Спичка

      Утро выпросталось из ночной рубашонки ясное, умытое до скрипа, до резкого «бр-р», стягивающего где-то между лопаток. Ночная влага прибила пыль, будто кувалдой, причесала зелень мокрым гребешком, и теперь всё вокруг блестело молодым нахальным глянцем, будто Заречное за ночь покрыли карамелью. От земли поднимался лёгкий пар, дыхание почвы, пахнущее мокрыми лопухами и отчего-то мёдом, хотя липы ещё только набухали вдоль плетней, скромно обещая спустя неделю обрушить на деревню свою сладкую духоту. Небо стояло высокое, прозрачное, с редкими перьевыми облаками, и в этой голубой бездне, как в тазу с дождевой водой, раскидывалась вся бескрайняя поволжская равнина.       Алексей вышел из дома в половине восьмого, когда отец уже уехал на службу, и только запах бензина да машинного масла висел в сенях, как поношенная одежда на гвозде. Он запер дверь, поправил фуражку и привычным жестом цокнул языком, оглядывая улицу. Звук вышел отрывистый, будто треснула льдинка под сапогом. У соседского забора тётка Евдося развешивала бельё: мокрые простыни вздувались парусами, хлопали на ветру, как что-то живое и буйное, и в воздухе стоял резкий, щелочной, до горькости во рту запах хозяйственного мыла. Завидев Алексея, тётка приветственно махнула рукой, и её широкий ситцевый рукав заполоскался флагом:       — Лёшка! Слышь, а что за немец у вас вчера объявился? Девки хлопочут, а коль у кого подробности спросишь, так одну околесицу городят, кто куда!       — Внучатый племянник Леонида Эриховича, — коротко ответил Алексей, не замедляя шага. Слова упали в пыль копеечной горстью.       — О-о-о… — протянула Евдося и вдруг хитро прищурилась, вся подавшись вперёд, и её большая тень переломилась о плетень. — А ничё так немка, справный парниша. А это… Алинка-то наша, Жекина дочка, говорят, вчера сама не своя была, провожала его до гостевого, раскраснелася как зорька.       — Слухи у вас, тёть Дунь, быстрее телеграфа, — бросил Алексей через плечо и прибавил шагу, чувствуя спиной её любопытный, царапающий взгляд.       До отделения он дошёл за десять минут коротким путём, через проулок, где пахло крапивой и куриным помётом. У входа уже стоял грязно-зелёный УАЗ, приземистый, угловатый, похожий на большого жука, сильно потрепанного судьбой, но ухоженного. Рядом, привалившись к капоту, курил Виктор. Сигарета в его пальцах подрагивала, и струйка дыма писала в воздухе энергичные неразборчивые завитки.       — Никифоров! — возвестил он, едва завидев Алексея, и голос его прокатился по пустой улице котелком по камню. — А я уж думал, проспишь. Киндер ещё не подходил?       — Рано ещё. — Алексей взглянул на часы, и секундная стрелка дёрнулась ему навстречу, торопясь отсчитать положенное. — Без пяти девять. Сказано в девятьь, значит, будет в девять. Он же немец, порода.       — Немецкая пунктуация, ну, — хмыкнул Виктор, затягиваясь. — Знаешь, Лёш, я вчера весь вечер думал: ну откуда он взялся, этот Вальдемар? Тишина была, хутор пустой, никто не ждал. А тут «булдысь» и «опа-нате», как чёрт из табакерки. На тачке этой, улыбочкой своей то ли из ужастика, то ли из… Вот эта шняга, что по телевизору бабам крутят?       — Я подсказать должен? — уточнил саркастично Алексей, поднимая бровь.       — Эх, не подсказывай! — Виктор затянулся вновь, но уже эмоциональней как-то. — Ну видел же, как девки на него смотрят?       — Видел.       — И Алина наша тоже. — Виктор подмигнул, и его веко опустилось с какой-то масленой пакостной медлительностью. Уголки губ у Алексея дрогнули от этого забавного жеста. — Она ж влюбилась, зуб даю. С первого взгляда. Ты б видел, как она вчера за ним шла, папку к груди прижимает, глаза по пять копеек. Прелесть!       