Обмани меня, если веришь в сказки.

Первым вернулся запах. Не воспоминания, не мысли, не понимание, где она находится, — запах. Резкий больничный антисептик, влажная ткань, пластик, лекарственная горечь в воздухе. Потом пришел звук: ровное попискивание аппарата где-то справа, приглушенные голоса за дверью, скрип колесиков в коридоре. И только после этого тело решило напомнить о себе — висок отозвался тупой болью, плечо заныло, ребра неприятно стянуло при вдохе. Эмма Свон открыла глаза. … Над головой расплывался больничный потолок — тусклый, неровный, с прямоугольниками ламп, от которых резало глаза. Несколько секунд она просто смотрела вверх, пытаясь собрать реальность по кускам. Машина. Дорога. Дождь. Белый волк в свете фар. Указатель «Добро пожаловать в Сторибрук», который стремительно приближался к лобовому стеклу. Она попыталась сесть — и что-то резко дернуло запястье. Металл звякнул о перекладину койки. Свон медленно повернула голову. Правая рука была прикована наручником к быльцу больничной кровати. Несколько секунд женщина просто смотрела на это. Потом закрыла глаза, глубоко вдохнула и открыла снова. Наручник никуда не исчез. — Конечно, — хрипло сказала она. — Потому что обычное утро было бы слишком скучно. Горло саднило. Голос звучал так, будто она спорила всю ночь, проиграла спор и все равно собиралась подать апелляцию. … Дверь палаты открылась. На пороге появился мужчина в форме шерифа. Высокий, темноволосый, с внимательным лицом и стаканом воды в руке. На вид — спокойный. Не самоуверенный, как многие люди с жетоном, не грубый, не усталый до равнодушия. Скорее настороженный. Будто он вошел в комнату к человеку, который уже успел стать проблемой, но пока не решил, насколько большой. Эмма узнала его не сразу. Вернее, узнала неправильно. Не глазами, не разумом, не памятью после аварии. Внутри дернулось странное ощущение — почти узнавание, но без образа. Как бывает с песней, слова которой забыты, а мелодия все равно цепляется за нервы. Это ей не понравилось. — Мисс Свон, — сказал он. — Вы пришли в себя. — А вы, видимо, тот, кто решил, что наручники помогут моему выздоровлению. Уголок его рта едва заметно дернулся. — Грэм Хамберт. Шериф. — Снимите. Он вошел и поставил воду на тумбу. — Вы ночью въехали в городской знак, потеряли сознание, а когда вас пытались переложить на каталку, ударили санитара. — Не помню. — Он запомнил. — Значит, у него был насыщенный вечер. Наручники. Грэм посмотрел на ее запястье, потом обратно на нее. — Доктор хотел, чтобы вы сначала окончательно пришли в себя. — Я пришла. Я раздражена. Это мой обычный уровень сознания. Шериф достал ключи. Когда он наклонился, чтобы открыть браслет, Свон уловила запах дождя и леса — странный, живой запах, совершенно неуместный в больничной палате. Металл щелкнул, рука освободилась. Эмма потерла кожу, где осталась красная полоса. — Спасибо. — Пожалуйста. Он сказал это просто, без победного тона, и почему-то от этого ей стало еще подозрительнее. — Что с моей машиной? — В мастерской. — Насколько плохо? — Знак выглядит лучше. Свон закрыла глаза. — Прекрасно. — Вы говорили, что на дороге был волк. В памяти снова вспыхнул белый силуэт. Большой, неподвижный, слишком спокойный для дикого зверя перед летящей машиной. — Он и был. — Белый? Эмма посмотрела на него внимательнее. — Я это уже говорила? Грэм выдержал паузу на долю секунды дольше обычного. — В скорой. Кажется. Не ложь. Но и не вся правда. В этом городе, похоже, все умели не договаривать так, будто это местный диалект. — У вас здесь часто белые волки бросаются под колеса? — Волки вообще редко подходят к дороге. — Этот не бросался. Он стоял. Шериф ничего не