Стригой

Экипаж ехал в немой тишине, громко отбивая неспокойный ритм по неровной брусчатке окраин Бухареста. Внутри было душно, некомфортно, и стенки, обитые шерстью, давили со всех сторон кровожадно и беспощадно. Рука лихорадочно поглаживала ворона на коленях, выбравшегося из клетки, стоящей по соседству. Глаза бегали по сельским постройкам, но как-то всё время прячась за шторкой экипажа от чужих лакированных домин в иррациональном страхе и тревожности. В голову лезло что-то жуткое, гнусное и тяжёлое ꟷ оно давило на голову и отзывалось неприятным громким звоном в висках, заставляя подушечками пальцев их натирать до красных вмятин на коже. Вторая рука, которая привычно всегда упиралась локтем о краешек окошка, теперь прижималась крепко к груди, ладонью касаясь шеи, что-то вечно нащупывая. Когда пальцы касались ꟷ лицо кривилось, а из рта вырывалось глухое шипение: но он повторял это снова и снова, в какой-то момент совсем позабыв о боли, и больше гримасы не корчились, а рука спокойно легла на шею, придавив то прикрытое воротником красное, пульсирующее мясо. В голове крутилось слишком много мыслей: о приезде в Пьердереа, о том кошмаре, о старике и о засевшем в голове, как прицепившийся к кровяному сосуду клещ, холме. И хоть был уже ранний вечер, и хоть от Пьердереа его отделяло десять часов дороги ꟷ ему захотелось обратно. Звонкие колокольчики и стук копыт конки, разговоры господ, расхаживающих по бульвару Елизаветы, запах кофе и корицы, дорогого вина и мясных деликатесов; высокие окна-арки, симметричные фасады, коринфские колонны, массивные карнизы и треугольные фронтоны; пышный декор, обилие лепнины, картуши, купола из стекла и металла; смешение византийских, оттоманских и венецианских элементов, каменные колонны с растительным орнаментом, открытые лоджии и специфическая кирпичная кладка; стрельчатые арки, витражи и острые шпили; здания, облицованные светлым камнем и оштукатуренные под мрамор; тихие аристократические улицы в районе Икоаны и даже имения в густых садах Котрочень ꟷ всё, что описывало и напоминало Бухарест ꟷ теперь было чуждо сердцу. Всё то ранее господское и изысканное было ничем другим, как пустым ненаполненным хрусталём ꟷ стоит, а применения ему нет, так и будучи впоследствии забытым. Теперь же та роскошь и элегантность не могла сравниться с туманной вуалью над рекой Олт, с чёрным лесом на окраине Пьердереа и с тем самым холмом, куда бы можно было взобраться и обрести покой. Казалось, прошёл всего-то месяц с того дня, когда Димитрие наведывался в Трансильванию проверить, как идёт работа в поместье, каждую неделю, когда он обязательно прогуливался по глухим окрестностям леса, где взгляд его всегда возвращался к холму; и казалось, что прошло всего-то жалких пару дней, когда Димитрие только-только стал жить там, в Пьердереа. Но несмотря на эту лёгкую недоговорённость, больше домой не хотелось. И даже там, где сейчас было небезопасно ꟷ было тепло и уютно. И он обязательно вернётся. Просто не сейчас и не в это время, ведь никто не должен узнать о произошедшем. Господин Димитрие Выонтасе уехал на рассвете в Бухарест по своей прихоти, а потому он никак не мог быть причастен к убийству старика ꟷ верно? Ведь собирать вещи, особенно не предупреждая прислугу, достаточно натужное и долгое занятие, способное забрать весь день и вечер, не так ли? Тем более натура господина Димитрие Выонтасе столь хрупка и меланхолична, что она никогда бы не осмелилась даже беспричинно и грубо сорвать полевой цветок с поля, не говоря уже о такой страшной и мерзкой вещи, как убийство! Но ведь он не убийца ꟷ если бы старик не набросился, Дотторе и сотни других птиц не моргнули бы и глазом в его сторону! Во всём был виноват сам он, и никто другой, а он ꟷ лишь жертва обстоятельств, расплатившаяся за это своей тонкой, нежной и неприкосновенной кожей. Конечно, кучер и деревенская прислуга в Пьердереа едва ли знали, что по правилам приличия господин его круга должен рассылать уведомления об отъезде за неделю. Для них закон был проще и грубее. Но именно их молчаливое, суеверное недоумение пугало Димитрие. Он видел, как кучер старается не смотреть в зеркало заднего вида, словно боясь встретиться взглядом с чем-то, что поселилось в его хозяине за одну ночь, и видел, как Михай задерживался на нём взглядом, в коем виднелось что-то тревожное и бережное. Теперь его "хрупкая меланхоличная натура", о которой он так заботливо напоминал самому себе, висела на волоске ꟷ на способности Михая держать язык за зубами и на случайности. Ведь в мире, где он привык быть безупречным хрусталём, любая трещина, оставленная в то утро в Трансильвании, могла разнести его жизнь вдребезги здесь, среди лакированных особняков Бухареста. Ну и пусть! Он был господином из города, уважаемым в обществе и известным интеллигентным живописцем ꟷ и никто не смел быть ему указом! Разве не мог он уехать, если того резко возжелало творческое и чувствительное сердце? Но даже так он не позволит, чтобы кто-то узнал хотя бы каплю из того всего, что произошло. И никто не должен даже краем глаза увидеть, что теперь красовалось на его лебединой бледной шее. Постепенно постукивание и скрип колёс сменились на тихое и ровное рокотание, и Димитрие, что всё время прятал голову за шторкой, вдруг убрал ладонь от шеи и аккуратно, с неохотой вытянул голову, выглянув из окошка: лакированные уродливые дома сменились на зеленистые сады и кованый забор, а брусчатка, гладкая и ровная, плавно вела экипаж за собой. Выонтасе с зажжёнными поднятыми глазами вглядывался в крупное белое со светло-серыми примесями здание больницы «Филантропия»: массивный портик с величественными колоннами ꟷ выдающаяся черта строгого и симметричного классицизма ꟷ высокие, ритмичные окна-арки, в которых слабо тлел желтоватый тусклый свет масляных ламп. А по бокам, уныло склонив свои головы, по порядку выстроились бедные каменные дома: этот холодный чертог милосердия смотрел на них свысока, словно каменный судья, сбивая наповал своей роскошью и элегантностью. Димитрие, только экипаж миновал «Филантропию», придерживая Дотторе на коленях, подался корпусом слегка вперёд, заглядывая на спины кучера и Михая. Уверенно двигаясь по Шоссе Кисёлева, кислый запах карболовой кислоты, хлорки и варёной капусты постепенно давился тонким и чувствительным ароматом ярких нежных цветов из садов и клумб на светлых карнизах вальяжных домов интеллигенции. Карета замедлила ход у площади, где Шоссе Кисёлева вливалось в городское чрево. Димитрие сквозь щель в шторе видел жандармов у будок. Один поворот ꟷ и они на Шоссе Бонапарта. Несколько мужчин всё крутились у кучера, пока Михай предоставлял все требуемые документы. Выонтасе застыл, вслушиваясь в каждый звук и в каждое слово, что произносили жандармы. Его ладонь вновь припала к шее, натянув воротник сильнее вверх, прикрывая даже воспалившееся покраснение кожи, пока сердце отбивало рваный ритм в надежде, что его слова и даже вида не потребуют. Едва дыша в немом ужасе, когда экипаж всё же двинулся, Димитрие легонько подскочил, случайно надавив на корпус ворона, оттого он отозвался протяжным криком и вырвался из-под ладони. Выонтасе резко и позабыл о жандармах, подхватив птицу вновь на руки и усаживая поудобнее на коленях, приглаживая и лаская, чтобы та успокоилась. Не удостоив мужчин у будки даже взглядом, он вновь спрятался глубже в карете, впившись спиной в шерстяное сиденье что есть мочи. И только когда жандармы миновали, Димитрие с глубоким и шумным выдохом вновь высунулся из окошка, заглядывая на родные светлые, пышные и роскошные, с обилием лепнины, дома с узкими улочками, освещённые газовыми фонарями тёплым, ярким, но таким мёртвым светом. Наконец на дорогах всё сильнее пахло терпким кофе, сладкой выпечкой с корицей, ароматными одеколонами женщин в шёлковых и атласных турнюрах с высокими шляпками с переливчатыми павлиньими и кружевными зонтиками за спиной, нежно наваливающихся в сторону сопровождающих их мужчин в чёрных изысканных фраках и в длинных цилиндрах. Отовсюду слышался прерывистый дамский смех, разговоры об искусстве, пылкие споры и кокетства на фоне звонких колокольчиков конки. Бухарест, или же яркий «Восточный Париж», утопал в глубокой вечерней суете и веселье. Экипаж с Шоссе Бонапарта выехал на центральную улицу Каля Викторией, миновав Министерство финансов, а затем скрылся за узким тихим поворотом, окутанный дымкой вечернего тумана. Здесь было куда тише, а людей всё меньше: только интеллигенция и аристократия, что выходила из своих просторных квартир в направлении оперы, ресторанов и клубов. Димитрие выглядывал из окна куда охотнее, ведь здесь никто не знал, насколько позорно он сбежал из своего имения в Трансильвании без должного эскорта, прибежав весь грязный, дрожащий, в крови ꟷ казалось, что тело того старика осело на его коже липким прахом, что нельзя от себя отмыть. Это событие теперь с ним, в его голове и в его памяти, и Димитрие ещё совсем не понимал, как жить с этим дальше. Но пока он просто отвлечётся, и он обязательно забудет ꟷ он смоет с себя этот прах, вновь вернётся в Пьердереа и продолжит жить спокойную размеренную жизнь. Когда Выонтасе наконец выбрался из своих мыслей, карета затормозила на тихой улочке Дионисие. Димитрие резко отодвинул шторку, подняв голову на каменное двухэтажное здание: его дом и крепость, от которой он уехал несколько дней назад и вот вновь вернулся: только теперь как забитое зверьё, отчаянно ищущее убежище. Он медленно подхватил ворона со своих колен и поднёс Дотторе к клетке: тот без каких-либо капризов запрыгнул внутрь, и металлическая дверка захлопнулась. Выбравшись из экипажа, Димитрие поблагодарил кучера, а сам вместе с Михаем двинулся к дому, пока карета медленно заехала через ворота на задний двор. Шли оба в тишине: на первом этаже Димитрие не задерживался, он рывком ринулся сразу на второй, к спальне, побыстрее уложить все свои вещи или же просто остаться наедине без посторонних глаз. Дверь отворилась, и Выонтасе наконец оказался дома: обои цвета «пыльной розы», огромные, почти во всю стену окна, зашторенные тяжёлым кремовым бархатом с кистями, кровать с сияющим покрывалом из тяжёлого бархата даже во тьме, дубовые стеллажи с книгами, фарфоровыми пастушками и перламутровыми табакерками; в дальнем углу просторной комнаты валялось несколько холстов, где на одном ꟷ неоконченный пейзаж, начатый до поездки. Тут всегда пахло льняным маслом, скипидаром и сухой пастелью, но больше этот запах не казался чем-то приятным или родным. Димитрие неуверенно и неловко прошёл глубже в комнату, поставив клетку на небольшую подставку специально для неё у кровати. Михай в это время положил пару чемоданов на кровать, после зажёг несколько свечей на прикроватной тумбе, а затем выпрямился струной, устремив взгляд на господина. Выонтасе некоторое время стоял спиной к камердинеру в надежде, что тот уйдёт, но когда последняя надежда рухнула, он медленно обернулся. Лицо Михая, всегда строгое и невозмутимое, жалобно изломилось, усы опали, а брови так глубоко насели на веки, что из-под густых волос виднелись только заслезившиеся бусинки. ꟷ Господин Выонтасе, вам нужна помощь, ꟷ утвердительно выдавил из себя Михай, впервые говоря эти слова без вопросительного тона. Плечи Димитрие вздрогнули, а губы оттопырились, слегка приоткрывшись. ꟷ Ступай, ꟷ едва слышимо отозвался он, ꟷ я разберусь с вещами. Михай умолк, не ответив. Он медленно развернулся и уже подошёл к двери, как вдруг из его рта вылетел ещё один вопрос: ꟷ На вас напали? Димитрие молчал. Михай понимающе выдохнул и уже коснулся ручки, но внезапно позади него раздалось движение. ꟷ Да... ꟷ тихо послышалось позади. Камердинер вновь с надеждой повернулся лицом к господину и подошёл ближе к нему. Выонтасе, поникло склоняясь над клеткой с вороном, пожал плечами. ꟷ Я вышел на улицу поздно ночью... Я... ꟷ он сделал паузу, ꟷ ...