Обмани меня, если веришь в сказки.

К концу рабочего дня в Booth Group оставались только трое: Эмма Свон, Август Бут и мужчина в дорогом сером костюме, который уже сорок минут уверял, что понятия не имеет, куда исчезли деньги из благотворительного фонда. Кабинет для бесед отделяло от общего пространства матовое стекло. За ним шумел вечерний Бостон: дождь бил по окнам, машины шуршали по мокрой улице, где-то внизу раздраженно сигналило такси. Внутри было сухо, тепло и слишком тихо. Такая тишина появлялась не от спокойствия, а от напряжения, когда человек еще говорит, но тело уже давно выдало его с головой. Эмма сидела напротив клиента, не повышала голоса и почти не двигалась. В этом не было необходимости. Хейл слишком часто касался узла галстука, отвечал на простые вопросы с задержкой в полсекунды и каждый раз смотрел влево, когда речь заходила о переводе на подставной счет. Страх. Вина. Расчет. Ничего нового. Просто еще один взрослый человек, решивший, что правда станет менее грязной, если назвать ее ошибкой в документах. — Вы не забыли перевод, мистер Хейл, — сказала Свон спокойно. — Вы его согласовали. А теперь пытаетесь понять, сколько мы уже знаем. Мужчина в сером костюме коротко усмехнулся. Слишком быстро. Слишком сухо. Он хотел сыграть возмущение, но его лицо запоздало за голосом. — Это абсурд. — Нет, — ответила блондинка. — Абсурд — это прийти в фирму, которая помогает полиции читать ложь по лицам, и врать так небрежно. У зеркальной панели Август Бут чуть склонил голову. Со стороны могло показаться, что партнер Эммы просто наблюдает, но она знала этот взгляд: Бут уже собрал недостающие куски истории и теперь ждал, когда собеседник сам оступится. Август редко давил. Он предпочитал тишину. У него вообще было странное умение молчать так, будто этим молчанием он подталкивал людей к признанию. Хейл снова потянулся к галстуку. — Я хочу адвоката. — Отличная мысль, — сказал Август мягко. — На вашем месте я бы тоже захотел. … Через двадцать минут клиент подписал согласие на передачу материалов окружному прокурору. Через тридцать офис начал пустеть. Стажер погасила свет в архиве, аналитик из соседнего отдела пожелал всем хорошего вечера, а мужчина из бухгалтерии оставил у кофемашины чашку с недопитым латте и записку «не трогать», которую, разумеется, никто не собирался уважать. Эмма вернулась к своему столу, сняла туфли под столом буквально на минуту и тут же заставила себя снова обуться. День выдался длинным, ноги гудели от каблуков, плечи ныли после нескольких часов напряженных разговоров. На экране ноутбука все еще висел отчет по делу Хейла, но мысли уже расползались. Дата в углу монитора выглядела как насмешка. Двадцать восемь. Не круглая дата, не юбилей, не катастрофа. Просто еще один день рождения, который она собиралась пережить так же, как предыдущие: без гостей, без звонков от семьи, без дурацких бумажных колпаков и людей, которые поют фальшиво, зато искренне. В ее жизни не было людей, которые имели бы право петь ей поздравления. Это было одновременно удобно и очень паршиво. Август подошел к ее столу с папкой в руках. На обложке черным маркером было написано: «Сторибрук». — Это еще что? — спросила Свон. — Неофициальный запрос. Мэн. Маленький город, странные свидетельские показания, много противоречий и ни одного нормального документа. — Звучит как дело, которое ты уже должен был отправить обратно. — Отправил бы, — сказал Бут. — Если бы оно не было таким странным. Она подняла глаза. У Августа было лицо человека, который собирается сказать что-то важное, но заранее знает, что ему не поверят. Эмма слишком хорошо знала это выражение и терпеть его не могла. — Не сегодня. — Я еще ничего не сказал. — Ты сказал всем лицом. Там было минимум три абзаца и один драматичный намек. Август улыбнулся, но в глазах снова мелькнула та самая недосказанность, которую Эмма терпела только потому, что давно научилась не требовать от людей больше, чем они готовы отдать. — Тогда не сегодня, — согласился он. — С днем рождения, Эмма. Она замерла на долю секунды. Потом сухо кивнула. — Спасибо. — Не оставайся вечером совсем одна. — Это совет специалиста или суеверие? — Возможно, и то и другое. — Тогда точно не буду слушать. Бут не стал спорить. Только оставил папку на ее столе, будто случайно, и ушел. В этом тоже был весь Август: не заставить, не объяснить, не открыть дверь — просто положить ключ рядом и сделать вид, что выбор всегда был за тобой. Эмма закрыла ноутбук, выключила лампу и вышла из офиса позже всех. Коридор встретил ее полумраком и запахом влажной шерсти от пальто, оставленных на вешалках. На матовом стекле двери отражались золотистые буквы Booth Group, и на секунду женщина задержала взгляд на названии. Успешная фирма. Уважаемые клиенты. Запросы от полиции, прокуратуры, федеральных ведомств. Карьера, которую она построила сама, без родительских денег, без связей, без чьей-то фамилии за спиной. Со стороны все выглядело почти безупречно.