ответил. Взгляд на мгновение ушел в сторону — туда, где за жалюзи виднелась полоска серого неба. Лицо осталось спокойным, но пальцы на папке сжались. Эмма отметила это машинально. — Вы его боитесь? — Волка? — Вопрос был несложный. — Я его не видел. — Тоже не ответ. На этот раз Хамберт почти улыбнулся. — Генри говорил, вы так делаете. — Генри говорил слишком много. — Он обычно так и делает, когда ему важно, чтобы его услышали. В его голосе не было насмешки. Только теплота. Настоящая. Эмма не ожидала ее услышать от местного шерифа, связанного с Реджиной Миллс, и тем более не ожидала, что ей станет от этого не по себе. — Где он? — Дома. Реджина забрала его ночью, когда убедилась, что вы живы. — Как мило с ее стороны. — Она испугалась. — Злость у нее получается убедительнее. — Да, — тихо сказал Грэм. — Это она умеет. Эмма посмотрела на него. При имени мэра в лице мужчины появлялась сложная тень: не страх, не раздражение, не просто усталость. Что-то личное. Слишком личное для «мэр и шериф». — Вы с ней близки. Он поднял взгляд. — Она мэр. Я шериф. — Это должности. Я спросила не об этом. — В Сторибруке все знают друг друга. — А это уход от ответа. … Дверь палаты снова открылась, не дав Грэму ничего сказать. Вошел врач в белом халате — темные волосы, уверенная походка, лицо человека, который и без того провел утро не идеально, а теперь вынужден объяснять пациентке очевидное. — Мисс Свон, я доктор Вейл. Как голова? — Прикована к телу. Уже лучше, чем рука пять минут назад. Вейл посмотрел на шерифа. — Вы сняли наручники. — Она пришла в себя. — Она уже спорит. Это не совсем одно и то же. — Я здесь, — напомнила Эмма. — Да, и судя по вашим показателям, останетесь здесь еще несколько часов. У вас сотрясение, ушиб плеча, поверхностные порезы. Никаких дальних поездок минимум двое суток. — Двое суток? — Хотите трое? — Хочу уехать. — Это не диагноз. Свон медленно вдохнула. Доктор, к сожалению, был из тех людей, которых трудно сдвинуть давлением. Плохо. — Я могу подписать отказ. — Можете. Но если после этого вас снова найдут без сознания у городской границы, я лично попрошу шерифа вернуть наручники. Грэм кашлянул, скрывая смешок. Эмма бросила на него взгляд. — Вам весело? — Немного. — Запомню. Вейл сделал пометку в планшете. — До вечера — наблюдение. Потом можете идти в гостиницу, если сумеете не падать. За руль — нет. Алкоголь — нет. Споры с дорожными знаками — категорически нет. — У вас тут все такие остроумные? — Только лучшие из нас, — сухо ответил врач и вышел. Когда дверь закрылась, в палате на секунду стало тихо. Грэм не торопился уходить. — Генри хотел прийти, — сказал он. — Реджина не разрешила. — Не сомневаюсь. — Он просил передать, что волк был не случайностью. Эмма усмехнулась, но слишком устало. — И вы передаете это как официальный представитель закона? — Как человек, который знает, что Генри редко говорит что-то просто так. — Вы ему верите? Хамберт посмотрел на нее внимательнее. — Я верю, что он не врет. Это был почти ее собственный вывод. И именно поэтому раздражал. — Не врать и быть правым — разные вещи. — Знаю. — Но? — Но иногда ребенок видит то, что взрослые слишком привыкли не замечать. Эмма отвернулась к окну. За стеклом виднелся кусок улицы и серое небо. Сторибрук выглядел обычным, почти открыткой. Маленький город, аккуратные дома, мокрые деревья. Ничего сверхъестественного. Только часы, которые пошли после ее приезда. Только белый волк. Только мальчик, который называл ее Спасительницей. — Я уеду, как только врач разрешит. — Конечно. Она резко посмотрела на шерифа. — Что значит «конечно»? — Значит, я вас услышал. — Но не поверили. Грэм пожал плечом. — Вы не выглядите как человек, который