Обмани меня, если веришь в сказки.

Скорая ехала слишком быстро и все равно недостаточно быстро. Эмма сидела рядом с носилками, прижавшись плечом к холодной стенке машины, и не сводила глаз с Генри. Белая кислородная маска закрывала половину его лица, ремни удерживали тонкое тело на месте, фельдшер что-то говорил в рацию, но слова распадались на отдельные звуки: давление, пульс, реакция, токсин, подготовить Вейла. Все это звучало правильно, профессионально, почти спокойно. И именно поэтому хотелось закричать. Мальчик не шевелился. Не морщился, не пытался спорить, не открывал глаза, чтобы снова сказать, что она ничего не понимает. Еще час назад он стоял перед школой с красной книгой в руках, злой, обиженный, живой до невозможности. Теперь его пальцы лежали неподвижно на краю носилок, и Эмма смотрела на них так, будто если отвернется хотя бы на секунду, он исчезнет окончательно. Напротив, у другой стенки, сидела Реджина. Мэр держалась прямо, как всегда, но это была уже не та идеальная неподвижность, которой она пользовалась вместо брони. Сейчас женщина будто просто не знала, что делать с телом: пальцы дрожали, губы побелели, взгляд то цеплялся за сына, то срывался к Эмме. Ни одна из них не говорила. Слова закончились в доме мэра, когда Генри упал, а сирена разрезала тишину улицы. На очередном повороте машину тряхнуло. Реджина машинально потянулась к мальчику, но фельдшер коротко остановил ее рукой. — Мэм, пожалуйста, не мешайте. Брюнетка отдернула ладонь так, будто ее ударили. Эмма это увидела. Увидела и ненавидела себя за то, что первой мыслью была не жалость. Злость стояла в горле тяжелым, горячим комом. Она смотрела на женщину напротив и видела не только мать, у которой умирает сын. Видела человека, который испек турновер, завернул его в бумагу, вложил в коробку и протянул ей с ровным лицом. «Это было не для него». Фраза повторялась в голове снова и снова. Не признание — нет. Не достаточно для суда, не достаточно для протокола, не достаточно для нормального мира, где люди умирают от яда, а не от сказок. Но достаточно для Эммы. Свон наклонилась вперед. — Что было в турновере? Реджина медленно подняла глаза. — Я уже сказала. Ничего. — Вы сказали, что это было не для него. Мэр побледнела еще сильнее. — Я была в шоке. — Я тоже. Но почему-то не начала говорить странные вещи про выпечку. — Сейчас не время. — Для вашего сына время, кажется, заканчивается. Фельдшер бросил на них быстрый взгляд, но вмешиваться не стал. Скорая снова взвыла сиреной, обгоняя чью-то машину на мокрой дороге. Реджина подалась вперед, и на секунду в ее лице вернулось что-то прежнее — лед, власть, приказ. — Не смейте использовать его против меня. — Это вы его использовали, — сказала Эмма тихо. — Против меня. Против того, что он пытался доказать. Против собственного страха. — Вы ничего не знаете. — Тогда объясните. Брюнетка открыла рот, но не произнесла ни слова. И для женщины, которая всегда находила, куда ударить, это молчание было красноречивее любой истерики. … Двери скорой распахнулись резко. Свет приемного покоя ударил по глазам. Носилки покатили внутрь, белые халаты, голоса, руки, быстрые указания — все смешалось в одну стерильную, яркую суету. Доктор Вейл появился почти сразу, еще на ходу надевая перчатки. — Что он ел? Пил? Лекарства, аллергии — что-нибудь? — Яблочный турновер, — ответила Эмма, не успев подумать, насколько безумно это звучит. Врач поднял на нее глаза. — Только его? — Мы не знаем. — Тогда принесите остатки. Сейчас. Грэм возник за их спинами, запыхавшийся, с той самой коробкой в руках. Шериф выглядел так, будто успел проделать путь от дома мэра до больницы на одной злости. Он передал коробку медсестре, но взгляд не отрывал от Генри. — Я привез. — В лабораторию, — бросил Вейл. — Быстро. Носилки увезли за двери. Реджина рванулась