек, которому принадлежит помещение. Просто шел спокойно, без лишней важности, но несколько посетителей все равно проводили его взглядом. Не со страхом. Скорее с ожиданием: если что-то случится, Грэм хотя бы попробует разобраться. — Мисс Свон, — сказал он. — Шериф. Он заметил чашку в ее руках. — Не кофе? — Какао. С корицей. — Запомню. — Зачем? — На случай, если опять окажетесь в больнице и будете требовать запрещенные врачом напитки. — Очень заботливо. — Я стараюсь. Она посмотрела на папку у него в руке. — Вы пришли не ради моего какао. — Нет. Грэм сел напротив и положил папку на стол. Некоторое время он молчал, будто подбирал слова. Эмма терпела ровно три секунды. — Просто скажите. — Мне нужна помощь. — С чем? — Робин Локсли. Имя зацепилось за память. Генри говорил о Робине по дороге из Бостона: мужчина с сыном Роландом, человек, рядом с которым Реджина ведет себя иначе. Тогда это звучало как очередной кусок его сказочной карты. Теперь любое совпадение в Сторибруке приходилось складывать отдельно. Эмма открыла папку. Заявление. Пара фотографий. Отказ от жалобы. Несколько протоколов, написанных слишком ровно. В таких документах обычно оставались следы человека: злость, страх, спешка, ошибки. Здесь все было вычищено до пустоты. — Он сказал, что за ним следят? — спросила она, пробежав глазами первую страницу. — За ним и за Роландом. Машина у дома, потом у школы, потом у лесной дороги. Он был напуган. Роланд тоже. — А потом передумал. — На следующий день. — Сам пришел? — Нет. Бумагу принес Сидни Гласс. Эмма подняла взгляд. — Газетчик? — И человек из мэрии, когда сверху просят. Грэм сказал это тихо, без злости напоказ. Но злость там была. Усталость тоже. — Вы не верите отказу. — Нет. — Почему пришли ко мне? — Потому что вы видите, когда люди врут. — Иногда. — Чаще, чем я. Это прозвучало не как комплимент. Скорее как признание. Грэм не пытался выглядеть умнее, чем был. И это обезоруживало сильнее, чем красивые фразы. Эмма перелистнула протокол. — Отказ писал не Робин. — Почему? — Слишком аккуратно. Слишком канцелярски. Человек, который испугался за ребенка, так не формулирует. Он не пишет «неверно интерпретировал обстоятельства». Он говорит: «Я ошибся» или «Мне показалось». Здесь чужой голос. — Сидни? — Возможно. Или тот, кто диктовал Сидни. Они оба поняли, чье имя осталось между строк. Руби, проходя мимо, замедлилась. Бабушка без слов щелкнула пальцами, и внучка, вздохнув, пошла к другому столику. — Что вы от меня хотите? — спросила Эмма. — Посмотреть документы. Если согласитесь — поговорить с Робином. Неофициально. — Неофициально — это значит без оплаты, без полномочий и с мадам мэр у меня за спиной? — Примерно. — Прекрасный план. — Я не сказал, что он прекрасный. — Тогда зачем? Грэм опустил взгляд на папку. — Потому что я устал делать вид, что все нормально. Вот это было живее. И честнее. Эмма перестала листать бумаги. — Вы не обязаны втягивать меня. — Нет. Но вы уже втянулись. — Я вернула Генри домой. — И остались. — Машина сломана. — Только поэтому? Свон хотела ответить сразу. Не ответила. Грэм не стал давить. Просто сидел напротив, спокойный, внимательный, будто давал ей пространство соврать — и знал, что она сама услышит эту ложь. Это раздражало. — Я посмотрю папку, — сказала она. — Это не делает меня вашим помощником. — Я понял. — Нет, не поняли. Я не буду носить значок. — Я не предлагал значок. — И не буду сидеть в участке под портретом мэра. — У нас нет ее портрета. — Странно. Она выглядит как человек, который бы повесил. Грэм едва заметно улыбнулся, но тут же отвел взгляд к окну. Эмма проследила за ним. На другой стороне улицы, у мэрии, стояла Реджина Миллс. Безупречное пальто, прямая спина, лицо спокойное до холода. Она смотрела на них. Не на закусочную, не на прохожих — на столик, за которым шериф сидел с женщиной из Бостона и передавал ей папку. — Она видела, — сказала Эмма. — Да. — Плохо? — Скорее ожидаемо. — Это не ответ. Грэм перевел взгляд на нее. — Тогда да. Плохо. Реджина развернулась и вошла в мэрию.