оставил балкон открытым. Птица вылетела, и я не мог так всё оставить... Димитрие приподнял руки на уровне груди и сцепил два указательных пальца в замок, замявшись. ꟷ Кто же знал, что на меня набросится какой-то сумасшедший старик с ножом. Он... с кем-то перепутал меня и звал странным именем, каким-то... итальянским? ꟷ Выонтасе слегка нахмурился, будто только сейчас вспомнил эту деталь из всего произошедшего ночью. ꟷ Мне удалось отделаться лишь этим... Михай заботливо, по-отцовски покачал головой из стороны в сторону. ꟷ Дайте ваш воротник, ꟷ он аккуратно протянул руку к Димитрие. Выонтасе постоял некоторое время, а затем его ладонь медленно, как-то заторможенно нащупала подушечками пальцев головку верхней запонки. Раздался сухой, почти костяной щелчок, и крахмальный воротник отделился от рубашки ꟷ Димитрие взглянул на него и замер: левая сторона воротника пропиталась бурой кровью, расплывшейся тёмным огромным пятном. Выонтасе неуверенно положил его на руки камердинеру, и Михай осторожно осмотрел кровавый след, снова тяжело выдохнув. ꟷ Я помогу обработать вам рану, ꟷ уверенно отозвался Михай. ꟷ Не стоит, в этом нет потребности, ꟷ дрожащим голосом оправдывался Димитрие. ꟷ Загноится, господин Выонтасе. У вас порез глубокий и кровит до сих пор, ꟷ он жалобно склонил голову к плечу, тоскливо щуря глаза. ꟷ Оставь мне фенол, батист я нарежу сам... ꟷ Нет, господин Выонтасе. Я нарежу батист, ꟷ отчеканил Михай. ꟷ Вам помочь переодеться? ꟷ Нет, ступай... Я всё сделаю, ꟷ уголки губ Димитрие едва приподнялись. Камердинер недовольно покачал головой, но ничего не мог сделать. Михай подошёл к чемодану, открыл его и достал из-под самого дна аптечку, откуда вынул фенол и поставил на тумбу. Тогда он взял оттуда ещё тонкие ножницы и удалился из покоев, оставляя Выонтасе одного. Димитрие стоял, косясь в сторону дверей, не намереваясь двинуться с места. Тогда он сделал один маленький шажёк, и постепенно он оказался у одного из чемоданчиков. Саквояж был набит беспорядочно: белоснежные сорочки перемешались с флаконами дорогого парфюма, жестяными банками с гримом и щёточек. Димитрие знал, что Михай взял слишком много галстуков и слишком мало здравого смысла, но сказать об этом было грубым тоном. Из всего того добра он достал ночную рубашку и шлафрок, оставшись ждать, когда Михай принесёт батист. Он желал переодеться только тогда, когда ни единая душа не сможет его узреть, кроме сопящего Дотторе в клетке, конечно. Через несколько минут Михай наконец вернулся: в руках он держал несколько лоскутов батиста и шёлка. Он аккуратно оставил их на тумбе рядом с фенолом, а затем пронзительно взглянул в спину Димитрие, что присел на край кровати и вглядывался в свои ладони, сцепленные в замок на коленях. ꟷ Вы уверены, что вам не нужна помощь? ꟷ тихо спросил камердинер. ꟷ Да, Михай, уверен, ꟷ Выонтасе улыбчиво выглянул из-за плеча, стараясь звучать со своим дрожащим голосом более убедительно. ꟷ Иди, отдыхай. Доброй ночи. Михай тоскливо припустил голову. ꟷ Доброй ночи... ꟷ он аккуратно уклонился. Камердинер быстро выбежал из комнаты, пока Димитрие продолжал сидеть и задумчиво смотреть себе под ноги. Немного погодя, когда чужие шаги стихли, а за ними раздался и скрип двери в глубине дома, Димитрие вскочил с кровати к клетке. Он проворно клацнул защёлкой, и металлическая дверца вмиг открылась, а ворон внутри, до этого посапывая, рывком поднялся на лапы и неполностью раскрыл крылья, радостно при этом открыв клюв, выжидая, когда хозяин предложит руку. Выонтасе аккуратно протянул ладонь ближе, и когтистые лапы вцепились в белый рукав рубашки, беспощадно сминая и впиваясь в тонкую ткань, запрыгивая прямо на плечо. ꟷ Не гоже тебе в клетке сидеть... ꟷ как-то задумчиво отозвался Димитрие, обходя кровать. Он склонился над тумбой и желал взять маленький флакон фенола, как рука его неуверенно дрогнула, брови нахмурились, а губы сжались в тонкую нить ꟷ его лицо скривилось, а из рта послышалось протестующее шипение. Дотторе, услышав в тоне негативную окраску, склонился корпусом вниз, припадая мягкими перьями к виску Димитрие, а затем начал мотать головой, словно пытался погладить и приласкать. Выонтасе, заметив странное обращение, улыбнулся, и из его груди отозвался на нежный жест краткий смешок на выдохе. Димитрие куда более охотно потянулся к флакону и намотал себе на пальцы несколько лоскутов нарезанного Михаем батиста и широкую шёлковую ленту, усаживаясь на кровать рядом с тумбой. ꟷ Что ж, пора прижигать кожу, не так ли? Иначе слова Михая окажутся явью, ꟷ он обречённо пожал плечами и, аккуратно подсадив ворона на руку, опустил Дотторе на кровать. Птица послушно присела рядом, только водя головой в разные стороны и склоняя её то в правый, то в левый бок, не отрывая взгляда от хозяина. Димитрие в это время вытянул корок из флакона и с омерзением отвернулся от него, прикрывая кончиками пальцев нос. Гадкий и едкий запах спирта ударил в чувствительные ноздри, и Выонтасе едва сумел выпрямиться ꟷ он желал всё так и оставить, но чем больше флакон оставался открытым, тем тяжелее было вынести запах. ꟷ Боже милостивый! ꟷ вскрикнул Димитрие и подорвался с кровати, подбегая к окнам. Он рывком провернул медную узорчатую ручку на длинном металлическом стержне, и рама со звонким лязгом отворилась внутрь спальни, впуская прохладный, свежий воздух. С улицы послышались разговоры, отъезд запоздалого экипажа и нежный дамский смех, а всего через секунду ꟷ грубый мужской, что подскакивал кокетливо высоко рядом со спутницей. Димитрие постоял так некоторое время, дыша во всю грудь, и с громким выдохом наконец вернулся обратно, удовлетворительно всплеснув руками. Выонтасе потянулся к фарфоровому блюдцу на тумбе, отставив стоящий стакан в нём ближе к графину с водой. Тогда Димитрие влил небольшое количество едкого фенола внутрь и наконец закрыл зловонный флакон, сунув его как можно дальше от себя. Но только взгляд его вновь вернулся к блюдцу, как силуэт замер в тлеющем мраке, освещённый тусклыми желтоватыми огоньками свечей. Глаза стали стеклянными, пустыми, и пальцы застыли от лоскутов батиста у колен всего в нескольких сантиметрах. Димитрие будто не мог шевелить конечностями и всё никак не находил в себе силы и мужественности для нежеланного действия. Тогда всю инициативу на себя взял Дотторе: ворон подскочил к лоскутам поближе, взял в клюв одну яркую полоску и ткнул кончиком в ладонь хозяина. Выонтасе вздрогнул, очнувшись, и пальцы его ловко подхватили маленький лоскут ткани ꟷ он снова улыбчиво глянул, а затем аккуратно взял полоску за кончики. Димитрие медленно, подрагивающими движениями опустил «брюшко» в блюдце со зловонной жидкостью. Ткань тут же пропиталась, посерела, став тяжелее. Выонтасе приподнял её и натянул намертво, словно тетиву, считывая каждую каплю, что скатывалась с оттопыренных ниток обратно в блюдце. Когда последняя капля упала, издав характерный плюхающий звук и раскатившись круглыми волнами, Димитрие неуверенно поднял её выше. Глаза лихорадочно бегали по тяжёлой полоске ткани, и слюна громко скатилась вдоль горла. Выонтасе глубоко вдохнул, набираясь как можно больше смелости, и, не думая, рывком приложил батист к порезу, придавив натянутое «брюшко» как можно сильнее. Его челюсть сцепилась, зубы впились друг в друга настолько, что послышался противный скрип, а стопа ударила несколько раз по полу. Он не мог выдавить из себя даже шипение или хотя бы малейший свист, его лицо будто бы парализовало, а глаза заслезились и зажмурились сильно-сильно, так, что влага из слизистой осела на ресницах. На лбу выступил холодный пот, а корпус Димитрие склонился вперёд, выгнувшись дугой. Кожу обдало химическим ожогом: воспалённое покраснение побелело, а распоротые края раны стали бледными, как гадкая поганка, образовывая на шее омертвевшее пятно. Димитрие, громко выдохнув, придерживая как можно аккуратнее одной рукой сухие края батиста, нащупал широкую полоску шёлка ꟷ бинтовать себя самого оказалось куда сложнее и страшнее, чем смачивать батист в жгучем феноле, но так-сяк, слегка кривовато Выонтасе всё же обмотал шею, и челюсти, что сцепились намертво, наконец разжались, позволив себе расслабиться. Димитрие даже не заметил, как всё это время дышал над фарфоровым блюдцем с карболовой кислотой, и только рявканье ворона рядом пробудило Выонтасе: он выпрямился струной, позабыв о всякой боли, что только что пронимала каждый кончик его тела. Димитрие взглянул на птицу, что в это время удивлённо и с некой обеспокоенностью нахохлилась и широко раскрыла крылья, будто была готова взлететь. Дотторе вновь издал громкое карканье, похожее на крик, и Выонтасе вмиг расслабился. Он отставил фарфоровое блюдце на прикроватную тумбу, а сам протянул руки к птице. Ворон охотно подскочил, вскакивая на руки, и Димитрие позволил Дотторе примоститься на плече. Так Димитрие сидел ещё долго, пока свечи догорали в полумраке.