следом, но врач остановил ее. — Ждите здесь. — Я его мать. — Именно поэтому вы сейчас будете мешать. — Доктор… — Мэр, — Вейл посмотрел на нее жестко, без привычной раздраженной иронии. — Я сказал ждать. Двери закрылись. … И вот тогда тишина ударила по-настоящему. В коридоре больницы было слишком светло. Слишком чисто. Пахло антисептиком, пластиком и чем-то металлическим от медицинских инструментов. Эмма стояла возле стены и не могла заставить себя сесть. Тело после аварии болело, голова снова начала гудеть, но боль была почти полезной: она удерживала на месте, не давала рассыпаться. Реджина села первой. Не потому, что успокоилась. Ноги просто перестали держать. Женщина опустилась на стул, сцепила руки так сильно, что костяшки пальцев побелели, и уставилась на закрытые двери. Грэм остался стоять между ними, как человек, который понимает: одно неверное слово — и коридор превратится в поле боя. — Я должен задать вопросы, — сказал он наконец. Мэр даже не посмотрела на него. — Не сейчас. — Сейчас ребенок в реанимации после того, как съел то, что вы дали Эмме. — Я дала это не ему. Слова сорвались снова, и Реджина тут же закрыла глаза. Поздно. Эмма сделала шаг вперед. — Вы слышали? — спросила она шерифа. — Эмма… — Нет. Вы слышали. Хамберт не ответил сразу. Его лицо стало тяжелым. Слишком много в нем было привязанности к мальчику, слишком много старой привычки подчиняться мэру и слишком много новых сомнений, которые Свон уже успела в нем разбудить. — Я слышал, — сказал он. Реджина резко поднялась. — Вы оба сошли с ума. Он мой сын. — Тогда скажите правду, — потребовала Эмма. — Я сказала: не знаю. — Нет. Вы сказали: «это было не для него». — Я была не в себе. — Возможно. Но обычно именно тогда люди и проговариваются. Брюнетка замерла. В этом было что-то из рабоыты в Booth Group: не сказка, не магия, не пророчество, а мышцы, микродвижения, паузы, дыхание. Эмма цеплялась за это, как за последнюю нормальную вещь в ненормальном дне. — Когда вы сказали «ничего», вы посмотрели влево вниз, — продолжила она. — Не на Генри. Не на врача. Вниз. Потом сжали пальцы. Это не пустая фраза. Это контроль. Вы знали, что там что-то было. — Хватит. — А когда сказали, что это было не для него, вы испугались не потому, что он съел турновер. Вы испугались, потому что сказали правду. Реджина шагнула к ней так резко, что Грэм поставил руку между ними. — Мэр. — Уберите руку, шериф. — Нет. Это маленькое слово изменило воздух в коридоре. Женщина в темном пальто посмотрела на него так, словно впервые увидела перед собой не своего подчиненного, не человека, которого можно позвать, отослать, использовать, а мужчину, который сделал выбор. Хамберт сам, кажется, понял это одновременно с ней. Пальцы на его ремне дрогнули, но руку он не опустил. — Ты правда выбираешь ее? — спросила Реджина тихо. — Я выбираю Генри. На лице мэра что-то дрогнуло — быстро, почти незаметно. Не обида. Скорее злость от того, что Грэм впервые не отошел в сторону, когда она этого ждала. — Тогда делайте свою работу, шериф. — Я ее и делаю. — Нет. Вы стоите здесь и слушаете ее обвинения. — Потому что мальчик лежит за этой дверью после турновера, который вы дали Эмме. Эмма ждала взрыва. Крика. Угрозы. Но Реджина только отвернулась к дверям, за которыми врачи боролись за ее сына, и вдруг стала очень маленькой на фоне белой стены. … Через стеклянные двери в коридор вошла Мэри Маргарет Бланшар. За ней — несколько жителей, остановившихся дальше, не решаясь подойти. Учительница, обычно мягкая до осторожности, сейчас была белая как мел. Она увидела Эмму, Грэма, мэра и сразу поняла, что спрашивать «как он» бессмысленно. — Генри? — все-таки прошептала она. — Вейл с ним, — ответил шериф. Мэри Маргарет прижала ладонь к губам. В ее глазах было слишком много боли для школьной учительницы, которая просто