бросает дело, если в нем слишком много вопросов. Свон не нашлась с ответом сразу. Неприятно, когда незнакомец попадает так точно. — Протокол позже? — спросила она. — Позже. — Тогда принесите кофе. — Вам нельзя. — Вы шериф или медсестра? — Сегодня, похоже, оба. Он ушел, оставив ее с гудящей головой, освобожденным запястьем и очень неприятной мыслью: в этом городе люди не только лгали. Некоторые из них говорили правду так, что от нее хотелось сбежать. … К вечеру доктор Вейл все-таки отпустил ее, взяв подпись на отказе от дальнейшего наблюдения и повторив инструкции еще раз — медленно, будто разговаривал с особенно упрямым ребенком. Машину оставили в местной мастерской. Телефон чудом выжил, хотя экран треснул в углу. На нем было восемь пропущенных от Августа и сообщение: «Позвони. Сейчас». … Эмма набрала номер уже на улице, под навесом больницы. Воздух пах мокрыми листьями, дымом из труб и чем-то сладким из ближайшей пекарни. Сторибрук при дневном свете выглядел почти слишком уютным. Август ответил после первого гудка. — Где ты? — Тоже рада тебя слышать. — Эмма. — Вышла из больницы. Не драматизируй. — Больницы? — Небольшая авария. На том конце стало тихо. — Что значит «небольшая»? — Машина врезалась в знак. Знак, кажется, победил. — Ты ранена? — Сотрясение, синяки, плохое настроение. Вейл велел пару дней не уезжать. — Вейл? Ты в Сторибруке. — Браво, Бут. — Я еду. — Нет. — Ты после аварии, в чужом городе и уже успела поссориться с Реджиной Миллс. — Значит, день прошел не зря. — Я серьезно. — Я тоже. Останься в Бостоне. Разберись с офисом и найди мне все, что есть по Сторибруку. Без сказок, пророчеств и твоих фирменных пауз. Август выдохнул — устало, почти обреченно. — Хорошо. Но не отталкивай Генри. — Я не отталкиваю. — Тогда просто поверь ему хотя бы в том, что ему страшно. Эмма замолчала. — Вот это уже похоже на нормальный совет, — сказала она наконец. — Удивительно, я иногда на них способен. — Не привыкай. — Позвони, если что-то изменится. — Здесь все меняется каждые пять минут. — Тогда звони чаще. Она отключилась первой, но раздражение после разговора не ушло. Август снова знал больше, чем говорил. Снова пытался стоять где-то между ней и правдой, прикрываясь заботой. Только теперь у Эммы было слишком мало сил, чтобы злиться как следует, и слишком много вопросов, чтобы просто развернуться к выезду.

***

Гостиница оказалась частью закусочной с вывеской «У Бабушки». Внутри пахло кофе, жареным беконом и яблочным пирогом. За стойкой стояла пожилая женщина в очках с таким видом, будто могла заставить налогового инспектора извиниться за грязную обувь. Красноволосая официантка с кофейником в руке скользила между столиками, улыбалась посетителям и явно слышала каждое слово в помещении. — Вам нужна комната? — спросила хозяйка, даже не поднимая глаз от стойки. — А есть варианты? Женщина в очках наконец посмотрела на нее поверх оправы. — После того как вы ночью снесли городской знак, вариантов у вас немного. Эмма на секунду замерла, потом усмехнулась уголком губ. — Быстро у вас новости расходятся. — Это Сторибрук, милочка. Здесь если кто-то чихнет на главной улице, к обеду все уже знают, простыл он или просто привлекает внимание. Имя? — Эмма Свон. — Лукас, — сухо представилась хозяйка, протягивая руку за документами. — Но все зовут меня Бабушкой. Вы можете тоже. Так быстрее. Свон достала права. Бабушка Лукас переписала данные в потрепанный журнал, сняла с крючка ключ и положила его на стойку. — Комната наверху. Горячая вода бывает горячей не всегда, полотенца не воровать, мебель не ломать. С городскими знаками, я смотрю, у вас уже не сложилось. — Постараюсь не переходить на