*

Тёплый ветер приятно ласкал кожу, а лучи солнца нежно и мягко обволакивали тело. Длинные рюши жабо лёгкой льняной рубашки развевались в потоке, спутываясь между собой в нецепких узлах, вновь распутываясь и превращая процесс в неразрывный цикл. Он касался подушечками пальцев длинной шелковистой травы, вдыхая аромат свежих полевых цветов, умиротворённо колышущихся и щекочущих кожу через ткань свободных брюк. Он медленно раскрыл глаза, вдыхая полной грудью: яркое, красное солнце, спускающееся в закат, бескрайнее поле и спокойный нежный ветер, играющий свистящую мелодию где-то над ухом. Края его губ приподнялись, расплывшись в радостной, кроткой улыбке; глаза зажмурились, вглядываясь в далёкий горизонт и в солнце над ним, мало-помалу уступающее место сестрице-луне. Он развёл руки, выпячивая вперёд грудь, чувствуя, как ветер дует в спину, взъерошивает врановые прямые волосы, спутывает рюши жабо меж собой и рассеивает мелкую ароматную пыльцу по полю. Было уютно. Словно он наконец оказался дома спустя столько лет разлуки. Тогда он оглянулся: позади раскинулся густой чёрный лес, затягивающий в ловушку, а над ним ꟷ холм. Янтарь вспыхнул, когда радужки уловили там, высоко-высоко, прелестный каменный замок, величающийся над всем, точно законный правитель этих земель. Его глаза зачарованно остановились, не моргая, а грудь приподнялась и замерла в неоконченном вдохе; корпус подался вперёд, но ноги стояли, не шевелясь. Панталоне. Стопа едва оторвалась от земли, но тут же намертво припала обратно. Он обернулся на то сладостное обращение, узрев далеко-далеко человека на горизонте: его тело было насилу видимым, и только яркие красные лучи солнца давали разглядеть тот силуэт. Его краткие, белёсые волосы развевал ветер, а карие с бордовым отливом глаза смотрели с мольбой, с какой-то горестной радостью и чем-то сильно уставшим. Тогда чужие руки потянулись к нему, и ноги, что так и оставались стоять на месте, наконец рывком двинулись вперёд ꟷ они сорвались на бег, невзирая на пронзительную боль в суставах, насчитываемую в этот момент головой, что была занята совсем иным. Длинные рюшки жабо задрались назад, а шелковистая трава спутывалась между собой, отчего он спотыкался, корпусом наклонялся вперёд, но затем резко вновь поднимался и продолжал бежать. Панталоне. Прозвучало в ушах. И только стоило подбежать, протянуть руку и коснуться прозрачного тела, как силуэт человека оказался дальше. Но это не останавливало: он вновь сорвался на бег, бежал по бескрайнему полю, прямо к закату. Он догонял его, останавливался, кривился от боли, пока рюши жабо всё сильнее завязывались на шее, сковывая. Панталоне. Это было не его имя. Панталоне. Но его зовут иначе. Панталоне. Чужой голос звенел в ушах, и когда жабо спуталось у шеи, он, не останавливаясь, впился пальцами в ткань и дёрнул. Раз. Два. Послышался треск. Три. Четыре. Пока на пятый ткань не разорвалась, не слетела с шеи, и он вновь вдохнул полной грудью. В ноги прилила сила, и он побежал быстрее: трава больше не спутывалась где-то внизу, боль в суставах не сковывала, а белые рюши затерялись в бескрайнем поле. Панталоне. Он почти добежал до солнца, но затем остановился. Чужой силуэт стоял по ту сторону, там, где кончалось поле. В белом, пустом пространстве, всё так же улыбчиво, радостно смотрящий. Он протянул руку, но стоило её вытянуть к пространству, как пальцы будто проглотило ꟷ он присмотрелся: перед ним было его отображение, будто в зеркале, но совсем другое. Врановые волосы были длиннее, прядью спадая на левое плечо, а когда он шевелил головой, его отображение повторяло движение, и металлическая цепочка на оправе очки звонко звенела. Но он никогда не имел проблем со зрением. Он никогда не отращивал волосы до такой длины. Панталоне. Его звали на ту сторону. Но его не зовут так. Он засомневался, застыл так с протянутой рукой, словно каменная статуя. Кто же тот человек там, в пустоте? Панталоне. Иль Дотторе. Того человека звали Иль Дотторе. Панталоне. Его настоящее имя. Его никогда не звали Димитрие ꟷ лишь жалкая, гадкая и замшелая оболочка, через которую он был неспособен пробиться. Все те дни, года и столетия, что он спал в чужих телах, что менялись, подобно воротникам и галстукам, из раза в раз, всё то время, что прошло с их разлуки, ударило болезненным осознанием в голову. Он уверенно вытянул руку, вдохнул полной грудью и что есть силы протиснулся в пустоту, в то белое полотно, где можно было начать всё с самого начала. Тишина. Теперь его волосы не колыхал ветер, а поток не ласкал кожу. Собственный вес больше не чувствовался, словно он превратился в саму невесомость. Тело избавилось от каких-либо одежд, будто избавилось от своей грязной, треснувшей оболочки ꟷ его плоть была чиста, как белый холст, на котором он мог писать другую, новую историю. Нога неуверенно ступила шаг вперёд, а затем перед глазами мелькнул силуэт: он затерялся где-то вдалеке, между тканями белого пространства, что беспокойно вздымались от его движений, от того, как тот человек зарывался внутрь и бежал вглубь них. Панталоне. Он поддался чужому голосу; он нырнул всем естеством, пробиваясь через лёгкие полупрозрачные занавески: они путались, мешали идти, но чем дальше он зарывался в них, тем ближе становился к тому силуэту. Тот человек больше не убегал, только покорно ждал ꟷ его тело так же чисто, напоминающее полотно, на коем больше не было следов насилия и жестокости, совершённых над, хоть и порочной, но душой. Силуэт протянул руки вперёд, и он прильнул к ним, схватился крепко и потянулся навстречу. Всё тело, там, где чужая кожа касалась его, обдало жаром, а каждая пульсирующая жила пропитывалась теплотой до самого конца. Чужое дыхание проникало внутрь всепоглощающим осмосом, заполняя каждый вдох и выдох, сплетаясь и подстраивая свой ритм под иную ему мелодию. Оно чувствовалось на шее, чувствовалось в груди и ниже живота, разжигая пылкий огонь, заставляя само пространство вибрировать от танца. Две души, слившиеся друг с другом, будто два огонька витали меж занавесками, беспокойно колыхающимися из стороны в сторону: бушующие, протестующие, они неспокойно резали и тёрлись друг о друга. В его голове прорезались те старые крошечные воспоминания, что за двести лет разлуки были неведомым сном: жар чужих губ, беспокойного дыхания и наглость рук, жадно сминающих кожу меж пальцами, сливаясь с ней воедино, не оставляя ничего без скрупулёзного внимания, того, коим обладал чужой острый разум ꟷ тот разум, к коему питал самое чистое и возвышенное, что веками восхваляли от Платона до немецких романтиков. То, что Новалис и Фридрих Шлегель называли инструментом познания Вселенной. Смерть никогда не вещает конец, ведь высшее воссоединение влюблённых возможно лишь за гранью земного существования. И их встреча свершилась здесь ꟷ в священной, невыразимой, таинственной Ночи. И он чувствовал жаром внутри, как руки переплелись у поясницы, и как смело они вели его в ритме двух сердцебиений, сравнявшихся в ритме, познавая высшую синхронизацию до самих частот звуковых волн. Его корпус выгибался в такт движениям, а все звуки превратились в сладостную музыку, пробирающую от барабанных перепонок до самих костей. Из его груди лилась та музыка, слащавая мелодия, в которую вслушивалась его вторая душа, припавшая жаром губ к шее, впитывая каждую ноту, пропуская их через себя. Его тело жалось, ютилось в другое, ему не принадлежащее, будто одного лишь слияния не хватало ꟷ его душа превыше всего возжелала той целостности, недостающей части собственного существа. И чем ближе он прижимался, тем становилось жарче, тем такт движений в танце казался быстрее, заставляя руки беспорядочно исследовать спину его второго естества, превращая то возвышенное и чистое в животную потребность и похоть. Твои губы стали для меня бокалом вина, из которого я пью бессмертие. Спина натянулась, словно струна, и напряжение в мышцах становилось невыносимым, движущееся к своей фермате. Казалось, что его окутала сама невесомость, а тело пронял удушающий экстаз, достигающий предельной ноты тенора. Два тяжёлых дыхания обдавали жаром, лаская им друг друга, и тогда яркий янтарь заглянул в кровавый бескрайний горизонт. Его лицо озарила усмешка, тёплая, привычно саркастичная и язвительная, смягчающаяся под напором рубинового блеска. Он вернулся, спустя долгих два столетия оболочка треснула, как скорлупа, оголившая гадкую и мерзкую душу, но столь чистую, как белоснежное полотно. ꟷ Куда же мы идём? Янтарь хищно блеснул. ꟷ Всегда домой. В рубиновом блеске проскочило что-то столь бережное и нежное. Он склонил голову, мечтательно сожмурив глаза, но расслабление сменилось тяжестью ꟷ белизна закрутилась, завертелась, превращаясь лишь в беспорядочный разрушительный смерч, и он наконец очнулся. Панталоне, тяжело дыша, широко распахнул веки, встретившись с мраком лицом к лицу. Его грудь тяжело поднималась и опускалась, одна рука свисала с края кровати, а вторая лихорадочно сжимала края распахнутого халата, раскрывающие вид на горячую оголённую кожу. Он содрогнулся, когда