переживает за ученика. Эмма заметила это автоматически и тут же возненавидела свою привычку анализировать. Сейчас ей не нужны были новые тайны. Ей нужен был живой мальчик. — Утром он был у меня, — сказала Бланшар тихо. — Спрашивал, можно ли заставить взрослого поверить, если тот уже решил не верить. Я подумала, он снова про свою книгу… сказала, что иногда людям нужно время. — Мэри Маргарет… — Нет, — перебила Эмма, не глядя на шерифа. — У него времени как раз и не было. Все замолчали. Свон отвернулась. Она не хотела, чтобы кто-то видел ее лицо. Не хотела, чтобы мэр увидела, как сильно попала эта правда. Генри понял. Предупреждал. Просил. А она снова и снова переводила сказку на язык психологии, страха, семейной травмы, детского воображения. Так было проще. Так было безопаснее. И вот теперь он лежал за закрытой дверью, потому что решил доказать ей невозможное собственным телом. Август позвонил в самый неподходящий момент. Экран телефона вспыхнул в руке. «Бут». Эмма хотела сбросить, но что-то — злость, отчаяние, необходимость хоть на кого-то направить удар — заставило ответить. — Не сейчас. — Эмма, я видел новости по местному каналу. Генри… — Ты знал? На другом конце повисла тишина. — Что? — Не играй со мной, Август. Ты знал, кто он. Знал, кто я. Знал про Сторибрук. Знал про Нила. Что еще ты знал? Грэм посмотрел на нее. Мэри Маргарет тоже. Реджина не обернулась, но плечи напряглись. — Я пытался помочь, — сказал партнер Booth Group слишком тихо. — Не тот ответ. — Я не мог заставить тебя поверить. — Генри пытался. Смотри, чем закончилось. — Эмма… — Не смей больше решать за меня, — перебила она. — Ни с Нилом, ни с Генри, ни с этим городом. Если ты правда хочешь помочь — говори правду. Сейчас. Всю. Она отключилась, не дожидаясь ответа. Руки тряслись. Не от страха только. От ярости тоже. На Августа, на Реджину, на себя, на весь этот город, где каждый словно держал кусок чужой правды и молчал, пока ребенок не упал замертво. … Часы в коридоре больницы показывали время обычное, земное, без всяких проклятий. Минутная стрелка двигалась. Люди ждали. Кто-то принес воду. Кто-то шептался у автоматов. Грэм ушел на пару минут, чтобы поговорить с фельдшерами и забрать предварительный отчет, но быстро вернулся. Мэри Маргарет сидела рядом с Эммой, не задавая вопросов. Реджина стояла у двери, будто если отойдет, Вейл выйдет с плохими новостями именно в этот момент. Когда врач наконец появился, все поднялись одновременно. Доктор Вейл выглядел старше, чем несколько часов назад. Маска висела на шее, на перчатках остались следы антисептика, лицо было слишком закрытым. Врачи часто так смотрели перед тем, как произнести слова, после которых жизнь делится на до и после. — Он жив? — спросила Реджина. Вейл ответил не сразу. — Мы сделали все, что могли. Эмма почувствовала, как пол уходит из-под ног. — Что значит «сделали»? — Его состояние критическое. Реакции на препараты нет. Анализы не показывают обычного токсина. Сердечная активность… — врач запнулся, будто сам не мог принять то, что видел. — Она нестабильна. Почти отсутствует. — Почти? — Голос мэра стал тонким. — Я не могу объяснить это медицински. — Тогда объясните как-нибудь еще! — сорвалась Реджина. Вейл посмотрел на нее устало. — Я врач. Не волшебник. Слово повисло в коридоре, и по лицам людей прошла странная, почти болезненная реакция. Мэри Маргарет вздрогнула. Грэм нахмурился, будто в голове мелькнула мысль и тут же исчезла. Реджина побледнела. Эмма вцепилась в край стула. — Можно к нему? — По одному, — сказал Вейл. — И недолго. — Я первая, — заявила мэр. Свон уже открыла рот, но Грэм тихо сказал: — Она его мать. Эмма посмотрела на шерифа так, что тот не стал добавлять ни слова. Но он был прав. Какая бы злость ни кипела внутри, Реджина имела право войти первой. Женщина в темном пальто прошла