Алексей ничего не ответил. Он смотрел на дорогу, туда, откуда должен был появиться красный «Форд», и где-то под ложечкой, в тёмном сыром погребе души, шевелилось что-то неразборчивое. Не то раздражение, не то любопытство, не то давно забытое смутное предчувствие, похожее на отзвук далёкого грома за горизонтом. Он засучил этим чувством рукава.       Ровно в девять, минута в минуту, из-за поворота вынырнул алый «Ford Escort». Он катил мягко, по-кошачьи, и солнечный луч, ударив в лобовое стекло, разбился о него на тысячу осколков. Вальдемар вёл машину, высунув локоть в открытое окно, и что-то весело насвистывал. Мелодия была нездешняя, ломкая, похожая на рассыпавшееся ожерелье. Завидев милицейский УАЗ, он мелодично просигналил и через мгновение припарковался рядом, взметнув облако пыли, которое осело на капот вуалью.       — Guten Morgen! — он выпрыгнул из машины с энергией человека, который спал не меньше десяти часов и может уже успел сделать зарядку, принять душ и немного пожить. — Доброе утро, meine Herren! Я готов для Expedition!       Сегодня он был одет иначе, но всё так же по-заграничному: светлые брюки, другой, сладкий лимонный парфюм, белые кеды, простая синяя рубашка с закатанными рукавами, открывающая предплечья, немного загорелые, с едва заметным золотистым пухом. Бомбер, очевидно, остался в номере. Зато на носу снова сидели чёрные очки-авиаторы, в которых отражался весь перевёрнутый мир. В этом перевёрнутом мире Алексей увидел себя: маленькую искажённую фигурку в фуражке. И ещё, он заметил это не сразу, потому что взгляд зацепился за руки, за ключицы, за дурацкую ямочку на щеке, Вальдемар держал в руках пару новеньких блестящих резиновых сапог. Они сияли двумя чёрными дельфинами и пахли, мягко говоря, химозно, а если грубо — паршиво.       — Gummistiefel! — торжественно объявил он, заметив взгляд лейтенанта. — Я купил вчера вечер. У один старушка на базар. Она сказал: «Бери, сынок, без сапог у нас никуда». — Он произнёс это с явной гордостью, а слово «сынок» выговорил с таким лелейным любовным акцентом, что Виктор заржал в голос, почти пожеребячьи.       — Молодец, Киндер-сюрприз, осваиваешься! — одобрительно покивал он. — Видишь как? Скоро будешь самогон хлебать и в лаптях ходить, прикусив колос полевой!       — Самогон — это vielleicht, — серьёзно ответил Вальдемар, и в его карих глазах мелькнула искра будущего эксперимента. — Но лапти… Nein, danke. Я лучше сапог. Это модно.       Алексей закатил глаза. Медленно, с чувством, с расстановкой, словно перекатывал во рту леденец, но уголки его губ дрогнули. Чуть-чуть. На микрон. Достаточно, чтобы Вальдемар заметил.       — Вы садитесь в УАЗ, герр Деринг, — сказал он, и голос его был сух, как оставленный на печи хлеб. — Дорога до хутора плоха, ваш «Форд» не пройдёт. Там после дождя колея и глины по колено. Месить будете до вечера.       — Ach so, — Вальдемар понимающе кивнул и без колебаний забрался в милицейскую машину, предварительно оглядев её с тем же любопытством, с каким вчера разглядывал пишущую машинку. Он трогал обивку, нюхал «парфюм» этой машины. Пахло бензином, табаком, старым дерматином. — Interessant. Это… УАЗ? Я читал, это очень сильный машина. Sehr robust. Как маленький танк.       — Ещё бы, — отозвался Виктор, усаживаясь за руль и по-хозяйски хлопая ладонью по рулю. — Наш УАЗик, он, почитай, везде пройдёт. И по грязи, и по снегу, и по бездорожью. Ты, главное, держись покрепче. Ухабы тут «мама дорогая».       