в голове проскочили те откровенные образы из сна, и когда прохладный ветер обдал тело, возвращая в тошнотворные стены Бухареста. Его плоть горячо пульсировала и изнывала, и свисающая рука медленно проскользнула вверх, хватаясь за тонкий краешек наволочки, пока вторая опустилась ниже, едва задев мизинцем внутреннюю сторону бедра. Регратор повторял Его движения, касался даже там, где Его руки затрагивали кожу невесомо, украдкой. Темп был медленным, аккуратным, выверенным до математической точности, тот, в коем вёл его Он в образах сна; в той белизне, меж мягкими тканями, путая и удерживая в своих руках, словно боготворя. Дыхание становилось тяжелее, глаза щурились, закрывались, а затем от жара в висках они вновь широко открывались, запрокидываясь вместе с головой назад. В ушах гудело, и, казалось, даже звуки из открытого балкона не доставали его естество ꟷ он был далеко, где-то там средь бескрайнего поля, где на горизонте раскидывался густой чёрный лес, а глаза приковывались лишь к одному: к тому дальнему холму за вуалью тумана. И когда он думал, когда вспоминал, кожа отвечала куда большим жаром и пробирающей до костей пульсацией снизу к вискам. Он продолжал играть ту музыку, ноты которой брал в той белизне, и когда сорвался предпоследний аккорд мелодии ꟷ тело ответило, выгнувшись дугой, отдавая спазмами в таз, и с губ послышался тихий, завершающий каданс. Вмиг всё стихло. Больше не слышалось шороха дамасского шёлка, тяжёлого дыхания и резких движений. Только мёртвая тишина, ласкающая уши и успокаивающая пульсирующие до сих пор виски. На ночном небосклоне над Бухарестом проступал едва заметный «коготь», освещающий мир своим бледным, мёртвым светом. Постепенно на смену ему восходило солнце. Небо смешалось голубым с красными примесями, встречая умиротворённый тихий рассвет, где вдалеке сверчки ещё стрекотали свои песни. Панталоне сидел на краю кровати, нежно водя по мягким врановым перьям ворона. Птица спокойно сидела на коленях, подстраиваясь под такт руки, вкушая чужие прикосновения. Прежних черт Димитрие больше не осталось. На смену ему пришло что-то хищное, до скрипа зубов жестокое.

*

Близился вечер 23 ноября, и мало-помалу улицы всё чаще сопровождал тусклый свет фонарей: на тихих аристократических улицах старого Бухареста он был ещё жёлтый, рассеянный и едва-едва тлеющий в стеклянном колпаке, пока на Каля Викторией или Липскань он давно был белым, мёртвым, но болезненно ярким ꟷ таким, что глаза непроизвольно щурились, слезились и резко отводили взгляд, не сумев задержаться хотя бы на долю секунды. Экипаж слегка пошатывался со стороны в сторону, пока деревянные колёса, скрипя, ударялись о каменную брусчатку проезжей дороги. Панталоне, раскрепощённо накинув одну ногу на вторую и откинувшись на спинку бархатного сиденья, скучающе читал записи из личного дневника, который он нашёл в чемодане, пока разбирал вещи поутру. Ему это показалось дурацкой вещицей, но даже так резко вспыхнувший интерес к писанине внутри было сложно одолеть, а потому, выехав к тётушке Кристине в её поместье в район Котрочень ꟷ получив, конечно же, в ответ на своё утреннее письмо о своём приезде приглашение на званый ужин ꟷ он непременно взялся за дело, так сказать, скоротать время. Ворон, посапывая, привычно сидел на плече, совершенно без клетки. Михай не упустил возможности прокомментировать перед выездом, что так разгуливать с птицей по городу небезопасно, ведь с ней что-то могло точно случиться, но Регратор удостоил его лишь ледяным безразличием ꟷ уж кого-кого, а его ворона точно не стоило приравнивать к каким-нибудь бездарным пташкам с улицы, не имеющим за собой и доли благородного вида. Строки из дневника то и дело рябели в глазах, исписанные аккуратным дрожащим почерком, так отличающимся от того, которым писал Панталоне письмо ненаглядной тётушке. Вместо округлённых завитушек и идеально выписанных букв пришёл рваный ритм, острая как нож каллиграфия, противно склонённая влево, так, что для чтения написанного приходилось прикладывать дополнительные усилия. Даже здесь прежняя индивидуальность оказалась стёрта. Хоть и фальшивая, ненастоящая. Запись сменялась более новой записью. 22 сентября, 19 ноября, 20 ноября и до сегодня. Скука. Панталоне с резкостью и громким хлопком закрыл тетрадь, отрешённо выглянув из окошка экипажа ꟷ он сощурил глаза сильнее, пытаясь рассмотреть хоть что-то через пенсне, которое он едва сумел найти в чемодане наощупь. Голова его приподнялась, проскальзывая украдкой по светлому королевскому дворцу, пока карета проскакивала на переулок к бульвару Елизаветы. Регратор схватился за трость, лежавшую на соседнем сиденье, громко ударив несколько раз металлическим набалдашником о переднюю стенку экипажа. Кучер, услышав звук, резко потянул поводья на себя: кони послушно замедлили бег, и колёса, издав последний протестующий скрип о брусчатку, замерли по правую сторону от проезжей дороги посреди оживлённого бульвара. Поначалу на дорогу с глухим стуком ступила трость, и только затем из кареты показались начищенные до блеска «гессенские» сапоги до колен. ꟷ Господин Выонтасе, мы можем опоздать... ꟷ подал голос Михай, обернувшись вполуоборот. ꟷ Отставить, ꟷ грубо отрезал Панталоне, даже не обернувшись к камердинеру. Не удостоив прислугу большим количеством слов, Регратор двинулся вдоль прилавков, оглядывая людей в округе: блестящие фраки, вечерние дамские платья, шляпки с декоративными птичьими перьями рядом со строгими чёрными цилиндрами, карманные часы на золотых и серебряных цепочках, узорчатые веера и игривые, сверкающие взгляды женщин ꟷ в Бухаресте цвела жизнь, и все то и дело сходились к Национальному театру или отправлялись на прогулку средь бескрайней зелени и элегантных прелестных лебедей у озера к саду Чишмиджиу. Панталоне властно постукивал тростью ꟷ и если Димитрие всегда считал этот аксессуар, доставшийся ему от отца-чиновника, глупостью и напыщенностью, то в руках Регратора эта снасть превращалась в символ величия, строгости и внешней опоры, которой так не доставало больным ногам. В другой руке он удерживал кожаный переплёт дневника; глаза его вяло упали на сточную канаву, рядом с которой шёл, и ладонь с лёгкостью, без угрызений и колебаний, сделала лёгкий взмах ꟷ тетрадь раскрылась, и пожелтевшие страницы упали лицом в мутную коричневую грязь. Панталоне не повёл и глазом, устремившись чётко вперёд, словно убив последнее, что ещё могло оставаться от прежней оболочки. Регратор, медленно водя головой по названиям прилавков, замер, наконец обернувшись к тому, что искал. Он переступил узкую канавку и потянул двери на себя ꟷ колокольчик громко брякнул громким звоном, и трость строго издала последний удар, оповещая о своём присутствии. Смесь полироли для дерева, спирта и дорогой кожи футляров ударила в ноздри, Панталоне осмотрелся: высокие до самого потолка стеллажи из красного дерева махагони, заставленные сотнями кожаных и картонных футляров для очков, множество небольших зеркал, деревянные ящички с бархатными ячейками, где лежали пробные диоптрии, а на пустых местах стен висели литография с анатомией глаза и таблица с разными размерами букв для проверки зоркости ꟷ кажется, тоже выставленные на продажу для каких-нибудь лекарей или для любителей экзотического интерьера. Из-за массивной бархатной столешницы бордового цвета выглянул ухоженный, усатый мужчина ꟷ на его лицо тут же упал яркий пучок света мощной керосиновой лампы с широким абажуром сверху. Он приветливо улыбнулся, осмотрев посетителя: поначалу особой реакции на его лице не последовало, но когда взгляд упал на ворона на плече, улыбка стала шире, а гримаса засияла с новым блеском. ꟷ Молодой господин Выонтасе! ꟷ воскликнул продавец. ꟷ Недавно заходил ваш батюшка, говорил, что вы уехали из Бухареста. Неужто вернулись? Глаза Панталоне сощурились. Пальцы сжали набалдашник с неким раздражением и злостью, что вдруг вспыхнули внутри. ꟷ Отец... ꟷ из его груди вырвался смешок. ꟷ И что же он покупал здесь на этот раз? Очередные театральные бинокли для матери? ꟷ язвительно выплюнул Регратор. Мужчина громко рассмеялся в голос. ꟷ Не в моей компетенции обсуждать покупки других клиентов, ꟷ он пожал плечами. ꟷ Чем могу прислужиться, господин Выонтасе? Вичу, вы так и расхаживаете со своей птицей. ꟷ Не в вашей компетенции обсуждать то, что вы продаёте за мелкие гроши другим, но так легко подмечаете в лицо привычки окружающих? ꟷ Панталоне нахмурился, хищно сверкнув янтарём из-под линз пенсне, подняв руку и надавив на корпус птицы, что внезапно привстала на лапы, словно откликаясь. Продавец, что до этого улыбался, умолк, прокашлявшись себе в кулак, будто прочищал горло. Мужчина со страхом вновь оглянул молодого господина перед собой, совсем не узнавая внешний вид Димитрие: острые черты лица вместо мягких и округлых, волнистые волосы до плеч, что ранее всегда казались прямыми, и трость, на которую тот слегка наваливался, будто ему было тяжело стоять. Не изменилось лишь одно ꟷ ворон, сидящий на плече, но и тот, казалось, стал выглядеть куда более хищно и устрашающе. Вместо