стулья. Рыжеволосая официантка, проходившая мимо с кофейником, фыркнула. — Это Руби, — сказала Бабушка, не оборачиваясь. — Внучка. Если начнет болтать, не верьте половине. — Бабуль! — Что? Я же не сказала, какой именно половине. Руби закатила глаза, но улыбалась. В этой короткой перепалке было больше жизни, чем во всем доме Реджины Миллс. Эмма заметила это и тут же мысленно оттолкнула мысль подальше. … Комната наверху оказалась маленькой, чистой и удивительно уютной: кровать с тяжелым покрывалом, старый шкаф, окно на главную улицу. Свон оставила куртку на спинке стула, умылась, проглотила таблетку, выписанную Вейлом, и посмотрела на себя в зеркало. Синяк у виска проступал фиолетовой тенью, губы были бледнее обычного, волосы после больницы и дождя жили отдельной жизнью. — Отлично выглядишь, Спасительница, — пробормотала она своему отражению. От этого стало только хуже. … Через полчаса Эмма спустилась вниз за кофе, который доктор запретил, но совесть не успела поддержать. В закусочной стало люднее. Посетители делали вид, что не разглядывают новую гостью, и делали это настолько плохо, что она почти скучала по Бостону. Дверь открылась. Разговоры стихли не сразу, но заметно приглушились. Внутрь вошел мужчина с тростью. Невысокий, в дорогом темном костюме, с аккуратной прической и улыбкой, от которой помещение будто стало меньше. Он двигался неторопливо, уверенно, как человек, которому не нужно повышать голос, чтобы его услышали. — Мисс Лукас, — произнес он мягко. Бабушка без лишних слов полезла под стойку и достала конверт. — Уже готово. — Я и не сомневался. Мужчина взял деньги, неторопливо пересчитал купюры и только потом посмотрел на Эмму. Не пристально, не откровенно, но достаточно внимательно, чтобы она поняла: этот человек замечает больше, чем показывает. — Новое лицо, — сказал он. — Вроде того. — И у нового лица есть имя? — Эмма, — ответила она после короткой паузы. — Эмма Свон. Мужчина с тростью чуть склонил голову. Улыбка стала тоньше. — Эмма. Какое интересное имя. — Почему? — Просто звучит знакомо. Хотя, уверен, мы прежде не встречались. Технически фраза была безупречной. Слишком безупречной. Он не сказал, что не знает ее. Не сказал, что не слышал о ней. Только оставил себе пространство для отступления. Эмма такие фразы не любила. — Вы всегда так разговариваете с незнакомыми женщинами в закусочных? — Только с теми, кто появляется в городе после полуночи и успевает стать главной темой для разговоров к завтраку. — Значит, мне стоит гордиться скоростью. — В Сторибруке скорость — редкое качество. Он сказал это спокойно, но Бабушка за стойкой поджала губы, а Руби внезапно слишком внимательно занялась кофейником. Реакция была быстрой. Почти незаметной. Почти. — Вы местный философ? — спросила Свон. — Местный арендодатель. — Звучит менее романтично. — Зато прибыльнее. Мужчина с тростью улыбнулся и направился к выходу. — Добро пожаловать в Сторибрук, мисс Свон. Когда дверь за ним закрылась, Эмма повернулась к стойке. — Кто это? Руби открыла рот, но Бабушка ее опередила: — Мистер Голд. — И? — И лучше не задавать о нем слишком много вопросов. — Вы же понимаете, что после такой фразы вопросов стало больше. Бабушка поставила перед ней чашку кофе. — Он владеет зданием. И половиной города. Второй половиной, возможно, тоже, просто не считает нужным сообщать. — Люди его боятся. — Люди боятся долгов, милочка. А мистер Голд умеет напоминать о долгах так, что память становится очень хорошей. Эмма посмотрела на дверь, за которой исчез мужчина с тростью. — Он знал про аварию. — Все знают про аварию. — Он знал, что это важно. Бабушка не ответила. Руби тоже. Тишина вышла красноречивее любой сплетни.