***

Бостон встретил ее холодным ветром, мокрым асфальтом и огнями витрин, размазанными дождем по стеклам машин. Эмма подняла воротник пальто и пошла к метро, но на углу остановилась перед маленькой кондитерской. Внутри было тепло, пахло сахаром, кофе и сливочным кремом. За стеклом стояли пирожные: шоколадные, лимонные, ванильные, с ягодами, с аккуратными завитками глазури. Все они выглядели так, будто предназначались для чьего-то праздника. Свон почти усмехнулась. Ее праздник помещался в одну коробку. — Вам что-нибудь подсказать? — спросила продавщица, женщина лет пятидесяти с мягким лицом и усталыми глазами. — Самое маленькое ванильное, — ответила Эмма. — Свечу положить? Вопрос был обычным. Совершенно нормальным. Но почему-то попал под ребра. — Одну, — сказала она после короткой паузы. Продавщица не стала спрашивать, для кого пирожное. Не стала улыбаться слишком сочувственно. Просто положила тонкую свечу в пакет и пожелала хорошего вечера. За это Эмма была ей почти благодарна.

***

Домой она вернулась усталая, с промокшими волосами и болью в ступнях после целого дня на высоких каблуках. Едва закрыв дверь, женщина скинула туфли прямо в прихожей, оставила сумку на тумбе и босиком прошла на кухню, чувствуя прохладный пол под ногами. Квартира встретила ее знакомой тишиной. Не уютной — привычной. Той, что не задает вопросов и не требует ответов. Пирожное она поставила на стол, рядом положила тонкую свечу, затем достала из шкафа бокал и налила вина. Не для праздника. Скорее, чтобы поставить между собой и тишиной хоть что-то живое. Красное вино темнело в стекле, за окном город мерцал мокрыми огнями, а на столе стоял маленький ванильный десерт, выглядевший почти нелепо в квартире женщины, которая умела раскалывать чужую ложь, но не умела сказать вслух, как сильно ей хотелось, чтобы кто-нибудь сегодня просто был рядом. Эмма зажгла свечу и невольно задержала взгляд на огоньке. Со стороны ее жизнь могла показаться почти безупречной: молодая, красивая, умная, успешная; специалист, которого приглашали, когда обычные методы не работали; партнер Booth Group, женщина, способная заставить лжеца опустить глаза одним спокойным вопросом. Она умела входить в комнату так, что люди начинали следить за словами. Умела держать удар. Умела улыбаться так, будто одиночество — это выбор, а не старая рана под ребрами. Но в день рождения все маски сидели хуже. Двадцать восемь лет — и ни одного человека, которому можно позвонить просто потому, что хочется услышать родной голос. Ни матери, которая вспомнила бы, каким она была ребенком. Ни отца, который сказал бы что-нибудь неловкое и теплое. Ни дома, где ее ждали бы не за результат, не за пользу, не за умение видеть чужую ложь, а просто потому, что она — Эмма. Свон усмехнулась, глядя на пирожное. Такая сильная, такая самостоятельная, такая взрослая — и все еще сирота, которая в глубине души хотела только одного: найти свою семью. Не идеальную. Не сказочную. Настоящую. Тех, кто останется. Желание оформилось само, без красивых слов и без защиты. Найти семью. Она задула свечу резко, почти сердито, будто испугалась собственной слабости. Пламя погасло, оставив после себя тонкую струйку дыма и вкус невозможного на языке. … И тогда в дверь постучали. Три удара. Пауза. Еще один. Эмма не ждала гостей. В ее жизни вообще было мало людей, которые могли бы прийти без предупреждения, а те, кто мог, обычно сначала писали. Она машинально отметила телефон на кухонной стойке, тяжелую чашку рядом с раковиной и расстояние до двери. Не паранойя — опыт. Человек, который помогает полиции читать ложь по лицам, быстро учится не открывать незнакомцам без плана. В глазок было видно мальчика лет десяти. Темные волосы намокли и прилипли ко лбу, куртка промокла на плечах, рюкзак висел за спиной, а в руках он держал