светлых тонов одежды теперь на «господине Выонтасе» преобладал чёрный: жилет из парчи с едва заметным вытканным узором геральдических лилий поверх чёрной шёлковой рубашки с высоким накрахмаленным воротником-стойкой, его шея была спрятана под серым галстуком-аскот, завязанным пышным узлом и заколотым булавкой с чёрным жемчугом; длинный двубортный сюртук был идеально подогнан по фигуре, подчёркивая каждый изгиб груди и талии, а лацканы, отделанные шёлковым репсом, матово поблескивали на свету газовых рожков прилавка. Ладонь в чёрной перчатке крепко сжимала металлический набалдашник трости, когда вторая была спрятана за спину. Взгляд «господина Выонтасе» был хищным, ехидным и недружелюбным, что теперь совсем не походило на прежнюю добродушность и простоту. В глазах сверкало лишь высокомерие, властность и жестокость. Продавец слегка замялся под давлением клиента и, почувствовав, что был способен навлечь чужую злость и раздражение, вмиг оживился: ꟷ Так чем же могу вам помочь, молодой господин? Ищете зеркала или линзы? ꟷ он наигранно улыбнулся. Панталоне, не думая, тут же ответил: ꟷ Мне нужны очки. С очень тонкой оправой. Продавец замер. Поначалу он не поверил своим ушам, но под напором пристального янтаря он кивнул, обернувшись к стеллажам. Мужчина засуетился, подыскивая экземпляры, что подходили под описание, пока не выставил несколько футлярчиков, обрамлённых бархатом. Регратор долго не осматривался, ведь ладонь в чёрной перчатке, словно чувствуя, сразу выбрала нужные, указав на них пальцем. ꟷ Эти. ꟷ Неужели с вашими зоркими глазами что-то случилось? Эти ведь для сильной миопии... Панталоне выглянул исподлобья недовольно, с ожиданием. Продавец подхватился, вытянув очки из бархатного футлярчика, подавая клиенту. Регратор наконец снял надоедливое пенсне с переносицы, позволив оправе идеально лечь на нос, а глазам увидеть всё чётко, без дополнительного прищура и болезненного напряжения. Панталоне усмехнулся, а затем взглянул на ворона на плече, будто искал одобрения. Дотторе привстал на лапы и приоткрыл клюв так, как улыбался обычный человек, давая своё согласие. Тогда Регратор снова вернул своё внимание к продавцу, чтобы закончить последний штрих. ꟷ Не найдётся ли цепочки? ꟷ он склонил голову к плечу. ꟷ О, я знаю, что может вам подойти, молодой господин! ꟷ мужчина наконец более живо улыбнулся и нырнул под прилавок, что-то там перебирая под шёпот своих размышлений вслух. Когда он наконец нашёл то, что пришло ему в голову, продавец аккуратно выставил товар. На бархатной столешнице растянулась тонкая серебряная цепочка, украшенная острыми камнями сапфира. Нахмуренное лицо Панталоне довольно засияло, а брови приподнялись, оценивая предложенный ему вариант. Это было то, что нужно. Регратор без колебаний оплатил покупку, как и без лишних сомнений вышел из прилавка, словно именно теперь весь образ был собран воедино, а новая кожа натянута поверх старой, ненужной, выброшенной в ту самую сточную канаву, где будет забыта навеки. Он видел прикованные взгляды посторонних, видел и мелькнувшее удивление в выражении Михая, что больше не узнавал своего господина, но все они сталкивались с равнодушием и твёрдым, ледяным холодом, который ничто не могло разломить. Он властно ударил тростью о переднюю стенку экипажа, и колёса со скрипом тронулись с места, направляясь в район Котрочень. В камине томился едва заметный огонёк, отбивая потрескивающие звуки эхом о стены светлой гостиной: хрустальная узорчатая люстра с десятками зажжённых свеч приятно освещала даже самые потаённые уголки комнаты поместья. Лакированный деревянный пол, приятно поскрипывающий под лёгким давлением ноги, пепельные обои с почти заметными очертаниями рисунка роз, тяжёлые голубые портьеры, маленькие банкетки, обитые золотистым бархатом, под стенками над живописными картинами натюрмортов и пейзажей, а посередине ꟷ огромный диван, рядом с которым растянулся столик из тёмного ореха. Струйка золотистого хереса с тихим журчанием наполнила хрусталь, и нежные руки женщины подхватили последние два бокала, поднося их к столику. На диванчике теснилось трое человек, что благодарно слегка приклонились корпусом, прежде чем аккуратно подхватить подушечками пальцев ножку бокала. ꟷ Благодарю вас, что почтили мой стол своим присутствием, ꟷ госпожа Катарджи медленно, подобрав подол платья, присела рядом с гостями на диван, улыбнувшись. ꟷ После ухода покойного супруга одиночество стало слишком частым гостем в Котрочень, но вам, дорогие друзья, как никому другому удаётся вновь наполнить это место уютом и тем особым оживлением, которого мне так недоставало. ꟷ Что вы, дорогая Кристина! Для нашей семьи честь почтить ваше имение ничуть не меньше той радости, что мы испытываем, видя вас в добром здравии. В эти смутные времена перемен старые друзья и их гостеприимные дома ꟷ единственная незыблемая гавань, которая у нас осталась... ꟷ господин Розетти торжественно приподнял бокал с хересом, а затем с растянутыми до ушей уголками губ преподнёс его обратно к губам. ꟷ Ну что ж, раз мы все в сборе и сердца наши полны добрых ожиданий... давайте поднимем бокалы за процветание этого дома и за нашу дорогую Кристину! За то, чтобы тени прошлого окончательно покинули эти залы, уступив место свету новых надежд. Искренний смех госпожи Катарджи раскинулся по гостиной. Вся семья Розетти была в сборе, и хозяйка дома ожидала последнего, своего самого любимого гостя с пребольшим нетерпением к назначенному ужину в восемь вечера. Все были в сборе: непосредственно сама госпожа Кристина Катарджи, вдова, оберегающая имение вот уже три года после кончины господина Катарджи. Остался у этой женщины шестидесяти пяти лет только один племянник, коего она любила и обожала с раннего детства мальчишки. От неё веяло нежным ароматом лавандового парфюма и пудры, оседающей крохотными пылинками на носу, заставляющими беспардонно чихать каждый раз рядом с ней. На её голове, подчёркивая собранные в крепкий пучок косы, наседал скромный, но изысканный вдовий чепец из чёрного тюля, закреплённый жемчужными шпильками; юбка была с небольшим турнюром из тяжёлого чёрного шёлка «фай» с отделкой из антрацитового бисера, а рукава, едва дотягивающиеся до локтей, были отделаны брюссельским кружевом. Она мило улыбалась своей лучезарной наивной улыбкой, и оставшееся ребячество проскакивало тонкими нотами сквозь слегка прищуренные сизоватые глазки. По правую сторону от Кристины сидел господин Костаке Розетти, покачивающий у пышных усов бокал с золотистым хересом. Председатель Кассационной палаты в Министерстве юстиции и по совместительству лучший друг семьи Выонтасе, отца господина Димитрие ꟷ статс-секретаря Казначейства Румынии в Бухаресте. Белый пикетный жилет на трёх пуговицах туго обтягивал его дородную фигуру, а рубашка с высоким воротником была столь до хруста накрахмаленная, что господин Розетти не мог кивнуть или пошевелить головой лишний раз. Поверх на нём сиял фрак из тёмно-синего сукна, воротник украшал шёлковый галстук-бабочка, лакированные оксфорды изысканно блестели на фоне гостиной, а золотистая цепочка карманных часов «Брегет», перекинутая через жилет, громко позвякивала от любого поворота. Рядом с ним, словно украшение, сияла Октавия Розетти ꟷ жена господина Костаке, в это время вальяжно обмахивающаяся веером из страусиных перьев. На ней красовалось вечернее платье тёмного изумруда из атласа и бархата с глубоким декольте, прикрытое лёгким кружевным палантином, а юбка имела пышный турнюр, расплывающаяся в каскаде складок. Госпожа Розетти была настолько туго затянута в корсет, что её дыхание казалось прерывистым и едва заметным, а кожа бледная, будто художественное белило. На шее сияло колье из уральских изумрудов и бриллиантов, а в ушах ꟷ массивные серьги-шандельеры, что позвякивали в такт вместе с золотистой цепочкой карманных часов мужа. На краешке диванчика в тени более старших господств скромно сидела девушка двадцати лет, дочь семьи Розетти ꟷ Аделина Розетти. Она была словно настоящим олицетворением невинности и неприкосновенности, столь юными и нежными были её кожа и взгляд. Её кремовое платье из лёгкого шёлка контрастировало с мягкими карими оленьими глазками, а руки прятались под лайковой кожей длинных белых перчаток. Лиф был украшен мелкими искусственными бутонами роз, а вдоль шеи тянулась тонкая нить блёклого жемчуга. Она была уготовлена в жёны господину Димитрие ещё со своих пятнадцати, и теперь, когда Аделине наконец исполнилось двадцать, две семьи разглядывали сына Выонтасе отличной партией дочери Розетти. Только господин Димитрие будто под землю провалился! Отец и представить не мог, что брошенные им в пылу ссоры слова о разрыве связей станут окончательным вердиктом, коему противиться Выонтасе-младший не мог. И кто же знал, что господин Димитрие взаправду пропадёт, больше не появляясь во дворе родного дома! Теперь выведать какие-либо новости об этом прохвосте можно было только через тётушку Кристину, вот лишь та молчала как рыба, и ни слова из неё нельзя было вытащить, как бы старый Выонтасе