Он завёл мотор, и машина, чихнув сизым маслянистым дымом, тронулась с места, утробно рыча железным нутром.             Дорога до хутора занимала около двадцати минут езды, сначала по относительно сносной грунтовке, укатанной, как войлок, а потом, после поворота у Старого Лога, начиналась та самая колея, о которой говорил Алексей. УАЗ подпрыгивал на ухабах, переваливался из стороны в сторону, как пьяный кутила, и Вальдемар, вцепившись в поручень над дверцей, издавал восхищённые возгласы, в которых страх мешался с восторгом в равных долях:       — Fantastisch! Русский дорога — это настоящий приключений! У нас в Ганновере таких нет, там всё glatt, как масло на сковороде!       — Ага, приключений, — буркнул Виктор, выворачивая руль. — Вот застрянем тут, я на тебе пахать буду. Впрягу заместо трактора.       За окнами проплывали поля, перемежающиеся берёзовыми рощицами, и в этом мелькании была какая-то гипнотическая усыпляющая мерность. Или мирность. Рожь уже колосилась, зелёная, с серебристым отливом, точно рыбья чешуя на солнце, и ветер гнал по ней волны, мягкие, бесконечные, уходящие к самому горизонту, где земля сливалась с небом в одну знойную и нервную полосу. Где-то вдалеке темнела синяя полоска леса, а над ней, кружил ястреб, выписывая медленные ленивые круги. Вальдемар прилип к окну и долго, молча смотрел на всё это, и в его карих глазах не было теперь ни дурашливости, ни смеха, только сосредоточенное, почти боязливое внимание, с каким смотрят на фреску, икону в старом соборе.       — Mein Gott, — тихо проговорил он по-немецки, не отрываясь от окна, и голос его прозвучал приглушённо, словно из-под воды. — Es ist wirklich anders. Der Himmel, die Luft, die Farben. Alles ist anders.       Алексей сидел на переднем сиденье и слышал каждое слово. Они входили в него, как ершеные гвозди в ольхое мягкое дерево, беззвучно, плавно. И снова он ничего не сказал, только чуть крепче сжал челюсть, так что желваки проступили под кожей, и отвернулся к своему окну, где мелькали всё те же поля, всё те же берёзы, всё та же бескрайняя, равнодушная к его смятению равнина. Равнодушная на уровне стервы.       Наконец, после очередного крутого поворота, такого, что машина накренилась, как лодка в шторм, УАЗ выехал на пригорок, и внизу, в небольшой лощине, показался хутор. Он лежал в низине старой потёртой иконой в озере зелени: деревянный дом, сарай, колодец, рябина. Всё маленькое, почти игрушечное сверху, но дышащее такой подлинностью, таким упрямым неколебимым бытием, что у Алексея на мгновение перехватило горло. Он помнил хутор еще мазанкой, он застал и ту пору, когда колодцу принадлежал его худший облик.       — Приехали, — негромко сказал он, и собственный голос показался ему чужим, слишком громким.       Виктор заглушил мотор. В наступившей тишине, той особенной тишине, какая бывает только вдали от городов, стало слышно, как где-то за сараем блеет коза, как дтел выстукивает по сосне что-то на азбуке морзе.       Вальдемар первым выбрался из машины. Он медленно, точно во сне, подошёл к деревянному плетню, опёрся на него руками, и доски под его ладонями отозвались глухим утробным скрипом, с каким старый дом вздыхает, когда в него возвращаются.       