***

Свон взяла кофе и села у окна. Башня с часами была видна отсюда целиком. Стрелки двигались. Медленно, упрямо, будто городская механика наконец вспомнила, зачем ей время. К школе Эмма решила пойти после второго кофе. Не потому, что поверила Генри. И не потому, что собиралась вмешиваться в жизнь Реджины Миллс. Просто ей нужно было вернуть мальчику книгу — красная обложка осталась в ее машине, а из мастерской вещи утром передали шерифу, откуда они каким-то образом оказались у Бабушки Лукас вместе с зарядкой и курткой. Сторибрук был маленьким городом; здесь чужие вещи путешествовали быстрее их владельцев. По крайней мере, так она сказала себе. На деле Свон потратила десять минут, чтобы разузнать у Руби, где находится школа и когда заканчиваются уроки. Рыжеволосая официантка рассказала охотно, добавив еще три ненужных подробности, два слуха и предупреждение, что Реджина обычно забирает Генри сама, если находится в плохом настроении. — А она часто в плохом настроении? — спросила Эмма. Руби хмыкнула. — Вы правда вчера с ней познакомились. Школа стояла в нескольких кварталах от главной улицы: кирпичное здание, аккуратный двор, мокрые после дождя ступени. Когда прозвенел звонок, двери распахнулись, и наружу высыпали дети. Шум, смех, рюкзаки, куртки, чьи-то голоса. Обычная школьная суета. На этом фоне Генри Миллс выглядел слишком собранным. Он вышел одним из последних, сжимая лямку рюкзака, и увидел Эмму почти сразу. Лицо мальчика вспыхнуло радостью. — Вы остались. — Врач остался бы недоволен, если бы я уехала. — Но вы пришли. — У тебя моя книга. Или моя головная боль теперь требует продолжения. — Это моя книга. — Технически сейчас она у меня. Он улыбнулся, но тут же оглянулся на школьные двери. — Мама знает, что вы здесь? — А должна? — Она будет злиться. — Она и так злилась. Кажется, это ее базовое состояние. — Она не всегда такая. Эмма посмотрела на него внимательнее. — Ты вчера говорил иначе. Генри опустил взгляд. — Я был зол. — А сейчас? — Сейчас тоже. Но это не значит, что я хочу, чтобы вы ее ненавидели. Вот это было похоже на ребенка. Не на маленького пророка с книгой, не на мальчика, который говорит фразами из чужой легенды. Просто на сына, который злился на мать и все равно защищал ее от чужого приговора. — Я не ненавижу людей так быстро, — сказала Свон. — А как быстро? — Зависит от человека. Генри задумался, будто всерьез собирался классифицировать ее ответ. — Вы поговорили с мистером Голдом? — Он поговорил со мной. Или сделал вид, что поговорил. Мальчик напрягся. — Что он сказал? — Что у меня интересное имя. — Он знает. — Он сделал вид, что не знает. — Значит, точно знает. Эмма усмехнулась. — Для десятилетнего ты слишком хорошо понимаешь взрослых. — Почти одиннадцатилетнего. — Моя ошибка. Генри шагал рядом с ней по мокрому тротуару. На этот раз он не торопился. Будто боялся, что если они дойдут слишком быстро, разговор закончится. — Вы чувствуете, да? — спросил он. — Что с Грэмом что-то не так. — С Грэмом? — Он не такой, каким должен быть. — Никто из нас не такой, каким должен быть. — Нет. Я про другое. Эмма остановилась. — Генри. — Он в книге. — Разумеется. — И Август тоже. Это имя прозвучало слишком внезапно. — Почему ты все время возвращаешься к Августу? Мальчик сжал лямку рюкзака. — Потому что он должен был помочь вам раньше. — Ты его знаешь? — Нет. Не так. — Тогда откуда… — Из книги. Эмма закрыла глаза на секунду. — Дай угадаю. Мой партнер по фирме — тоже сказочный герой. — Пиноккио. Свон открыла глаза. Генри выглядел совершенно серьезным. Не победно. Не радостно. Скорее виновато, будто понимал, насколько