ни уговаривал сестру. А вот семье Розетти она болтала много и даже больше, ведь ей не с кем было больше обсудить переживания о конфликтах между братом и племянником, а потому господин Костаке стал верным посредником между двумя семьями, боясь упустить хорошую партию для своей уже засидевшейся в старых девах дочери. Госпожа Катарджи сделала лёгкий глоток хереса ꟷ плечи её оживились, вновь приподнявшись, а глаза засияли. Но даже так Кристина не могла скрыть волнения, постоянно заглядывая на часы над камином, считывая каждый пройденный минутной стрелкой круг. Господин Розетти оценочно покрутил бокал золотистого вина у лица, прищурившись. ꟷ Дражайшая Кристина, вы столь часто одариваете каминные часы своим вниманием, будто стрелки способны ускорить шаг по вашей воле. Что за тревожное ожидание заставляет вас сверять ритм сердца с этим неумолимым маятником? Кристина вздрогнула: рука её резко припала к груди, а рот округлился в удивлении. ꟷ О, господин Костаке, вы ловите мои мысли прежде, чем я успеваю облечь их в слова! Сердце вдовы склонно к нетерпению, когда речь идёт о тех, кто ей дорог. К нашему ужину должен примкнуть гость, которого все мы и особенно вы, Аделина, ꟷ Кристина бросила нежный взгляд на девушку, ꟷ так долго и напрасно ждали в Бухаресте, ꟷ госпожа Катарджи мягко улыбнулась, часто замотав ресницами. Аделина, чьи глаза были обращены вдаль гостиной, присоединилась к назревающей беседе. Корпус её с интересом слегка высунулся из-за силуэта матери и аккуратно наклонился ближе, и в голове проскочила приятная догадка. ꟷ Кто же этот таинственный гость, тётушка Кристина? ꟷ голос Аделины прозвучал едва громче шелеста её шёлковых юбок, а в карих глазах мелькнула робкая надежда. С лица госпожи Катарджи спала улыбка, плечи опали, а сама женщина замялась, не зная, что и сказать. Она схватилась ладошками за румяные щёки, заохав. ꟷ Ох, мои дорогие, сердце моё готово выпрыгнуть из груди! Я всё не решалась подобрать слова... Дело в том, что Димитрие сегодня прибыл в Бухарест ради этого вечера, но его визит подобен вспышке ꟷ он покинет город едва ли не с первым лучом рассвета! Все в гостиной замерли, рвано охнув. Госпожа Розетти перестала помахивать своим веером, господин Костаке ꟷ пошатывать бокал хереса у губ, а Аделина затаила дыхание, прикрыв тонкими пальцами приоткрытый от изумления рот. ꟷ Ох, мои дорогие, я знаю, как странно это звучит! ꟷ Кристина подалась вперёд, и её голос перешёл в доверительный шёпот, заставив Розетти невольно склониться к ней. ꟷ Я дала слово молчать, но кроме вас мне не с кем разделить эту ношу! После того ужасного разрыва с моим братом Димитрие исчез не просто так. Он оставался в Бухаресте, скрываясь от глаз света... Вы же помните те фантомные боли в его ногах, которые годами не давали ему покоя? Врачи были непреклонны: городской шум и вечные тревоги его погубят. Ему предписали тишину. Кристина сделала короткий глоток хереса, чтобы унять дрожь в голосе. ꟷ Поэтому он принял решение, которое всех нас поразило: Димитрие купил поместье в Трансильвании, в самой глухой деревушке, где только небо и горы... Пьердереа. Весь октябрь он провёл там, обустраивая гнездо, и вот, заехал в город лишь на несколько часов ꟷ забрать последние вещи и повидаться со мной. Прежде чем навсегда... или надолго покинуть нас ради своего исцеления. В гостиной затаилось молчание. Никто ушам своим не мог поверить, что со столь нестабильной профессией этот мужчина был способен на такую покупку! ꟷ Неужто без средств отца? ꟷ процедил сквозь зубы господин Розетти, и его глаза опасно блеснули. ꟷ Кристина, милая, вы же понимаете, как это звучит для человека моего ведомства. Чтобы художник, чей единственный актив ꟷ это кисти и сомнительное благословение муз, приобрёл имение в австрийских землях... Для такой сделки нужны либо золотые горы Казначейства, либо весьма специфическое наследство, о котором мы не имеем чести знать... ꟷ Всё сам, господин Костаке! ꟷ Кристина гордо выпрямилась, и жемчужные шпильки в её чепце гневно сверкнули. ꟷ Мой племянник ꟷ талантливый живописец, а не какой-нибудь мелкий заимодавец! Вы ведь прекрасно знаете, что его работы признаются в самом Париже! Французские критики называют его кисть «золотой», и если для этого пришлось провести годы в изгнании, то цена была уплачена сполна. ꟷ Недавно я видела работы господина Димитрие во французском журнале «L'Art et la Mode», ꟷ Аделина произнесла это едва слышно, но в наступившей тишине голос её прозвучал на удивление твёрдо. Она робко взглянула на отца, сжимая пальцы в крепком замке. ꟷ Там писали, что его манера письма ꟷ это новое слово в искусстве, и что коллекционеры из самой Англии готовы отдавать целые состояния за его пейзажи... ꟷ Аделина! ꟷ гневливо шикнула госпожа Розетти на дочь, вновь распахнув веер и замахав им с новой силой. Девушка вздрогнула, резко отпрянув, возвращаясь в прежнюю закрытую позу, словно и не участвовала в разговоре вовсе. Кристина снова охнула. ꟷ Вот теперь вы всё знаете! Но лучше нам следует дождаться нашего самого главного гостя! Стоило госпоже Катарджи произнести эти слова, как в глубине вестибюля послышались шаги и чёткий ритм отбивающейся о пол трости. Всего через секунду в гостиной показался дворецкий, а за ним ꟷ строгая и утончённая фигура: чёрный фрак, накинутый на предплечье уличный сюртук, жилет с едва заметными узорами геральдических лилий, трость с металлическим набалдашником. Яркие сапфировые камни и хитрый, пылающий янтарь глаз, сверкающий исподлобья из-за тонкой оправы очков, дополняли образ, а главным элементом был ворон, покорно сидящий на плече хозяина. Все в гостиной вновь затаили гробовое молчание, не узнавая этого холодного и отстранённого силуэта перед ними. Лишь на лице Аделины уголки губ расплылись в нежной, мечтательной улыбке. ꟷ Господин Димитрие Выонтасе, ꟷ дворецкий низко поклонился, а затем повернулся к Панталоне. Регратор подал слуге сюртук, и тот покорно удалился из гостиной, оставляя господ один на один. Кристина охнула и резко подорвалась на ноги, вспомнив о правилах приличия. Панталоне же двинулся с места без колебаний и осечек, а его движения были отточенными до идеала. Он подошёл ближе к тётушке, взял её руку, едва прикоснувшись к тыльной стороне ладони губами, ꟷ Регратор сделал это механически, лишь как элемент формальности. Кристина же, как только Панталоне выпрямился, радостно прикрыла рот руками, а глаза её прищурились от резко накативших слёз. ꟷ Димитрие! Мальчик мой! ꟷ подол её чёрной юбки зашуршал, а руки раскрылись в объятии. Она обхватила родные плечи ладонями, ожидая почувствовать привычную ласку, но наткнулась лишь на холод. Мужские руки её едва прижали к себе, а вместо мягкой и добродушной улыбки на лице красовалось что-то наигранное: у глаз образовались неестественные морщины, губы кривились, а брови надломились, словно пытались не нахмуриться и не дать неприятной гримасе прорваться наружу. Как сентиментально. Панталоне, едва прижавшись к корпусу женщины, тут же с огромным рвением от неё и отпрянул, обращая своё внимание на остальных гостей. Его глаза оценочно прищурились, и он хмыкнул себе под нос: ничего интересного, лишь несколько напыщенных идиотов и наивная сопливая девчушка ꟷ этот Димитрие окружён совершенно бездарными и нисколько не выгодными ему людьми. Глупости! Кристина же, слегка опешив от подобной холодности, прокашлялась в кулак, собираясь с силами. ꟷ Что ж, мои дорогие гости! ꟷ Кристина вспорхнула, нервно поправляя кружево на рукавах и стараясь не смотреть на чёрную птицу, замершую на плече племянника. ꟷ Раз Димитрие уже здесь, нам пора подоспеть и в столовую! Утка в апельсинах не терпит долгих вступлений, а наш повар, вы же знаете, человек крайне ранимый, когда речь заходит о температуре его шедевров. Она заискивающе заглянула в лицо «Димитрие», ища в нём хоть каплю прежнего тепла, и тут же обратилась к Розетти, призывая их встать. ꟷ Костаке, Октавия, прошу вас! Аделина, дорогая, сегодня твой кавалер наконец-то по правую руку от тебя. Кристина подмигнула, вырвавшись вперёд и оставляя племянника с дочерью Розетти. Щёки Аделины вспыхнули от столь откровенного замечания, и она резко обернулась к Панталоне. Тот поначалу осмотрел её с ног до головы, а затем на его лице заиграла противная, дружелюбная улыбка. ꟷ Какая трогательная верность кремовому шёлку, мадемуазель Розетти. Ваш взгляд всё так же чист и пуглив... это очаровательно. В Пьердереа такой взгляд встречается только у ланей за секунду до того, как они попадут в капкан. Сохраните эту чистоту как можно дольше ꟷ в моём мире она считается непозволительной роскошью. Регратор вмиг предложил девушке руку, всё так же пронзая её высокомерной вспышкой янтаря. Аделина охнула, смерив «Димитрие» любопытным взглядом, ꟷ кажется, она совсем не поняла слов «господина Выонтасе», оттого и растерялась. Но несмотря на это, она робко кивнула, положив ладонь на чужое крепкое предплечье, и на её лице засияла неловкая улыбка, хоть иногда глаза нервно бегали от коридора к чёрному крупному ворону, который не отводил от неё пристального