***

Через два часа Бабушка Лукас поднялась в комнату Эммы с бумагой в руке. Хозяйка гостиницы не стала изображать вежливость. Просто закрыла за собой дверь и протянула бланк. Свежая печать мэрии бросалась в глаза так нагло, будто сама хотела, чтобы ее заметили. — Проверка страховки, — сказала Лукас. — До выяснения обстоятельств комнаты сдавать нельзя. Эмма прочитала первые строки и подняла глаза. — Именно сегодня. — У мадам мэр хорошее чувство времени. — Вы не обязаны меня выгонять. — Обязана, если не хочу завтра получить еще одну проверку. А потом еще одну. Мэр умеет делать так, чтобы люди сами закрывали двери и называли это своим решением. Свон отложила бумагу. — Я не виню вас. — А зря. Иногда нас всех есть за что винить. Бабушка села на стул у окна. Это выглядело странно: обычно Лукас стояла так, будто не садилась принципиально. — Послушай, милочка. Здесь многие молчат не потому, что им все равно. У людей работа, семьи, долги, страхи. У нее получается давить на все сразу. — Вы ее боитесь? — Я не дура. — Это да или нет? — Это значит: я знаю, на что она способна. Эмма приняла ответ. Он был честнее большинства. — Сколько у меня времени? — До вечера. Внизу можешь оставаться сколько хочешь. Формально стул — не комната. — Спасибо. — Не благодари. Меня это нервирует. … Когда Бабушка ушла, Эмма собрала вещи. Их было немного: куртка, зарядка, таблетки от Вейла, рубашка, которую Руби принесла ей со словами «хватит выглядеть как жертва дорожного знака». Папку Робина она положила отдельно. Красная книга Генри лежала на столе. Мальчик то ли снова забыл ее, то ли оставил специально, уверенный, что Эмма не сможет уехать, держа чужую сказку в руках. Телефон завибрировал. Август. Она сбросила вызов. Через секунду пришло сообщение: «Нашел след Нила. Перезвони». Эмма застыла. … Нил Кэссиди был прошлым, к которому она не возвращалась даже мысленно без необходимости. Парень с улыбкой беглеца, с обещаниями, которым она поверила, потому что очень хотела кому-то верить. После него остались тюрьма, беременность, ребенок, которого она отдала на усыновление, и привычка не ждать, что кто-то останется. Август не имел права искать его. И точно не имел права делать это сейчас, когда у нее под ногами и так трещало все, что она считала устойчивым. Она начала писать: «Не трогай это». Удалила. Набрала: «Зачем?» Удалила и это. В итоге просто убрала телефон в карман, взяла сумку, книгу и спустилась вниз. … В закусочной стало тише, когда она появилась с вещами. Руби быстро отвернулась к стойке. Бабушка сделала вид, что занята кассой. — Я оставлю ключ, — сказала Эмма. — Оставишь, когда уйдешь, — буркнула Лукас. — До вечера ты еще гостья. — Вы нарушаете правила. — До вечера ты еще гостья. И не спорь, пока я добрая.

***

Эмма все же дошла до школы раньше окончания уроков. Она сказала себе, что просто хочет вернуть книгу Генри и попрощаться нормально, без бегства через заднюю дверь и чужих слухов. Это звучало разумно. Почти убедительно. Когда дети начали выбегать на крыльцо, Генри появился одним из последних. Увидел ее — и на секунду обрадовался так открыто, что у Эммы сжалось горло. Потом заметил сумку у ее ног. — Вы уезжаете? — спросил он. Свон не стала врать. — Да. Лицо мальчика изменилось сразу. Радость будто стерли. — Но вы же обещали остаться. — Я обещала не уезжать, пока врач не разрешит. Врач разрешил. Машину почти починили. Мне нужно вернуться в Бостон. — Нет. Вам нужно остаться здесь. — Генри… — Не говорите так. — Как? — Как взрослые говорят, когда уже все решили и просто хотят, чтобы ребенок перестал спорить. Эмма замолчала. Он попал точнее, чем сам понимал. — Я не могу построить жизнь на твоей книге, — сказала она тише. — Это не просто книга. — Для тебя — нет. Я понимаю. — Нет, не понимаете. Если бы понимали, вы бы не уезжали. Он отступил на шаг, прижал красную книгу к груди и посмотрел на нее так, будто Эмма снова закрыла перед ним дверь, которую сама же едва приоткрыла. — Генри, я могу иногда приезжать. Или звонить. Мы что-нибудь придумаем. — Она не разрешит. — Я поговорю с ней. Мальчик усмехнулся — коротко, почти беззвучно. Совсем не по-детски. — Тогда вы правда