Хутор был почти таким, каким Алексей помнил его с детства, и в этом соответствии памяти было что-то почти пугающее, словно время здесь застыло, свернулось клубком и заснуло. Деревянный дом с резными наличниками, выкрашенными голубой краской, уже облупившейся, пошедшей чешуёй, но яркой, как выцветшие глаза старика. Крыша, крытая тёмной черепицей, поросшая мхом с северной стороны. Просторный, но поросший двор, где зелень была такой густой, ю что, казалось, земля здесь дышит полной грудью. Старый колодец с воротом, сарай для коз, длинное приземистое строение с маленькими окошками, забранными мутным, в паутине, стеклом, откуда доносилось недовольное вибрирующее блеяние. И запах, всё тот же, неизменный, пронзительный… Сено, сухая земля, козье молоко и хвоя. Этот запах Алексей узнал бы из тысячи, даже если бы его разбудили посреди ночи.       — Das ist es also… — прошептал Вальдемар, и его голос дрогнул натянутой струной.       Алексей вышел следом и встал чуть поодаль, скрестив руки на груди, поза закрытая, оборонительная, хотя обороняться здесь было не от кого. На него нахлынули воспоминания, острые, яркие, почти невыносимые в своей телесной отчётливости. Вот здесь, у плетня, он стоял с Леонидом и слушал рассказы про хитрых коз, а над ними качались тяжёлые, пьяные от солнца шмели. Вот тут, у сарая, Марфа поила его парным молоком, и молоко это было тёплым, сладким, пахнущим коровками и травой. А вон там, под старой яблоней, ствол которой покрыт лишайником, он однажды просидел до темноты, прячась от отца, а Деринг не выдал, только принёс ему одеяло, пахнущее табаком, и краюху хлеба с солью.       Сейчас здесь всё было по-другому. Козы чужие, их, видимо, купил кто-то из соседей и временно держал на хуторе. Двор зарос так, что тропинки угадывались лишь по едва заметным вмятинам в траве. На окнах дома висели пыльные занавески, и за ними темнела глухущая пустота. Но что-то неуловимое, может быть, запах, может быть, этот особенный свет, осталось прежним, как тяжелая соль в крови, которую не перекапаешь ни одной капельницей.       Вальдемар повернулся к нему. Лицо его было непривычно серьёзным, черты заострились, и в них проступило фамильное, деринговское. Добивающее. Та же линия скул, тот же излом бровей, что на старой фотографии.       — Herr Leutnant, — сказал он, и акцент вдруг стал заметнее, как бывает, когда человек волнуется и забывает следить за речью. — Вы… вы бывать здесь часто?       — Часто, — коротко ответил Алексей. Слово вышло никаким, как пустой выстрел.       — Леонид… он был хороший человек?       Вопрос прозвучал так просто, так искренне, что Алексей на мгновение растерялся, будто ему протянули что-то хрупкое, и он боялся раздавить. Он помолчал, глядя куда-то поверх плетня, туда, где ветер гнул траву, и наконец ответил:       — Хороший. И лучший из всех, кого я знал.       Вальдемар кивнул, медленно, словно принимая этот ответ как причастие.       — Мой дедушка, — проговорил он, и голос его стал ниже, интимнее, — брат Леонида. Он рассказывать о нём. Они не видеться много-много лет, но он всегда помнить. Er sagte immer: «У моего брата Леонида сердце из золота». — Вальдемар перевёл дыхание и добавил уже по-русски, тщательно выговаривая слова, и каждое падало каплей воска. — Я жалею, что не приехать раньше.       Алексей ничего не ответил. Да и что тут можно было сказать? Так он и подумал.       