мимо них, не глядя ни на кого, и исчезла за дверью. … Палата за стеклом казалась слишком белой. Генри лежал на кровати, маленький среди проводов и трубок, и аппараты вокруг него работали так тихо, что коридор слышал каждый сигнал. Реджина остановилась у постели. Сначала просто смотрела. Потом села рядом и взяла сына за руку. Эмма не слышала слов через закрытую дверь, но видела губы. «Генри». «Мой мальчик». «Пожалуйста». Никакой мэрии, никакой власти, никакой Злой Королевы из книги. Только мать, у которой забрали воздух. Реджина наклонилась и поцеловала сына в лоб. Ничего не произошло. Аппарат пискнул ровно так же, как прежде. Свет не изменился. Мальчик не пошевелился. Женщина застыла у кровати, будто не сразу поняла, что мир не ответил ей. Потом поцеловала еще раз — в висок, в щеку, в ладонь. Быстро, отчаянно, почти зло. Ничего. Эмма смотрела через стекло, и злость внутри начала меняться. Не исчезать — нет. Но рядом с ней появилось что-то тяжелое, почти невыносимое. Реджина любила Генри. Это не отменяло того, что сделала. Не оправдывало. Не стирало. Но делало происходящее страшнее: любовь не спасла его. Дверь открылась. Мэр вышла не сразу. Сначала выпрямилась, поправила пальто дрожащими руками, будто пыталась заново собрать себя по швам. Потом повернулась к врачу. — Делайте что-нибудь. — Мэр… — Не смейте стоять здесь и говорить мне, что это все. Вейл молчал. И по этому молчанию Эмма поняла раньше, чем услышала. Врач вошел обратно в палату. Медсестра рядом с ним опустила глаза. Они говорили тихо, слишком тихо. Потом Вейл отключил один аппарат. Второй. Снял часть датчиков, оставив только то, что уже ничего не меняло. — Что он делает? — спросила Эмма. Грэм не ответил. — Что он делает?! Реджина бросилась к двери, но шериф успел удержать ее за плечи. — Нет, — выдохнула мэр. — Нет. Генри! Нет! Вейл вышел через минуту. Лицо врача было серым. — Мне очень жаль. Мэри Маргарет закрыла рот рукой. В коридоре кто-то всхлипнул. Реджина ударила Вейла по груди обеими руками, не сильно даже — бессильно, почти слепо. — Верните его. Верните моего сына. — Я не могу. — Не говорите мне этого! Эмма стояла неподвижно. Слова не доходили. «Мне очень жаль» — так говорят, когда все закончено. Когда можно звонить родственникам, подписывать бумаги, выбирать гроб. Но Генри не мог быть закончен. Он слишком громко спорил. Слишком упрямо верил. Слишком недавно смотрел на нее и просил: «Поверьте мне». Она прошла мимо Вейла. Кажется, кто-то окликнул ее. Может, Грэм. Может, Мэри Маргарет. Свон не остановилась. В палате было тихо. Больничная тишина не похожа на обычную. В ней всегда остается эхо аппаратов, шагов, чужого дыхания. Сейчас это эхо казалось почти неприличным. Генри лежал неподвижно, лицо под бледным светом стало совсем детским. Без упрямства. Без обиды. Просто ребенок, которому никто не поверил вовремя. Эмма подошла к кровати. Села на край стула, который еще хранил следы Реджининого присутствия, и взяла мальчика за руку. Пальцы были теплыми. Или ей хотелось так думать. — Привет, — сказала она хрипло. — Я знаю. Дурацкое начало. За стеклом кто-то двигался, но палата будто отдалилась от всего мира. — Ты был прав, — продолжила блондинка. — Насчет книги. Насчет проклятия. Насчет… всего. Я не знаю, как это работает. Не знаю, кто здесь кто. Не знаю, почему я должна быть какой-то Спасительницей, когда я даже одного мальчика не смогла защитить. Голос сорвался. Она сжала его ладонь осторожнее. — Я всю жизнь думала, что если не верить ни во что хорошее, то не будет больно, когда оно исчезнет. Умная стратегия, да? Очень взрослая. Только ты пришел ко мне в день рождения, попросил сок, рассказал про сказки и посмотрел так, будто я уже была твоей семьей. А я… я испугалась. Свон наклонилась ближе. Слезы мешали видеть, но она больше не пыталась их удерживать. — Я