большую красную книгу с потертыми углами. Ребенок не выглядел испуганным в обычном смысле. Скорее усталым, замерзшим и слишком решительным для того, кто оказался ночью у чужой двери. Свон открыла, оставив цепочку на месте. — Ты заблудился? Мальчик поднял глаза. Карие, внимательные, серьезные. Слишком серьезные. — Вы Эмма Свон? Ей не понравилось, как он произнес ее имя. Не как адрес из бумажки. Не как фамилию, найденную в телефонной базе. Он сказал это так, будто наконец добрался туда, куда должен был. — Кто спрашивает? — Генри. — Генри? — Генри Миллс. Фамилия ничего не объясняла. Женщина медленно скользнула взглядом по лестничной площадке: пусто. Ни взрослого за спиной, ни соседа, ни курьера, решившего использовать ребенка как странную шутку. — Где твои родители, Генри Миллс? — Моя мама не знает, что я здесь. Правда. Неполная, но правда. Он боялся последствий, а не разоблачения. — Плохое начало. — Я знаю. — Тогда сейчас ты дашь мне ее номер, я позвоню, и мы решим, как вернуть тебя домой. — Я не могу вернуться, пока не поговорю с вами. — Ты уже говоришь. — Не об этом. Блондинка чуть прищурилась. У мальчика дрожали руки — от холода, усталости и напряжения. Но взгляд не бегал. Он не подбирал слова на ходу, не проверял, верит ли она, не искал способ вызвать жалость. Он пришел с подготовленной правдой, какой бы невозможной она ни была. — О чем тогда? Генри вдохнул так, словно собирался прыгнуть с высоты. — Десять лет назад вы отдавали ребенка на усыновление? Эмма застыла. На секунду исчезли дождь, лестничная площадка, кухня за спиной, город за окнами. Остался только этот вопрос — слишком точный, слишком личный, слишком жестокий в своей детской прямоте. — Кто тебе это сказал? — Это правда? — Я спросила первой. — А я приехал из другого города, чтобы найти вас. Внутри поднялась привычная защита: холодная, твердая, почти профессиональная. Та самая, которая помогала переживать допросы, угрозы, чужие истерики и собственные плохие воспоминания. — Генри, если какой-то взрослый дал тебе эту информацию и отправил сюда, у него будут большие проблемы. — Меня никто не отправлял. — Ложь. Мальчик нахмурился. — Нет. — Ребенок не находит адрес незнакомой женщины, не едет через штат один и не стучится в дверь в день ее рождения просто так. — Я нашел вас сам. Он сказал это с такой уверенностью, что она почти разозлилась. Не потому, что поверила. Потому что не увидела привычных признаков выдумки. — Зачем? Юный гость посмотрел ей прямо в глаза. — Потому что я тот ребенок. Эмма не ответила. Миллс торопливо продолжил, будто боялся, что дверь захлопнется раньше, чем он успеет договорить: — Тот, которого вы родили и отдали. Я ваш сын. Слово «сын» повисло между ними, тяжелое и невозможное. Свон хотела сразу сказать «нет». И сказала: — Нет. Слишком быстро. Генри заметил. Конечно, заметил. В его взгляде мелькнула боль, но не удивление. — Я знал, что вы так скажете. — Потому что это самая нормальная реакция на подобное заявление. — Но вы почувствовали, что я не лгу. Это ударило почти так же точно, как вопрос об усыновлении. — Ты слишком много знаешь о том, чего знать не должен. — Потому что это важно. — Потому что кто-то вложил тебе это в голову. — Нет. — Генри. — Я могу доказать. — Чем? Книгой? Он сжал красную обложку крепче. — Не только. Эмма посмотрела на его промокшие волосы, побелевшие пальцы, упрямо поднятый подбородок. Взрослая, разумная часть ее головы говорила: закрыть дверь, вызвать полицию, связаться с опекой, потом с Августом. Другая часть — та, которую она ненавидела за слабость, — видела перед собой ребенка, который, возможно, действительно проделал слишком долгий путь к человеку, однажды отказавшемуся от него ради его же лучшей жизни. Она сняла цепочку. — Заходи. На пять минут. Генри вошел осторожно, будто боялся, что