это звучит безумно, но не мог из-за этого перестать говорить. — Конечно, — сказала она. — Почему бы и нет. — Он знал, кто вы. — Август много чего знает и мало что объясняет. Это не делает его деревянным мальчиком. — Он не деревянный. Уже нет. Эмма подняла руку. — Стоп. Моя голова пережила достаточно на сегодня. — Но вы мне верите? — Я верю, что ты веришь. — Это не одно и то же. — Знаю. Они дошли до угла, где главная улица открывалась видом на башню с часами. Стрелки продолжали идти. Генри посмотрел на них с таким выражением, будто видел доказательство всего, о чем говорил. — Они не двигались, пока вы не приехали. — Мне уже говорили. — Это не совпадение. — Я не люблю совпадения. — Тогда останьтесь и выясните. Слово сорвалось естественно: «останьтесь», уже без прежней дистанции, но еще с просьбой, а не требованием. Эмма заметила и не стала поправлять. — Я здесь на пару дней, — сказала она. — Не больше. — Этого хватит. — Уверенный ответ. — Я должен верить за двоих. Она хотела сказать что-нибудь резкое. Не сказала. … Из-за угла показалась Мэри Маргарет Бланшар. Учительница шла быстрым шагом, придерживая сумку на плече. Увидев Генри рядом с Эммой, она сначала встревожилась, потом заметно расслабилась. — Генри, я тебя потеряла. — Я не потерялся. Я с Эммой. — Это не обязательно успокоит твою маму. — Ее вообще мало что успокаивает, — пробормотал мальчик. Мэри Маргарет сделала вид, что не услышала, и повернулась к Свон. — Как вы себя чувствуете? — Лучше, чем моя машина. — Мне жаль. — Вы же не были за рулем. Учительница смутилась, но улыбнулась. — Все равно. В нашем городе нечасто случаются аварии. — У вас тут вообще, кажется, нечасто что-то случается. Мэри Маргарет посмотрела на часы. Лицо на мгновение стало растерянным — не показно, не для разговора. Будто стрелки на башне задевали место внутри нее, до которого она сама не могла дотянуться. — До вчерашнего дня, наверное, да. — Наверное? — Иногда кажется, что дни просто… повторяются. Простите, звучит странно. — В этом городе «странно» уже не самый плохой вариант. Женщина тихо улыбнулась. В ней было что-то такое, от чего Эмме становилось неуютно: мягкость без слабости, грусть без жалоб, надежда без права на нее. Слишком открыто. Слишком знакомо. — Генри очень хотел вас найти, — сказала Мэри Маргарет. — Для него это важно. — Я заметила. — И, наверное, страшно. Эмма на мгновение замолчала. Вот это звучало просто. Без пророчеств, без сказок, без намеков. И именно поэтому попало точнее. — Да, — сказала Свон тише. — Это я тоже заметила. Генри посмотрел на нее снизу вверх, и на лице мальчика появилось что-то осторожное. Не радость. Не победа. Доверие, которое только начинало решаться. — Генри! Голос Реджины Миллс разрезал улицу, как холодное лезвие. Мэр стояла у черной машины на противоположной стороне дороги. Идеальная осанка, безупречное пальто, лицо женщины, которая еще утром решила держать себя в руках, но город опять испортил ей план. Мальчик ссутулился. Эмма увидела это. Мэри Маргарет тоже. — Я забираю сына домой, — сказала Реджина, подходя ближе. — Мисс Свон, я была уверена, что после вчерашнего разговора вы поняли мою позицию. — Поняла. Но не согласилась. Миллс улыбнулась холодно. — Вы удивительно быстро чувствуете себя здесь вправе спорить. — Наверное, последствия сотрясения. — Тогда вам стоит больше отдыхать и меньше общаться с моим ребенком. — Мам… — В машину, Генри. — Я просто разговаривал с ней. — Я сказала — в машину. Он не двинулся сразу. Это длилось всего секунду, но в этой секунде было все: страх, упрямство, надежда, злость. Потом мальчик сжал губы и пошел