Они прошли во двор. Виктор, проявив редкую для него тактичность, остался у машины, закурил и демонстративно уткнулся в карту, хотя всем было ясно, что никакая карта ему не нужна. Вальдемар медленно обходил хутор, трогал старые доски забора, и его пальцы скользили по дереву с какой-то почти врачебной нежностью, ощупывали, запоминали. Заглянул в колодец, и оттуда пахнуло сырой замшелой темнотой, той самой, которой Алёшка боялся в детстве. Он наблюдал за ним и все думал о том, чтобы сказать вслух: «Это и мой дом тоже, я тоже жил всем этим». Но не стал. И Вальдемар почти не говорил, только иногда ронял себе под нос немецкие слова, которые Алексей слышал и складывал в памяти, как складывают в коробку старые письма: später, vielleicht, mein Gott, wie seltsam…       У сарая их встретила коза, белая, с чёрным пятном на лбу, почти как та, из детства, по имени Белка. Она уставилась на незнакомцев жёлтыми глазами с прямоугольными инопланетными зрачками и громко, требовательно заблеяла. Звук был такой, будто кто-то рвал пополам сырую простыню.       — Oh! — Вальдемар просиял и тут же присел на корточки, не заботясь о светлых брюках. — Eine Ziege! Как тебя зовут? — Он осторожно протянул руку, и коза, подумав, а думала она долго, с видимым подозрением, а может даже и с презрением горделивой барышни, ткнулась носом в его ладонь, влажно фыркнув.       — Осторожно, — предупредил Алексей, но в голосе его не было настоящей тревоги, только привычная, въевшаяся настороженность. — Козы умеют кусаться.       — Ach, Quatsch! — отмахнулся Вальдемар. — Она милый. Очень милый. — Он погладил козу между рожек, и та вдруг замерла, прикрыла глаза, вытянула шею. — Ты такой красивый коза. Может, Марта? Oder Гретхен? Нет, Гретхен скучно. Du brauchst einen russischen Namen. —Деринг задумался направив взгляд кедровых глаз в горизонт. — Зорья?Genau!       Алексей смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри что-то медленно, против его воли, теплеет, будто в груди разлили горячее молоко. Зорья… Боже милостивый. Немец сидел на корточках перед козой, гладил её морду и болтал всякую чушь на двух языках, и в этом было столько искренней, почти детской радости, что сарказм застревал в горле рыбьей костью. — Вы, герр Деринг, — сказал он наконец, и голос его прозвучал мягче, чем он рассчитывал, — с козами управляетесь лучше, чем с дорожными указателями.       Вальдемар обернулся, но не сразу улыбнулся. Сначала он посмотрел на Алексея долгим изучающим взглядом, чуть склонив голову к плечу, как птица, которая заметила что-то блестящее в траве. Потом вдруг спросил по-немецки, очень тихо: — Bist du immer so vorsichtig? Oder nur mit mir?       И замер, наблюдая за лицом лейтенанта с тем же вниманием, с каким только что разглядывал хутор. Алексей не дрогнул. Только чуть приподнял бровь, левую, ту самую, с едва заметным шрамом у виска.       — Вы что-то сказали, герр Деринг? — спросил он ровно, и голос его был гладок, как речная галька.       Вальдемар помолчал секунду, потом улыбнулся, криво, и улыбка эта тронула его губы лишь краешко.       — Я сказал «мне нравится день». — Он отвёл взгляд и погладил козу между рожек. — Просто так. Für mich. Herr Leutnant, а вы уметь доить?       — Умею, — неожиданно для самого себя ответил Алексей, и слово это вырвалось из него раньше, чем он успел подумать. — Меня Леонид научил.       — Wirklich? — Вальдемар смотрел на него с искренним интересом, и в карих глазах его вспыхнули те самые золотые искры, которые Алексей уже начинал узнавать. — Тогда, может, когда я буду в дом, вы меня учить? Das wäre wunderbar.       Алексей приподнял бровь.       — Вы собираетесь здесь жить?       — Natürlich! — Вальдемар обвёл рукой хутор, и жест этот был почти царственным, словно он уже принимал владения. — Я не продавать прямо сейчас. Сначала жить. Немного. Ein paar Monate. Может, всё лето. Я хочу понять это место. Мой дедушка всегда говорить об этом небе. — Он поднял голову и посмотрел вверх, на бескрайнюю выцветшую синеву, и солнечный свет затопил его лицо, сделал его плоским, почти иконописным. — Теперь я вижу. Он не врал.       