если сделает лишний шаг, она передумает. На полу сразу остались мокрые следы. — Куртку сними, — сказала хозяйка квартиры. — И обувь. Если уж собираешься разрушать мне жизнь, делай это без грязи на полу. Мальчик послушно стянул куртку и поставил кроссовки у двери. Книгу он не выпустил. — Я не хочу разрушать вам жизнь. — Отлично. Уже легче. — Я хочу, чтобы вы вспомнили, кто вы. Эмма остановилась на полпути к кухне. — Пять минут начали заканчиваться быстрее. — Можно воды? Она моргнула. — Что? — Или сока. Лучше сока. Я давно ехал. Эта простая просьба внезапно вернула происходящее на землю. Не пророк с книгой. Не загадочный посланник из чужой сказки. Просто десятилетний мальчик, который промок, устал и хотел пить. Эмма открыла холодильник. Там было молоко, остатки китайской еды, половина лимона и апельсиновый сок, купленный по какой-то непонятной причине два дня назад. — Апельсиновый подойдет? — Да. — Стакан держи двумя руками. Если разобьешь, я запишу это в твой счет за эмоциональный ущерб. Миллс сел за стол и взял стакан так аккуратно, будто это был хрусталь. Его взгляд сразу упал на пирожное. — У вас день рождения. — Был. — Вы загадали желание? — Это не твое дело. — Вы загадали найти семью? Эмма медленно поставила пакет с соком на стол. — Что ты сказал? Мальчик побледнел. — Я… не знаю. Просто подумал. Ложь. Но не подготовленная. Он сам испугался того, насколько точно попал. Свон села напротив. — Слушай меня внимательно. Я действительно родила мальчика десять лет назад. Я действительно отдала его на усыновление. Но это не значит, что каждый ребенок с доступом к чужим документам может прийти ко мне и сказать, что он мой сын. — Я не каждый ребенок. — Это пока спорно. — Я Генри. В этой фразе было столько уверенности, что она почти улыбнулась. Почти. — Хорошо. Кто твоя мать? — Реджина Миллс. — Где она живет? — В Сторибруке. Это в Мэне. — Номер телефона знаешь? Он отвел взгляд. — Знаю. — Значит, позвоним. — Подождите. — Нет. — Пожалуйста. Сначала послушайте. Просьба прозвучала не капризно. Слишком серьезно. Эмма поймала себя на том, что снова оценивает его лицо: напряжение вокруг рта, влажные ресницы, взгляд прямо на нее, без попытки уйти. Он не лгал так, как лгут дети, повторяющие чужие слова. Но правда, в которую мальчик верил, могла быть не фактом, а убеждением. — Две минуты, — сказала она. Генри положил книгу на стол и раскрыл ее. Страницы зашуршали сухо, несмотря на дождь за окном. Иллюстрации были яркими, старомодными, слишком подробными для обычного детского сборника: замок на скале, темный лес, женщина с короной, девушка с белой кожей и черными волосами, мужчина с золотистой кожей и улыбкой человека, который продает не вещи, а судьбы. — Это книга сказок, — сказала Эмма. — Это не просто сказки. — Конечно. — Они настоящие. Все они. Белоснежка, Прекрасный Принц, Румпельштильцхен, Бэлль, Робин Гуд… все живут в Сторибруке. Только не помнят, кто они. — Очень удобно. — Что? — Когда люди не могут подтвердить твою историю, потому что «не помнят». Генри нахмурился. — Вы рассуждаете так, будто всему обязательно должно быть нормальное объяснение. — Обычно оно есть. — Нет. Иногда взрослые просто называют невозможным все, во что боятся поверить. Эмма склонила голову. — А ты хочешь, чтобы я поверила в сказки? — Я хочу, чтобы вы поверили людям. Вы ведь это делаете. Видите, когда они говорят правду. Он опять попал точно. — Кто тебе рассказал о моей работе? — Я нашел. Booth Group. Вы и Август Бут помогаете полиции. Местной, федеральной. Вы смотрите на лица, жесты, движения. И понимаете правду. — Мы не волшебники. — Я знаю, — быстро сказал Генри. — Но вы не просто консультант из Booth Group. Вы Спасительница. Эмма медленно моргнула. — Кто? — Спасительница. Та, кто должна снять проклятие Злой Королевы и разбудить всех сказочных