ничего не поняли. Он развернулся и побежал вниз по улице. — Генри! Эмма сделала шаг за ним, но школьный двор уже заполнили дети, родители, машины. Мэри Маргарет вышла на крыльцо как раз в тот момент, когда мальчик исчез за углом. — Он снова убежал? — спросила учительница, побледнев. — Я найду его, — сказала Свон. Но сначала она пошла к Реджине. … Дом мэра выглядел так же идеально, как и его хозяйка: ровная дорожка, аккуратные кусты, чистые окна, ни одной случайной вещи у двери. Эмма нажала на звонок и ждала, чувствуя, как раздражение смешивается с виной. Генри сбежал из-за нее. Не из-за сказок, не из-за проклятия, не из-за красной книги. Из-за нее. Реджина открыла почти сразу. — Мисс Свон. Не вопрос. Не приветствие. Скорее напоминание, что Эмма стоит на чужом крыльце. — Генри здесь? Мэр чуть приподняла подбородок. — Он должен быть в школе. — Был. Потом ушел. На лице Реджины ничего не изменилось, но рука на дверной ручке сжалась крепче. — Вы опять потеряли моего сына? — Я его не теряла. Он расстроился и убежал. — После разговора с вами. Эмма сдержалась. Едва. — Да. — Тогда, возможно, вам стоит перестать разговаривать с ним. — Я уезжаю. Эти два слова наконец сделали то, чего не сделали ни раздражение, ни тревога: мэр замолчала. — Сегодня, — добавила Свон. — Как только заберу машину. Реджина смотрела на нее несколько секунд, будто проверяла, нет ли подвоха. — Что ж. Впервые за все время нашего знакомства вы говорите что-то разумное. — Не привыкайте. — Не собиралась. Эмма опустила взгляд на мокрую дорожку, потом снова посмотрела на женщину в дверях. — Я хотела попросить вас об одном. — Нет. — Вы даже не знаете, о чем я. — Догадываюсь. — Генри сам меня нашел. И если я просто исчезну, ему будет хуже. — Не вам решать, что для него хуже. — Тогда решите вы. Разрешите мне звонить ему. Иногда. Или приезжать. Не тайком. Не за вашей спиной. Реджина усмехнулась без улыбки. — Вы правда думаете, что можете появиться на три дня, перевернуть ему жизнь, а потом попросить расписание посещений? — Я думаю, он заслуживает не проснуться завтра с ощущением, что я его бросила. — Вы уже сделали это десять лет назад. Удар был ожидаемый. Все равно попал. Эмма сглотнула. — Да. Сделала. — Тогда почему сейчас должно быть иначе? — Потому что сейчас я знаю его имя. Мэр отвела взгляд первой. Ненадолго, но Эмма заметила. В этом коротком движении было не согласие. Скорее усталость от того, что чужая правда вдруг оказалась не такой удобной, как хотелось. — Я подумаю, — сказала Реджина наконец. — Это все, о чем я прошу. — Нет, мисс Свон. Вы просите гораздо больше. Просто пока делаете вид, что не понимаете. Она отошла от двери. — Проходите. Эмма вошла в дом, где пахло полиролью, яблоками и чем-то сладким из духовки. На кухне стоял противень. Хозяйка дома двигалась спокойно, почти буднично: достала прихватку, переложила на тарелку золотистый яблочный турновер и только потом снова посмотрела на гостью. — Я подумаю, — сказала она. — Это значит «нет»? — Это значит, что я подумаю. Для Реджины это уже было почти уступкой. Свон кивнула. — Спасибо. — Не благодарите раньше времени. Мэр завернула турновер в бумагу и положила в небольшую коробку. — Возьмите. В дорогу. Эмма посмотрела на коробку. — Вы серьезно? — Это просто выпечка, мисс Свон. Не все в этом городе — ловушка. Фраза прозвучала ровно. Слишком ровно. Но Эмма устала от подозрений, от чужих намеков, от собственной головы, которая после трех дней в Сторибруке пыталась видеть угрозу в каждой чашке и каждом слове. Она взяла коробку. — Если Генри вернется… — Я сообщу шерифу, — перебила Реджина. — А вам лучше ехать, пока вы снова не передумали. Эмма уже была у двери, когда снаружи послышались быстрые шаги. Дверь распахнулась. На пороге стоял Генри — раскрасневшийся, запыхавшийся, с мокрыми от дождя волосами. Он увидел Эмму, потом коробку в ее руках. И побледнел. — Нет, — прошептал мальчик. Реджина резко обернулась. — Генри, где ты был? Он не смотрел на нее. — Не ешьте это. — Генри, — устало сказала Эмма. — Не сейчас. — Это от нее? — Это турновер. — Яблочный? Реджина сделала шаг к сыну. — Хватит. — Нет. Нет, я знаю, что это. Это как