Алексей промолчал. Он смотрел не на небо, а на Вальдемара, на его светлые волосы, растрёпанные ветром, на тёплые карие глаза, на улыбку, в которой не было теперь ни дразнящей насмешки, ни притворства, и чувствовал, как внутри что-то смещается. Медленно, незаметно, но необратимо. Так сдвигаются тектонические плиты. Беззвучно, а потом...       — Тогда вам понадобятся не только сапоги, — сказал он наконец, и его практический служебный тон прозвучал фальшиво даже для него самого. — Дом давно не жилой. Нужно проверить печь, крышу, погреб. Козы, опять же, чужие, их, скорее всего, скоро заберут. Если хотите своё хозяйство, придётся покупать новых.       — Kein Problem! — Вальдемар уже шагал к дому, полный энтузиазма, и его кеды оставляли в пыли чёткие рифлёные следы. И зачем покупал сапоги? — Я всё сделаю. Mit meinen eigenen Händen. Ну, или найму кого-то. Mal sehen… — Он подёргал входную дверь, заперто, и звук вышел глухой, недовольный. — Herr Leutnant, у вас есть ключ?       — У меня нет. У Алины должен быть. Она как юрист сельсовета отвечает за опись имущества.       — Ah, Alina! — Вальдемар просиял, и в его улыбке снова мелькнуло что-то мальчишеское, озорное. — Милый девушка. Она вчера так краснеть, как… wie eine Rose. — Он хитро прищурился. — Я подозревать, что я нравлюсь.       Алексей закатил глаза, медленно, с чувством, словно взвешивал на веках всю тяжесть этого мира.       — Вы всем нравитесь, герр Деринг. Но, — он позволил себе легко успехеуться, — это пока. Поживите тут с месяц, кто знает, может, отношение изменится и симпатий поубудет.       — Посмотрим! — Вальдемар рассмеялся и хлопнул его по плечу. Ладонь легла уверенно, по-приятельски, и задержалась на долю секунды дольше, чем следовало. — Но вы, Herr Leutnant, вы тоже мне нравитесь. Sie sind… Интересный.       Алексей не ответил. Только цокнул языком, сухо, отрывисто, и отошёл к колодцу, делая вид, что проверяет сруб. Пальцы его скользнули по замшелому дереву, и он почувствовал под ногтями влажную холодную труху, остатки прежней жизни.       Они провели на хуторе ещё около часа. Вальдемар облазил каждый угол, заглянул в сарай, где пахло соломой, козой, детьми коз, отходами коз, и их молоком, обошёл огород, заросший диким укропом, потрогал старые грабли, прислонённые к стене, и долго стоял перед окном, через которое виднелась фотография Леонида и Марфы на стене. Пожелтевшая, в деревянной рамке, с выцветшими от времени лицами. Вернувшись к машине, он выглядел задумчивым, но не грустным, скорее умиротворённым, как человек, который наконец добрался до устья долгой реки.       — Danke, — сказал он Алексею, когда они садились в УАЗ. — что привезли.       — Работа такая, — пожал плечами Алексей, и его плечи под форменной рубашкой напряглись.       — Nein, — Вальдемар покачал головой, и его светлые волосы качнулись, как водоросли в потоке. — Это не работа. Это больше.       И снова Алексей не нашёлся с ответом. Слова застревали где-то на полпути от сердца к языку, он снова сглотнул это ощущение, как микстуру, или как водку, которую пьют залпом, быстро, чтобы не дай бог на язык не попало.       Обратная дорога прошла в молчании. Виктор, чувствуя настроение, а он умел его чувствовать, как старая собака чует хозяйские шаги, не лез с шутками. Только один раз покосился на Алексея и хмыкнул что-то себе под нос. Вальдемар смотрел в окно и молчал, впервые за всё время их знакомства он не говорил, не смеялся, не жестикулировал. Просто смотрел, как проплывают в окне поля, берёзы, избы, как ветер гонит пыль по дороге, как вдалеке кружат черные птички. И лицо его было… лицом человека, который нашёл что-то важное и теперь не хочет потерять.       Алексей сидел впереди, глядя на дорогу, и думал о том, что Вальдемар, кажется, не собирается уезжать. И о том, что это… не вызывает у него прежнего разражения.