героев. Белоснежку, Прекрасного Принца, всех. Поэтому я и приехал. Не только потому, что вы моя настоящая мама. Она закрыла книгу. — Все. Хватит. Сока тебе явно хватило. Она взяла телефон. Мальчик не стал вырывать его, не начал кричать, не бросился к двери. Просто сжал стакан с соком и сказал: — Если вы отвезете меня домой, то увидите сами. — Именно это я и собираюсь сделать. — Сегодня? — Сейчас. Он поднял глаза. В них вспыхнула надежда, от которой Эмме стало не по себе. — Вы поедете в Сторибрук? — Я отвезу ребенка домой. Это не то же самое, что поверить в сказки. — Но начало такое же. — Не испытывай удачу. Она набрала номер, который Генри продиктовал после короткого внутреннего боя. Трубку никто не взял. На второй попытке тоже. Эмма оставила короткое сообщение сухим профессиональным голосом: «Это Эмма Свон. Ваш сын Генри находится у меня. Он в безопасности. Я везу его домой». Потом отправила Августу сообщение с адресом Сторибрука, номером машины, временем выезда и коротким: «Не звони. Если не вернусь — ищи в Мэне». Ответ пришел почти сразу: «Эмма, не делай этого одна». Она посмотрела на экран и убрала телефон в карман. — Кто это? — спросил Генри. — Друг, который сейчас будет очень недоволен. — Август? — Ты слишком много знаешь. — Он тоже из истории. — Еще одно слово — и я оставлю книгу здесь. Юный беглец прижал красную обложку к груди. — Вы не оставите. — Хочешь проверить? — Нет. — Умный мальчик. … Через десять минут они уже спускались к машине. Генри шел рядом, стараясь не отставать. Эмма заметила, что он украдкой смотрит на нее так, будто пытается запомнить каждое движение. Это раздражало. И трогало. А все, что одновременно раздражало и трогало, было для нее особенно опасно. Дорога до Мэна заняла несколько часов. Сначала юный пассажир молчал. Пил сок из маленькой бутылки, которую Свон купила на заправке, смотрел в окно и время от времени проверял, на месте ли книга. Потом, когда Бостон остался позади и трасса потянулась темной мокрой лентой, Миллс снова заговорил: — Вы правда не хотите знать, какая вы в книге? — Правда. — Вы врете. Эмма бросила на него быстрый взгляд. — Аккуратнее. — Просто я тоже вижу. — Что видишь? — Когда вы боитесь. Она усмехнулась. — Я не боюсь книги сказок. — Нет. Вы боитесь, что я прав. Машина на секунду стала слишком тихой. Даже дождь будто приглушился. — Генри, — сказала Свон, не отрывая взгляда от дороги, — иногда человек так хочет, чтобы какая-то история оказалась правдой, что начинает жить внутри нее. Он не врет. Не специально. Просто держится за нее, потому что без нее будет слишком больно. — Значит, вы думаете, я просто придумал себе сказку, потому что мне так легче? — Я думаю, что ты ребенок, который сбежал из дома. — Потому что она не поверит. — Реджина? Генри кивнул и крепче прижал книгу к себе. — Она не хочет, чтобы кто-то знал правду. Она Злая Королева. Это ее проклятие. — Твоя мать — мэр маленького города в Мэне. — И Злая Королева. Она всех заставила забыть, кто они. А меня пытается убедить, что я просто выдумываю. — Генри… — Она меня не любит, — выпалил мальчик, и тут же отвернулся к окну, будто сам испугался этих слов. — Не так, как должна. Она хочет, чтобы я был ее сыном, но не хочет слышать меня. Водительница не ответила. Он говорил не как обычный десятилетний мальчик. Но, возможно, дети, которым приходится расти в доме Реджины Миллс, обычными не остаются. Эмма еще не видела эту женщину, но уже знала несколько вещей: мэр Сторибрука не ответила на телефон, ее сын боялся не наказания, а того, что его снова не услышат, и в его защите матери было слишком много осторожности. — Расскажи про нее, — сказала она. — Про маму? — Про Реджину. Генри уставился в боковое окно. На стекле дрожали отражения фар, и мальчик говорил не сразу — будто выбирал, сколько правды можно