взгляда ни на секунду. Эта девушка была олицетворением нежности, а от её шеи так и веяло ароматом фиалкового парфюма. Панталоне вновь хмыкнул себе под нос: слишком вычурно и сладко. Под тихий шёпот шёлковых юбок женщин и тяжёлое дыхание старших Розетти Кристина вела гостей через бесконечный коридор к столовой. Постепенно уютный огонёк гостиной сменился блеском семейного фарфора и серебра столовых приборов, а в нос ударил приятный запах пряных трав и дорогого воска. Посреди комнаты растянулся отполированный до идеала стол из красного дерева, накрытый белоснежной скатертью, сияющей под светом массивной бронзовой люстры столь ярко, что глаза словно по приказу жмурились. В углу огромный дубовый буфет, напоминающий своими очертаниями готический собор, надёжно хранил за стеклом фарфоровые сервизы, видавшие ещё турецкие войны. На столе каждому гостю было отведено не меньше четырёх бокалов разной высоты и формы, а также не меньше десяти видов серебряных столовых приборов, а в центре композиции стояла низкая вазочка поздних хризантем, чей холодный запах смешивался с ароматом горячего консоме. Кристина прошла к стулу во главе стола, мягко коснувшись ладонью высокой спинки, обтянутой гобеленом с едва видимым геральдическим узором, и её голос раздался глухим эхом: ꟷ Димитрие, мальчик мой, я решительно настаиваю, чтобы ты занял место по правую руку от меня: я слишком долго довольствовалась лишь письмами, и теперь мой взор желает восполнить эту утрату. Аделина, дорогая, присаживайтесь подле него ꟷ ваша юность сегодня будет лучшим украшением этого стола, ꟷ госпожа Катарджи вмиг обернулась лицом к старшим Розетти. ꟷ Господин Костаке, Октавия, я прошу вас расположиться слева, ꟷ Кристина вольно взмахнула рукой, указывая гостям на массивные стулья, и медленно, властно присела за стол. Рука Панталоне, стоило ему наконец оказаться с ровной осанкой прикованным к сиденью, опустилась на корпус птицы, неторопливо ведя подушечками пальцев по мягким перьям от крыльев к килю, а затем поднимаясь выше. Тогда кончики пальцев коснулись жёстких перьев под клювом, и Дотторе в удовольствии прищурился, выгнулся, подстраиваясь под такт движений. Регратор усмехнулся про себя, улавливая подозрительный взгляд старших Розетти. ꟷ Я бесконечно извиняюсь за свою прямолинейность, господин Выонтасе... ꟷ господин Костаке, приложив руку к корпусу, слегка подался вперёд, опуская тон до шёпота. ꟷ Но не сочтёте ли вы за труд разъяснить нам: с каких пор столовая благородного дома стала походить на вольер для ловчих птиц? Признаться, соседство с вестником лесных чащ за ужином ꟷ это гастрономический опыт, к которому я совершенно не подготовлен... ꟷ уголки его губ растянулись в насмешливой улыбке, а глаза с интересом заигрывали, словно испытывали чужое терпение. Панталоне, не будучи нисколько поколебленным, громко хмыкнул себе под нос и показушно брякнул сапфировыми камнями на металлической цепочке, насунув оправу повыше на переносицу. Тогда янтарь его глаз с взаимной игривостью блеснул в сторону Костаке. ꟷ С каких пор в своих родных стенах я должен подстраиваться под чужой комфорт, господин Розетти? ꟷ голос его был сухим, как треск старого пергамента. ꟷ Признаться, я нахожу ваше беспокойство забавным. Регратор склонил голову к плечу, принявшись разглядывать грузную фигуру Костаке, которого уже давно пережимал белый пикетный жилет. ꟷ Видите ли, птица ꟷ существо в высшей степени чистоплотное и сдержанное. Она не роняет крошек на скатерть, не обливается потом от тесноты корсета и не производит того тягостного шума, который неизбежно сопровождает трапезу существ более приземлённых. Я готов поручиться: к концу вечера этот ворон оставит после себя куда меньше пятен на репутации и паркете этого дома, чем любой из присутствующих здесь любителей жирной утки, ꟷ язвительно выплюнул Панталоне, вальяжно снимая с рук чёрные перчатки и аккуратно располагая их рядом с тарелкой. Ворон тут же приоткрыл клюв и повертел головой туда-сюда, словно смеялся наравне с хозяином. Кристина громко кашлянула в кулак, нарушая томящееся гробовое молчание после столь резкого замечания. ꟷ Ох, господа, ну полноте вам! ꟷ Кристина всплеснула руками, и её жемчужные шпильки мелко задрожали, рассыпая блики по стенам. Она нервно рассмеялась, стараясь поймать взгляд Костаке и смягчить его гнев своей обезоруживающей улыбкой. ꟷ Вы только посмотрите: нашему Димитрие явно пошла на пользу горная местность! Набрался уверенности и такой твёрдости в голосе! Раньше он всё больше помалкивал над своими эскизами, а теперь ꟷ настоящий хозяин положения, не правда ли? Пьердереа наделило его характером, который под стать тамошним скалам! Она потянулась к колокольчику, звеня им чуть громче, чем требовалось. ꟷ Костаке, друг мой, не принимайте на свой счёт эти художественные метафоры. Творческие натуры всегда видят мир иначе. Давайте же лучше отдадим должное нашему консоме, пока оно не превратилось в холодное напоминание о нашем красноречии! Господин Розетти с неким странным любопытством покосился на «Димитрие», нахмурившись. Что-то в нём было совершенно иным и непривычным. Всегда ли лицо «Выонтасе» было столь острым и вытянутым? Теперь же в этом мужчине совершенно не виднелось ни отцовских, ни материнских черт ꟷ было что-то другое, непохожее ни на одного члена семьи Выонтасе. И пока господин Розетти был в раздумьях, Октавия невесомо, украдкой коснулась запястья мужа, переключая его внимание на себя. Костаке, взглянув на супругу, всё же слегка усмирил свой интерес к новым странностям этого живописца, а с тем и гневливый пыл, что успел подняться в груди. Тем временем столовая наполнилась слугами в чёрных жилетах, подносящими каждому гостю горячее консоме ꟷ крепкий золотистый бульон, от коего витал терпкий, пряный и тёплый запах, наполняющий грудь. В немой тишине слышался лишь звук ложек, касающихся дна блестящего фарфора, но господин Розетти не смел сводить с «Димитрие» пристального надзора: тот едва касался поверхности бульона, а ложка попадала в рот настолько редко, что пока у всех юшка доходила до половины тарелки, у «Выонтасе» она оставалась наполненной до краёв. Чужие движения были механическими, идеально аристократическими, словно «Димитрие» был выходцем не просто из семьи чиновника высшего звена, а из самой королевской семьи. На его фоне молодая Розетти выглядела совсем как простушка, которая не разбиралась в этикете и манерах и которой предстояло обучаться ещё долгие годы. Вот только где он успел понабраться столь вычурного стиля, а самое главное ꟷ у кого, было для Костаке самой настоящей загадкой. Тогда, пока беседа ещё не успела завязаться, господин Розетти решил действовать. ꟷ Господин Выонтасе, ꟷ он взглянул из-за тарелки исподлобья, растягивая каждое слово, ꟷ признаться, ваше приобретение в Пьердереа вызвало у меня живейший профессиональный интерес. Редко когда встретишь человека вашего призвания, чьи сбережения обладали бы достаточной весомостью для столь серьёзных земельных сделок без участия отцовского капитала. Позволительно ли осведомиться: ваш заработок ныне столь же твёрд, как скалы Карпат, или же вы открыли в себе талант к финансовым операциям, который превосходит ваше мастерство живописца? Госпожа Катарджи, услышав вопрос Костаке, с неловкостью вжалась в спинку стула, боязливо поглядывая на племянника. Панталоне, который всего на миг перестал поглаживать ворона на плече, вновь принялся за дело, ответив в ту же секунду, не раздумывая: ꟷ Помилуйте, господин Розетти... Кристина, ꟷ он едва заметно кивнул в сторону тётушки, ꟷ предупреждала меня, что вы человек дела, но я не ожидал, что вы принесёте с собой за стол счётную книгу вместо аппетита. Он издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. ꟷ Должно быть, это профессиональное? Страх, что кто-то в этом мире смеет быть финансово независимым без визы вашего ведомства? Успокойтесь, Костаке. Мои «сбережения» ꟷ это всего лишь плата тех, кто ценит красоту выше, чем параграфы уложения о наказаниях. Поверьте, считать чужое золото ꟷ занятие утомительное и, в конечном счёте, крайне вульгарное. Оно придаёт лицу то самое выражение суетливой озабоченности, которое совершенно не гармонирует с цветом этого хереса, ꟷ Регратор высокомерно взмахнул ложкой в сторону господина Розетти, будто помыкал им. ꟷ Папа, ты просто не следишь за парижской прессой. Я на днях читала о господине Димитрие в газете... кажется, это был свежий номер «L'Indépendance Roumaine». Там писали о его оглушительном успехе на весеннем салоне, ꟷ вдруг спохватилась Аделина, тоже с охотой присоединяясь к перепалке. Панталоне заинтересованно хмыкнул, брякнув металлической цепочкой очков. ꟷ Как видите, господин Розетти, ꟷ Регратор подался корпусом вперёд, приложив ладонь к груди, ꟷ ваша дочь осведомлена о моих делах куда лучше, чем вы. ꟷ Он повернул голову к девушке. ꟷ Благодарю, Аделина, вы избавляете меня от скуки самопрезентации. Девушка неловко, с лёгким румянцем на щеках, улыбнулась ему. Костаке нахмурился, пряча глаза обратно в тарелку и недовольно буркнув себе под