испугалась тебя, Генри. Не потому что ты чужой. Потому что ты не чужой. Я почувствовала это сразу и сделала вид, что нет. Прости. За дверью Реджина плакала. Тихо, надломленно, почти беззвучно. Эмма слышала и все равно не могла обернуться. — Я не знаю, слышишь ли ты меня. Не знаю, достаточно ли этого. Но я останусь. Слышишь? Я остаюсь. И если ты откроешь глаза, я больше не буду делать вид, что это просто книга. Я попробую поверить. По-настоящему. Она провела ладонью по его волосам. Так осторожно, будто мальчик мог разбиться от прикосновения. — Я люблю тебя, Генри. Слова вышли не громко. Не торжественно. Почти удивленно — как правда, которую она долго носила в себе, не зная имени. Эмма наклонилась и поцеловала его в лоб. На мгновение ничего не случилось. … А потом воздух вспыхнул. Не светом ламп. Не электричеством. Чем-то теплым, ярким, невозможным. От кровати разошлась волна — радужная, живая, как дыхание после долгого сна. Она прошла сквозь Эмму, через стены палаты, коридор, больницу, улицы, мэрию, закусочную, дома с закрытыми шторами и витрины, за которыми люди еще секунду назад просто ждали плохих новостей. Стекла задрожали. Лампы мигнули. Где-то вдалеке пробили часы. Эмма отшатнулась, но не выпустила руку Генри. … За стеклом люди хватались за головы. Мэри Маргарет вскрикнула и согнулась пополам, будто в нее ударила боль, которую нельзя было увидеть. Грэм упал на колено, стиснув зубы, и на его лице в одну секунду сменились растерянность, ужас, узнавание. Вейл выронил планшет. Медсестра заплакала, не понимая почему. Реджина схватилась за дверной косяк и смотрела на волну так, будто знала ее всю жизнь и все равно боялась. Воспоминания возвращались не мягко. Они врывались — резко, болезненно, без предупреждения. Люди хватались за головы, за стены, за чужие руки, будто кто-то разом сорвал с них кожу чужой жизни и вернул настоящую. Эмма не понимала, что происходит. Не могла понять. Еще минуту назад она заставила себя поверить только в одно: Генри был прав, а проклятие существовало. Но поверить в проклятие — не значит сразу принять, что вокруг нее десятки людей вспоминают другую жизнь, другие имена, замки, войны, потери и любовь, о которой она ничего не знала. Кто-то в коридоре закричал. Кто-то прошептал чужое имя. Мэри Маргарет подняла голову — и в ее глазах уже не было только учительницы Бланшар. Там была Белоснежка: женщина, у которой отняли королевство, мужа и новорожденную дочь. Воспоминание ударило ее так сильно, что она пошатнулась, схватилась за стену и посмотрела прямо на Эмму. Не на Спасительницу. Не на чужую женщину из Бостона. На ребенка, которого когда-то положила в шкаф-дерево и отправила прочь, чтобы спасти. — Эмма, — выдохнула она. Голос сорвался. — Моя девочка… Свон застыла. Слова долетели до нее, но не сложились в смысл. Мэри Маргарет смотрела так, будто знала ее всю жизнь, будто за одну секунду прожила боль двадцати восьми лет разлуки. А Эмма помнила только больницу, Бостон, тюрьму, Августа, Нила, одинокие дни рождения и мальчика на пороге. Никакой Белоснежки. Никакого Принца. Никакого Зачарованного леса. … Где-то в другом конце больницы мужчина выкрикнул имя Мэри Маргарет — не это, другое, настоящее. Учительница дернулась на звук, но не сразу побежала к нему. Она все еще смотрела на Эмму, будто боялась моргнуть и снова потерять дочь. Грэм поднялся медленно. Он смотрел на свои руки, потом на Реджину, потом на женщину из Бостона. В его лице было слишком много боли. — Мое сердце, — сказал он почти беззвучно. Мэр услышала. Побледнела. А Эмма не получила ничего. Ни замков. Ни лесов. Ни другой жизни. Ни имени, спрятанного под кожей. Волна прошла через нее, оставив тепло, слезы и мальчика под ладонью, но не принесла воспоминаний. Вокруг люди вспоминали, кем были. Она — нет. И от этого все происходящее стало