сказать женщине, которая пока не верила почти ни одному его слову. — Она не моя настоящая мама. Эмма бросила на него короткий взгляд. — Она тебя усыновила. Это тоже считается. — Не так, — упрямо сказал он. — Она говорит, что любит меня, но это не похоже на любовь. — А на что похоже? Миллс крепче сжал книгу. — На правила. На контроль. На то, что я должен быть таким, как она хочет. Она не слушает меня. Никогда. Только говорит, что я все выдумал. — Может, она просто беспокоится. — Нет. Она боится. — Чего? Генри наконец повернулся к ней. — Вас. Эмма почти рассмеялась. Не от веселья. — Отличный ответ. Политик бы гордился. — Она мэр. — Тогда понятно. Он улыбнулся, но быстро снова стал серьезным. — В Сторибруке есть шериф. Грэм. Он хороший. — Хороший по книге или по твоему мнению? — По моему. В книге его история грустная. — У всех в твоей книге грустные истории? — Почти. Поэтому им нужны вы. — Я не лечу грустные истории. — Нет. Вы находите правду. Эмма крепче сжала руль. Фраза звучала слишком похоже на то, как Август описывал их работу потенциальным клиентам: «Мы не доказываем удобные версии. Мы ищем место, где человек перестал совпадать с собственной ложью». Тогда это казалось красивой рекламной формулировкой. Из уст Генри — почти пророчеством. — А Робин Гуд? — спросила она, чтобы сменить тему. — Ты упоминал его. — Робин Локсли. Он живет в Сторибруке. У него сын Роланд. Он нравится моей маме. — Она тебе сказала? — Нет. — Тогда откуда знаешь? — Она злится по-другому, когда он рядом. Свон бросила на мальчика взгляд. — Неплохое наблюдение. — Видите? Я могу помогать. — Ты можешь сидеть пристегнутым. — Это тоже помощь? — Огромная. Генри улыбнулся. На мгновение он стал просто ребенком: уставшим, довольным, с соком в руках и надеждой, которую никто пока не успел окончательно раздавить. Эмма отвернулась к дороге. Слишком опасно было смотреть долго.

***

Когда впереди появился указатель «Добро пожаловать в Сторибрук», дождь прекратился. Не ослаб. Не ушел полосой, как это бывает на трассе. Просто оборвался, будто машина пересекла невидимую границу между двумя правилами мира. За спиной еще мокро блестело шоссе, впереди лежала сухая дорога, аккуратные дома и город, который выглядел так, словно его слишком долго держали под стеклянным колпаком. Женщина включила дворники еще раз, уже по инерции, и выключила. — Удобно, — пробормотала она. Пассажир на заднем сиденье выпрямился. — Вот он, — тихо сказал Генри, подаваясь вперед. — Сторибрук. — Указатель я прочитать могу. — Значит, вы теперь его видите. Эмма покосилась на него. — Не начинай. Мальчик прикусил губу, но улыбку спрятать не сумел. Он не молчал глазами. Смотрел на улицы так, будто возвращался не домой, а на место преступления, где все улики годами лежали на виду. … Сторибрук оказался маленьким, аккуратным и подозрительно тихим. Главная улица, цветочные клумбы, витрины, вывеска закусочной «У Бабушки», здание мэрии, старая башня с часами. Стрелки стояли неподвижно. — Часы сломаны? — спросила Эмма. — Давно. — Никто не чинит городские часы? — Здесь никто не чинит то, что привык считать нормальным. Она посмотрела на него. — Тебе точно десять? — Почти одиннадцать. — Это все объясняет. Миллс указал дорогу к большому дому с ухоженным газоном. Эмма остановила машину у тротуара. Мальчик сразу притих. Надежда на его лице смешалась со страхом, и это было первым честным детским выражением за всю дорогу. — Она будет злиться, — сказал он. — Скорее всего. — Вы не уедете сразу? Эмма хотела ответить, что уедет. Что вернет его матери, убедится, что с ним все в порядке, и поедет обратно в Бостон, где у нее есть работа, офис, Август с его недосказанностями и жизнь, в которой не нужно думать о сказках. Но вместо этого сказала: — Сначала поговорю с ней. … Дверь дома открылась прежде, чем они