***

      Вечер опустился душный, тягучий, как прокисшее, застойное молоко. Солнце уже село за берёзовую рощу, но жара не спадала, она лишь стала влажной, липкой, как вербовые слезы, от реки потянуло гнильцой, той особенной болотной сладостью. Лаялли проказницы собаки, перебрехиваясь, переплевываясь гавканьем-чавканьем через всю деревню. В палисадниках густо пахло флоксами и табаком, и запах этот был почти телесным, плотским, он оседал на коже и не смывался до утра.       Алексей вновь сидел на крыльце отчего дома и курил уже третью подряд. День вышел долгий, душный, полный происшествий, но мысли крутились не вокруг службы. Они крутились вокруг хутора, вокруг козы с чёрным пятном на лбу, вокруг карих глаз, в которых утреннее солнце зажигало золотые искры. И вокруг чужого языка, который он понимал, каждое слово, каждый вздох, каждую неосторожную, оброненную невзначай фразу. Собаки все лаяли. А он все думал. И вдруг, без причины, без связи, в голове всплыла соседка, говорившая про свою овчарку: «Лает, и вправду как немецкая, ты посмотри, а!»       Алексей замер с сигаретой у губ.       Какое кощунство. Какое дикое, нелепое кощунство сравнить немецкий с собачьим брехом. Как будто можно взять скрипку или арфу и сказать: «Звучит, как скрип телеги».       Он затянулся, выпустил дым, покачал головой. Тетка ничего не понимала, а он…       Алексей усмехнулся своим мыслям, покачал головой, и в темноте блеснули его зубы, не то усмешка, не то оскал. Надо же, комплимент от иностранца. Да ещё какой. Дна нет? Он-то, наивный немец, думал, что русский лейтенант ничего не понял, что его тихие, сказанные под нос слова утонули в стрекоте кузнечиков, в блеянии козы, в шумных переглядках крон стройных березок. Но лейтенант всё понял. И промолчал. И будет молчать, потому что так интереснее. Потому что слушать, как Вальдемар путает слова, как смешно коверкает падежи, как вставляет в русскую речь немецкие междометия, в этом было что-то почти коллекционерское.       Сзади скрипнула дверь, и звук этот был долгим, жалостливым, как вздох. Отец вышел на крыльцо в домашней рубашке, босиком, с бутылкой водки в одной руке и двумя гранёными стопками в другой. Поставил всё это на перила, и стекло звякнуло о дерево, тихо, жалобно. Сел рядом, по-стариковски, хотя был ещё не стар, всего-то под пятьдесят. Просто жизнь придавила, не одним ударом, а долго, методично, как камень, положенный на капустный лист.       — Выпьешь? — спросил он без предисловий. Голос у него был глухой, с хрипотцой, как у человека, который много курит и мало говорит, и слова из этого голоса выходили обкатанные, тёмные, как речная галька.       Алексей покосился на бутылку и молча кивнул. Отец разлил водку, рука у него не дрожала, была твёрдой, на удивление твёрдой для человека, который прожил столько лет в молчании. Одну стопку пододвинул сыну, вторую взял сам. Выпили молча, не чокаясь. Алексей занюхал рукавом, поморщился. Водка была холодная, из погреба, и обожгла горло приятной чистой горечью, от которой на глаза наворачивались слёзы.       