еще страшнее: другие плакали от возвращенной правды, а Свон стояла среди них единственной, кто видел только чужую боль и не понимал, как в нее вписана. — Почему я ничего не помню? — прошептала она. Мэри Маргарет сделала к ней шаг, но остановилась, словно боялась спугнуть. На ее лице были узнавание, любовь и ужас от того, что дочь смотрит на нее как на почти незнакомую женщину. Ответа не было. … Зато под ее пальцами дрогнула маленькая рука. Эмма резко повернулась. Генри вдохнул. Сначала тихо, с трудом. Потом глубже. Ресницы дрогнули, веки поднялись, и мальчик посмотрел на нее мутным, но живым взглядом. — Я знал, — прошептал он. Свон издала звук, похожий одновременно на смех и рыдание, и наклонилась к нему, прижимая его руку к губам. — Никогда больше так не делай. — Ты поверила? Она закрыла глаза. — Да. — Правда? Эмма посмотрела на него. Вокруг все рушилось и возвращалось на места одновременно: люди вспоминали, мэр теряла власть над молчанием, Белоснежка стояла в нескольких шагах и не решалась подойти к собственной дочери, шериф смотрел так, будто ему вернули сердце слишком поздно. А в центре всего этого Генри лежал живой и ждал ответа. — Правда, — сказала она. — Я поверила. Мальчик слабо улыбнулся. Реджина вошла в палату неуверенно. Это было страннее всего: мэр Сторибрука, Злая Королева из книги, женщина, перед которой люди привыкли отводить взгляд, стояла у двери и боялась подойти к собственному сыну. — Генри… Он посмотрел на нее. Улыбка исчезла не совсем, но стала осторожной. — Мама. Одно слово — и брюнетка закрыла глаза, будто получила и прощение, и приговор сразу. Эмма встала, не отпуская руку мальчика до последней секунды. Между ней и Реджиной снова прошла трещина, только теперь по обе стороны стояли не просто две женщины, спорящие за ребенка. Одна только что сломала проклятие. Другая вспомнила, зачем его наложила. — Это еще не конец, — сказала Свон тихо. Реджина посмотрела на нее. В глазах мэра больше не было прежней уверенности. Там были память, страх и ненависть, которой пришлось уступить место чему-то гораздо опаснее — последствиям. — Нет, — ответила она. — Теперь все только начинается. … В коридоре кто-то произнес имя Румпельштильцхена. Где-то заплакала Бэлль, вспоминая темницу и золотые стены. Дэвид добрался до палаты и остановился рядом с Мэри Маргарет; они нашли друг друга взглядами, но оба почти сразу посмотрели на Эмму. Для них она уже была дочерью. Для нее они все еще оставались людьми, которых она знала всего несколько дней. Грэм стоял у двери, будто пытался понять, кому теперь принадлежит его сердце — ему самому или женщине, которая когда-то его вырвала. Эмма смотрела на Генри. Воспоминания не вернулись. Она не помнила ни шкафа-дерева, ни плача Белоснежки, ни рук Принца, который отправлял ее в другой мир. Не помнила, потому что была младенцем, когда все это случилось, или потому что проклятие обошло ее иначе — Эмма не знала. Она знала только свою жизнь: тюрьму, одиночество, Бостон, Booth Group, маленькую квартиру и одинокое пирожное на день рождения. А теперь рядом стояли люди, которые смотрели на нее как на потерянную дочь, и эта правда была почти страшнее магии. Она не знала, как жить с этим. Но впервые за много лет не собиралась бежать от незнания.

***

За окнами больницы Сторибрук просыпался уже по-настоящему. Не город как живое существо — люди. Пекарь вспоминал, что был карликом. Водитель автобуса хватался за голову, произнося имя старого короля. Бабушка Лукас стояла посреди закусочной, вспоминая красный плащ, волчий вой и внучку, которую когда-то пыталась спасти. Мистер Голд, где-то в своей лавке, наверняка улыбался так, будто все шло ровно по сделке. А Эмма Свон стояла в больничной палате рядом с сыном и понимала только одно: она разрушила проклятие, но правду еще только предстояло пережить.