успели подняться на крыльцо. На пороге стояла женщина в темном, идеально сидящем платье и пальто, наброшенном на плечи. Волосы убраны безупречно, лицо спокойное, осанка такая, будто даже собственный дом был для нее залом суда. Она посмотрела сначала на Генри — быстро, жадно, почти испуганно. Потом на Эмму, и все живое в ее лице исчезло под холодной маской. — Генри. Одно слово. В нем было и облегчение, и ярость, и страх, который женщина тут же попыталась задушить. Мальчик опустил глаза. — Привет, мам. Реджина Миллс спустилась с крыльца и схватила его за плечи. — Ты понимаешь, что натворил? — Я должен был найти ее. — Ты должен был быть дома. — Ты бы меня не отпустила. — Разумеется, не отпустила бы! Ты ребенок, Генри. Десятилетние дети не садятся в автобус до Бостона, не ищут незнакомых женщин и не заставляют весь город сходить с ума от страха. Сыщица заметила: мэр ругала резко, почти жестоко, но пальцы на плечах сына дрожали. Не от гнева. От облегчения. — Он в порядке, — сказала Свон. Мэр Сторибрука медленно подняла взгляд. — Мисс Свон. — А вы Реджина Миллс. — Мать Генри. Слово было поставлено между ними как стена. — Приемная мать, — уточнил мальчик. Женщина побледнела. Эмма увидела, как боль ударила раньше злости. Это было важно. Очень важно. — В дом, — сказала Миллс сыну. — Нет. — Генри. — Ты опять будешь делать вид, что ничего не случилось. — В дом. На этот раз голос стал таким, что спорить с ним было трудно даже взрослому. Генри сжал книгу и прошел мимо нее внутрь, но у двери обернулся к Эмме. — Вы не уедете? — Пока нет. Это явно не понравилось хозяйке дома. — Благодарю, что вернули моего сына, мисс Свон. Дальше я сама. — Он ехал несколько часов один. Я бы хотела понять почему. — У Генри богатое воображение. — Он сказал мне это. — Тогда вы понимаете. — Я понимаю, что он верит в то, что говорит. Реджина улыбнулась. Коротко, холодно. — Дети часто верят в сказки. — А взрослые часто используют эту фразу, когда не хотят отвечать на вопросы. Улыбка исчезла. — Вы всегда так разговариваете с людьми, которым помогли? — Только с теми, кто выглядит не благодарным, а напуганным. В глазах мэра мелькнуло что-то опасное. — Осторожнее, мисс Свон. — Это предупреждение? — Совет. — Я плохо принимаю советы от незнакомцев. — Тогда возьмите оплату за бензин и возвращайтесь в Бостон. Мэр полезла в сумочку, достала несколько купюр и протянула их так, будто закрывала неприятную сделку. Свон посмотрела на деньги, потом на темноволосую женщину. — Оставьте. Я не такси. — Тогда что вам нужно? Хороший вопрос. Слишком хороший. Эмма могла бы сказать: ничего. Могла бы уехать прямо сейчас. Генри был дома, живой, под крышей, с матерью, которая, несмотря на ледяной голос, испугалась за него до дрожи в пальцах. Но мальчик не лгал. И Реджина тоже лгала не там, где должна была. — Переночую в городе, — сказала Эмма. — Утром поговорю с Генри, если вы позволите. — Не позволю. — Тогда с шерифом. Миллс прищурилась. — У нас нет причин привлекать шерифа. — Ребенок сбежал из дома через штат. В нормальном городе шериф уже был бы вовлечен. — Сторибрук нормальный город. — Вот это была первая очевидная ложь. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Две женщины, связанные одним мальчиком и одной тайной, которую ни одна пока не собиралась отдавать без боя. Наконец Реджина отступила к двери. — Спасибо, что привезли Генри домой, мисс Свон. На этом ваша роль закончена. — Не уверена. — А я уверена, — холодно ответила мэр. — Сторибрук маленький город. Здесь не любят чужое любопытство. — Тогда вам стоит меньше давать поводов. Темноволосая женщина на мгновение задержала на ней взгляд — тяжелый, предупреждающий, почти злой. Потом закрыла дверь, оставив Эмму на крыльце с ощущением, что разговор не закончился, а просто был захлопнут у нее перед носом.