в книге. Злая Королева дала Белоснежке отравленное яблоко, а теперь дает его вам. Не потому что вы уезжаете. Потому что пока вы живы, вы можете разрушить проклятие. — Генри Миллс, немедленно прекрати. — Вы не верите, — сказал мальчик Эмме. Голос сорвался. — Вы все равно не верите. Свон поставила коробку на ближайший столик. — Я верю, что тебе страшно. — Это не то же самое. — Знаю. — Нет. Не знаете. Он подошел к столу. Эмма поняла слишком поздно. — Генри, не надо. Мальчик схватил турновер. — Если это просто выпечка, ничего не случится. — Положи, — сказала Реджина. И впервые ее голос дрогнул. Генри посмотрел на Эмму. — Поверьте мне. И откусил. … Сначала ничего не произошло. Одна секунда. Две. Три. Эмма видела, как Реджина застыла у кухонного стола, как исчезла вся ее холодная уверенность, как лицо женщины стало пустым от ужаса. Потом Генри пошатнулся. — Генри! Свон успела подхватить его первой. Мальчик обмяк у нее в руках, слишком быстро, слишком страшно. Реджина бросилась к ним, уже не мэр, не женщина с железной выдержкой, а мать, у которой на глазах падает ребенок. — Что ты сделал? — выдохнула она. — Генри, нет. Нет, нет, нет… — Звоните в скорую! — крикнула Эмма. Реджина стояла рядом на коленях, дрожащими руками касаясь лица сына. — Генри, посмотри на меня. Слышишь? Генри. Он не отвечал. Эмма проверила пульс. Слабый. Почти ускользающий. В этот момент все доводы, которыми она держалась последние дни, рассыпались. Не было нормального объяснения. Не было удобной версии. Был мальчик, который предупреждал ее снова и снова. И был яблочный турновер, испеченный женщиной, которая теперь сама смотрела на сына так, будто мир кончился. — Что вы туда положили? — спросила Свон тихо. Реджина подняла на нее глаза. — Ничего. — Что. Вы. Туда. Положили? — Ничего! — сорвалась Реджина. — Это было не для него. Тишина ударила сильнее крика. Реджина поняла, что сказала, слишком поздно. Эмма смотрела на нее, не моргая. Вдалеке уже выла сирена. … Дверь распахнулась. Грэм ворвался в дом почти одновременно с фельдшерами. Видимо, Реджина успела набрать шерифа сразу после скорой. Он остановился на секунду, увидев Генри на полу, Эмму рядом с ним и побледневшую хозяйку дома на коленях у головы сына. — Что случилось? Свон подняла глаза. — Турновер. Она принесла его мне. Грэм посмотрел на коробку, потом на мальчика. Фельдшеры уже работали: вопросы, носилки, быстрые руки, кислородная маска. Эмма не хотела отпускать Генри. Ей пришлось заставить себя разжать пальцы, потому что если она не отпустит, ему не помогут. Когда мальчика подняли, его рука безвольно свесилась с носилок. Свон смотрела на нее, пока Грэм не встал перед ней. — Эмма. Она не сразу поняла, что он зовет ее по имени. — Я должен поговорить с мэром. Слово вернуло ей воздух. И ярость. Эмма медленно поднялась. На полу лежала раскрытая книга, рядом — крошки теста. На столике стояла коробка с оставшейся частью турновера. — Сообщить — мало, — сказала она. — Я понимаю, что ты сейчас… — Нет, не понимаешь. Голос вышел низким, ровным. Опасно ровным. Грэм замолчал. — Она принесла это мне, — сказала Свон. — Она хотела, чтобы я съела и уехала. Или просто исчезла. Генри понял раньше меня. — Мы пока не знаем… — Я знаю достаточно. Он боялся. Он предупреждал. А я снова сказала себе, что у всего есть нормальное объяснение. Шериф смотрел на нее тяжело. Не спорил. Но и не мог сразу согласиться с тем, что все они боялись произнести вслух. Снаружи завыла сирена. Скорая увозила Генри Миллса по главной улице, мимо витрин, мимо мэрии, мимо башни, где часы продолжали идти. Эмма смотрела вслед машине и впервые с момента приезда не думала о Бостоне. Не о работе, не о разбитой машине, не об Августе, не о Ниле. Только о Генри. О его руке, соскользнувшей с носилок. О его голосе: «Поверьте мне». Красная книга лежала на полу, раскрытая на странице с Белоснежкой и яблоком. Свон подняла ее сама. Пальцы дрожали, но голос, когда она заговорила, прозвучал твердо. — Я остаюсь. Никто не ответил. И не нужно было. Если Генри не проснется, Эмма разберет эту историю до конца. С Реджиной. С Голдом. С Августом. С каждым, кто знал и молчал. С магией или без.