нос: ꟷ Газеты имеют обыкновение преувеличивать... особенно когда речь идёт о выходцах из наших краёв... Кристина, до ушей которой донёсся этот шёпот, недовольно зыркнула на Костаке, который в это время принялся похлёбывать бульон из ложки. ꟷ Прошу вас, господин Розетти, не судите о соколе по законам курятника! ꟷ взмахнула головой госпожа Катарджи, и её жемчужные шпильки отдали ослепительным блеском. ꟷ Мой племянник ꟷ мастер, чьё искусство признано там, где знают толк в истинной ценности. Я не знала сомнений даже тогда, когда самые близкие люди отвернулись от него, проча ему участь нищего мечтателя. Сегодняшний вечер ꟷ мой личный праздник справедливости: Димитрие достиг высот не благодаря, а вопреки всему, и его успех ꟷ лучший ответ на всякое маловерие! В столовой воцарилась торжественная тишина, из которой победителем сумел выйти Панталоне. Он гордо ухмылялся, и ворон на его плече злорадствовал вместе с хозяином, показушно держа клюв открытым со слегка нахохленными крыльями, словно желал взлететь к потолку. Господин Розетти же лишь хищно пронзал Регратора недоверчивым взглядом, не узнавая прежнего живописца. Костаке был уверен, что стоит ему подметить странные изменения, как госпожа Катарджи в мгновение ока вцепится за племянника зубами, не подпуская к нему никого: «Так изменило его Пьердереа; он уже уважаемый молодой господин» ꟷ именно это бы сказала дорогая тётушка. Но господин Розетти видел, что что-то здесь было нечисто. Того будто бы подменили, вот только никто не замечал этого в упор, восхваляя и охая от того, каким «Димитрие» пожаловал спустя столько времени. Стук серебра о фарфор на мгновение стих, уступив место церемонному шелесту: слуги в идеальной синхронности сменили тарелки, выставляя перед гостями нежное филе осетрины под соусом шампань. Постепенно напряжение, резко поднявшееся в своей концентрации, начинало опадать, и более активным игроком теперь выступала Октавия Розетти. Вместо строгого и насмешливого взгляда Костаке в игру вошёл прагматичный и эгоцентричный взгляд госпожи Розетти, которая измеряла «Димитрие» не хуже бриллиантов в новом колье сегодняшним утром. Поначалу она строго наблюдала, как «Выонтасе» с хирургической точностью пользовался столовыми приборами, разделяя рыбу без единой осечки и громкого звука. Когда молчание было выдержано достаточно, Октавия аккуратно сложила вилку и нож в тарелку, тихо прочистив горло, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание. ꟷ Как тонко вы разделали осетрину, Димитрие... Такая точность движений выдаёт человека, ценящего совершенство во всём. Но скажите, не боитесь ли вы, что в вашем уединении некому будет оценить плоды вашего успеха? ꟷ Она прикрыла улыбку веером. Панталоне остановился, взглянув на Октавию исподлобья и сверкнув оправой очков. ꟷ Вы кажетесь столь самодостаточным в своём новом амплуа, Димитрие. Но Пьердереа ꟷ это не парижский отель, где всё подаётся по звонку. Там нужна хозяйка с железным характером и добрым сердцем. ꟷ Октавия величественно кивнула в сторону дочери. ꟷ Аделина, дорогая, расскажи господину Выонтасе, как ты в прошлом месяце привела в порядок счета нашей загородной виллы, когда папа был занят в министерстве. Видите ли, Димитрие, талант к цифрам у неё столь же врождённый, как у вас ꟷ к живописи. Разве это не идеальный союз духа и материи? Аделина, стоило матери произнести её имя, густо покраснела, её хрупкие плечи поджались, а спина тесно вжалась в высокую спинку стула. Взгляд её украдкой бегал к Регратору, но каждый раз она возвращала его обратно, пряча либо в даль столовой, либо в тарелку с рыбой. Панталоне скучающе выдохнул, совершенно не будучи впечатлённым этим представлением. ꟷ Великолепное представление, Октавия. Вы предлагаете мне «помощницу», словно я ищу экономку, а не спутницу, ꟷ его янтарь глаз хищно блеснул, а левая рука рефлекторно коснулась мягких перьев ворона, будто успокаивая его, лишь бы покорный зверь не вспыхнул глубокой ревностью. Стоило молодой госпоже Розетти это услышать, как её карие глазки вспыхнули пылкой искрой, а рука аккуратно припала к груди, будто удерживала громко стучащее внутри сердце. ꟷ Но поверьте моему опыту: управление имением, ꟷ продолжил Регратор, ꟷ это не только изящное ведение книг при свете ламп. Это искусство усмирять хаос, подчинять своей воле прислугу и выстраивать порядок там, где другие видят лишь пыль. Я привык брать эти тяготы на себя, не разделяя их ни с кем. В Пьердереа порядок поддерживается иными методами, нежели женской бережливостью. Октавия взвела брови вверх, достойно оценив чужой ответ. ꟷ Вы говорите как человек, который слишком долго провёл в компании скал и туманов, Димитрие. Пьердереа, должно быть, суровое место, раз оно выковало в вас такую неприступность, ꟷ она мягко улыбнулась, глядя на Панталоне как на строптивого ребёнка. ꟷ Но именно поэтому Аделина была бы там незаменима. Бережливость женщины ꟷ это не мелочность счетовода, это мудрость хранительницы. Мужчина строит крепость, но только женщина делает её поместьем, в которое не стыдно пригласить тех самых «ценителей из Англии», о которых писали в газетах. Или вы планируете принимать гостей из высшего света под надзором вашего пернатого стража? ꟷ госпожа Розетти насмешливо сощурила глаза, прикрыв веером растянувшуюся до ушей улыбку. Панталоне опешил. Он нахмурился, надавив на корпус ворона сильнее обычного, чем вызвал слегка бурную реакцию: птица резко встала на ноги, и Регратор отмахнул ладонь от Дотторе, но тут же в виноватом жесте вновь провёл пальцами по перьям. Как только птица успокоилась, приняв извинения, он вновь вернул свой холодный, высокомерный вид. ꟷ «Мудрость хранительницы»... как поэтично вы называете обычное желание контролировать чужое пространство, ꟷ он издал сухой, лающий смешок. ꟷ Благодарю за заботу о моей репутации в глазах «английских ценителей», но я привык сам диктовать условия, на которых мир будет созерцать моё искусство. Если для того, чтобы считаться «достойным поместьем», моему дому нужна хозяйка, которая будет измерять моё величие фунтами сахара, то я с радостью предпочту остаться в компании своего ворона. Он не претендует на роль моей совести и не пытается сделать меня удобным для окружающих. Регратор скучающе склонил голову к плечу, усмехнувшись про себя. ꟷ Впрочем, мы слишком увлеклись обсуждением архитектуры крепостей и бытовых счетов, ꟷ он перевёл взгляд на Аделину, игнорируя застывшую в ожидании Октавию. ꟷ Кристина, я заметил из окна вестибюля, что твой сад в этот час выглядит почти трагично в своём увядании. Эти бледные розы ꟷ как давно они забыли трепет умелых рук садовника? Панталоне сменил тему настолько быстро, что все замерли, совершенно не ожидая подобного хода. Госпожа Катарджи же, напротив, оживилась, засияв от возможности вновь влиться в беседу. ꟷ Ах, Димитрие! Ты всегда обладал этим печальным и тонким взором истинного поэта! ꟷ Кристина всплеснула руками, и её шпильки мелко задрожали в свете люстры. ꟷ Ты прав, сад тоскует... После того как старый Марин оставил службу, розы в Котрочень словно затаили обиду на весь мир. Им не хватает именно этого ꟷ молодого восхищения и свежего взгляда! Она вдруг нежно, с ноткой хитрости кивнула Аделине, поощряя её встать. ꟷ Мадемуазель Розетти, сделайте одолжение, спасите Димитрие от его собственной меланхолии. Пройдитесь по аллее к фонтану ꟷ там воздух чист, а запахи ночных цветов помогут вам обоим забыть о суровости нашего ужина. Идите, идите, пока утка ещё томится на кухне! Аделина вздрогнула, не зная, что делать. Но Панталоне, обрадовавшись, что наконец появилась возможность сбежать, привстал из-за стола, подкравшись поближе к молодой Розетти. Он аккуратно склонился над девушкой, подставив ей локоть. ꟷ Дорогая Кристина права. ꟷ Он едва заметно склонил голову, сверкнув очками. ꟷ Мадемуазель Розетти, я настаиваю: сад в этот час ꟷ единственное место в Бухаресте, где можно дышать, не чувствуя запаха казённых чернил. Почему бы нам не прогуляться? Считайте это моим скромным капризом... или поиском натуры, если вам так угодно. Аделина робко улыбнулась, и из её груди раздался лёгкий девичий смешок. Пальцы её нежно легли на дорогую ткань фрака, хватаясь за чужое предплечье. Слегка навалившись на мужскую руку, она впервые почувствовала, будто плывёт, даже если иногда это чувство прерывалось, когда Панталоне сам заваливался на трость. Регратор не смотрел на Костаке или Октавию. Он повёл молодую Розетти отсюда что есть духу, хоть его глаза и закатывались, когда он ощущал на себе её вес. Тени густых тисовых аллей скрыли пару от окон столовой, укрывая тихим, умиротворённым одиночеством. Глаза Аделины сверкали и блестели, но затем она почувствовала, как Панталоне мягко, но решительно высвободил свой локоть из её пальцев. Он оставил её среди бледных, увядших роз, сбежав к экипажу. Сбежав в Пьердереа ꟷ туда, где под тенью чёрного леса его ждала истинная тишина, запах гари, который не могла смыть ни одна парфюмерия мира, и рубиновый блеск глаз, в которых он, вопреки всякой природе, видел своё единственное отражение.