***

Свон спустилась к машине. Несколько секунд она стояла у водительской двери, глядя на дом мэра, за окнами которого Генри снова оказался по ту сторону чужих правил и чужих замков. Разумная часть требовала уехать немедленно: ребенок дома, биологическая мать не имеет прав, Реджина Миллс ясно дала понять, что не нуждается в помощи. Это был самый простой вариант. Самый взрослый. Самый безопасный. Но в этом городе все с первых минут казалось поставленным не на свои места. Слишком чистые улицы. Сломанные часы. Мэр, которая боялась сильнее, чем злилась. Мальчик, который не лгал, даже когда говорил невозможное. Эмма села за руль и завела двигатель. — Домой, — сказала она самой себе, будто одно слово могло поставить точку. Машина тронулась с места. Дом Реджины остался позади, затем — аккуратные крыльца, пустые тротуары, закрытые витрины и вывеска закусочной «У Бабушки», мелькнувшая в боковом окне теплым желтым пятном. Сторибрук провожал ее слишком тихо. Даже дождь, прекратившийся на въезде, теперь возвращался мелкой холодной моросью, будто город передумал отпускать ее сухой. Свон свернула к выезду. Навигатор упрямо показывал дорогу на Бостон, и она цеплялась за эту синюю линию на экране как за доказательство, что реальный мир все еще существует. Бостон. Booth Group. Август с его недосказанностями. Отчет по делу Хейла. Одинокая квартира, в которой на столе осталось недоеденное пирожное и бокал вина. Нормальная жизнь. Почти. Фары выхватили из темноты знакомый указатель: «Добро пожаловать в Сторибрук». С обратной стороны он должен был означать выезд, возвращение к трассе и здравому смыслу. Эмма уже прибавила газу, когда на дорогу из леса вышел волк. Большой, белый, неподвижный. Он возник перед капотом так внезапно, будто вырос из дождя. Желтые глаза вспыхнули в свете фар. Свон резко ударила по тормозам и вывернула руль. Шины сорвались на мокром асфальте. Машину повело боком, ремень впился в плечо, мир за стеклом дернулся и смазался: дорога, деревья, знак, черное пятно зверя у обочины. — Черт! Удар пришелся справа. Металл взвизгнул, стекло осыпалось мелкими ледяными искрами, и вывеска «Добро пожаловать в Сторибрук» качнулась перед глазами, прежде чем темнота резко сомкнулась вокруг. Последнее, что Эмма успела подумать: волк не убежал. Он смотрел. Потом не стало ни дороги, ни дождя, ни Сторибрука. Только тишина. Голос прорезал ее издалека — мужской, незнакомый, настороженный. — Мисс Свон? Вы меня слышите? Эмма попыталась открыть глаза, но веки казались тяжелыми. Где-то рядом потрескивало радио, дождь стучал по металлу, а над ней склонился высокий мужчина в форме шерифа. Темные волосы, внимательный взгляд, рука на дверце машины. — Грэм Хамберт, — сказал он, когда понял, что она приходит в себя. — Шериф Сторибрука. Не двигайтесь. Свон хотела ответить что-нибудь резкое. Что-нибудь в своем стиле. Но перед глазами снова качнулся знак, в висках вспыхнула боль, и сознание ускользнуло прежде, чем она успела произнести хоть слово. Где-то далеко, в центре города, часы на старой башне дрогнули. И пошли.