к машине. Реджина проводила его взглядом, затем повернулась к Эмме. — Вы не знаете, что делаете. — Все мне это говорят. У вас тут таблички с этой фразой раздают на въезде? — Я серьезно, мисс Свон. — Я тоже. Он сбежал не потому, что ему скучно. И не потому, что я его заманила. Он хочет, чтобы его услышали. На лице Реджины что-то дернулось. Боль — снова раньше гнева. — Я слышу своего сына. — Тогда почему он поехал искать меня? Молчание вышло слишком долгим. Мэри Маргарет опустила взгляд. Реджина заметила это и мгновенно нашла новую мишень. — А вы, мисс Бланшар, кажется, должны следить, чтобы ученики после уроков не исчезали. Учительница выпрямилась, но голос остался мягким. — Генри не исчезал. Он был со мной. А потом увидел мисс Свон. — Как удобно. — Реджина, — тихо сказала Мэри Маргарет. — Не надо, — отрезала мэр. — Не делайте вид, будто вы здесь случайно оказались на стороне чужой женщины. Эмма посмотрела с одной на другую. Между ними было больше истории, чем показывали слова. Не вражда, не совсем. Скорее старая трещина, которую обе привыкли обходить. — Я сама за себя постою, — сказала Свон. — Не сомневаюсь, — холодно ответила Реджина. — Вопрос в том, кто постоит за Генри, когда вы уедете. Это попало. И мэр это поняла. Не дожидаясь ответа, Миллс развернулась и пошла к машине. Генри посмотрел на Эмму через стекло. Она не успела понять, что именно было в этом взгляде — просьба, извинение или надежда, — потому что машина уже тронулась. Мэри Маргарет тихо выдохнула. — Простите. — Вы часто извиняетесь за нее? — Нет, — сказала учительница после паузы. — Наверное, за город. Свон посмотрела на башню с часами. — Тогда вам придется извиняться долго.

***

Вечером, когда Сторибрук постепенно затихал, Эмма вернулась в комнату над закусочной. Голова все еще болела, запястье хранило красную полосу от наручника, а в кармане лежал листок с номером мастерской, где пытались вернуть к жизни ее машину. Она приехала сюда, чтобы вернуть мальчика домой. Теперь у нее были сотрясение, разбитая машина, мэр, которая хотела ее выгнать, шериф, которого она чувствовала странно знакомым, учительница с глазами, полными чужой грусти, и мистер Голд — человек, который сделал вид, что не знает ее имени, но услышал его так, будто ждал много лет. … А в Бостоне Август Бут сидел в пустом офисе Booth Group перед открытой папкой «Сторибрук» и впервые за долгое время позволил себе выглядеть испуганным. На столе лежали распечатки, копии документов об усыновлении, выцветшая фотография младенца в больничном одеяле и лист с именем, которое он слишком долго не произносил вслух. Нил Кэссиди. Или, если верить истории, от которой Август всю жизнь пытался убежать, Бэлфаер. Бут провел ладонью по лицу. Эмма вошла в город. Часы пошли. Генри нашел мать. Проклятие, если назвать его словом, которого он так долго избегал, дало первую трещину. Теперь ей понадобится правда. Даже та, которая разобьет ей сердце. Август открыл ноутбук и начал искать человека, который всю жизнь учился исчезать. Старые номера. Временные адреса. Поддельные фамилии. Работы без контракта. Следы, оставленные небрежно или нарочно. Найти Нила было почти невозможно. Почти.

***

В Сторибруке Эмма стояла у окна маленькой гостиничной комнаты и смотрела на башню с часами. Стрелки двигались медленно, упрямо, как будто кто-то наконец толкнул застрявшее время с места. Город лгал. Не один человек. Не один ребенок с книгой. Весь город. Лгал ровно, привычно, почти беззвучно. Но в каждой лжи был шов, и Эмма уже видела, где ткань начинает расходиться. Она не верила в сказки. Пока. Но дело становилось интересным.