Отец долго молчал, глядя на темнеющее небо, где уже проклюнулись первые робкие звёзды. Потом заговорил, медленно, будто подбирая слова, которые давно лежали на языке, как старые копейки в кошельке:       — Ты ж сегодня на хутор ездил. С немцем этим.       — Ездил, — подтвердил Алексей, и собственный голос показался ему громче, чем нужно.       — И как там?       — Стоит. Дом цел, сарай тоже. Козы чужие пока, но это ненадолго. Деринг этот… Ну, Вальдемар… он, кажется, всерьёз решил там обосноваться. На лето, а может, и дольше.       Отец хмыкнул, разлил по второй. Руки у него были большие, узловатые, с въевшейся в пальцы смазкой, он до сих пор сам возился с мотоциклом, и машинное масло стало частью его кожи, его запаха. Его брони.       — Значит, всё-таки приехал, — проговорил он задумчиво. — А я уж думал, не приедет никто. Сколько лет прошло, а от ихних Дерингов ни слуху ни духу. — Он помолчал, покрутил стопку в пальцах, и грани её слабо блеснули в лунном свете. — Леонид тебя любил. Сильно любил. Может, даже больше, чем я.       Алексей вздрогнул, не телом, а внутри, там, где живут самые глубокие, самые запрятанные страхи. Таких слов от отца он не слышал никогда. Хотел привычно отшутиться, закатить глаза, цокнуть языком, но не смог. Что-то в голосе отца, в его сгорбленной фигуре, в том, как он сжимал стопку узловатыми пальцами, заставило замереть.       — Батя…       — Погоди. — Отец поднял руку, и жест этот был тяжёлым, как будто он поднимал не ладонь, а целую гирю. — Дай скажу. Я редко говорю, а сегодня вот... Ты на меня зла не держи. За мать. За то, что после неё как каменный стал. За то, что к Дерингу тебя отпускал чаще, чем с тобой сидел. Я тогда думал, пусть лучше с ним, чем со мной. От меня какая радость? Я только работать умею. А он… умел жить.       Он замолчал, выпил вторую стопку и занюхал корочкой хлеба, которую достал из кармана. Корочка была сухой, твёрдой, и крошки посыпались ему на колени. Алексей смотрел на отца, не отрываясь, и чувствовал, как в горле встаёт тугой ком, плотный, горячий, мешающий дышать. Он хотел сказать, что не держит зла, что понимает, что сам после смерти матери замкнулся так, что до сих пор не разомкнулся, и не знает, сможет ли вообще… но слова не шли. Вместо этого он спросил:       — Ты её… ты её до сих пор любишь? Маму?       Отец поднял на него глаза, выцветшие, голубые, совсем не такие, как у Алексея, у того были болотные, зеленовато-серые, с тёмным ободком, и в них стояла такая тоска, что ответ был ясен без слов.       — Люблю, — сказал он просто, и слово это упало, как камень в колодец. — Каждый день. И каждый день думаю. Может, если б я чаще дома был, если б заметил, если б не отвозил её в эти больницы, где только хуже делали… — Он не договорил, махнул рукой, и жест этот был полон такого бессилия, что Алексей почувствовал, как что-то внутри него ломается. — Глупости. Что теперь считать. Она ушла, Лёш. А я остался, с тобой. И то не знаю, как с тобой быть. Ты вон какой вырос, высокий, красивый, в мундире. А я смотрю на тебя и думаю… — Отец улыбнулся сквозь толстый слой хитиновой брони на лице. — когда успел? Когда я всё пропустил?       Алексей зажмурился. За веками горело, не то от водки, не то от чего-то другого, более едкого. Он редко плакал, почти никогда. Но сейчас что-то дрогнуло внутри, надломилось, как старая кость. Он протянул руку и накрыл отцовскую ладонь, сухую, шершавую, горячую, с заскорузлыми мозолями у основания пальцев.       — Ты не пропустил, — сказал он хрипло, и голос его сел, упал, как раненая дичь. — Ты был рядом. Просто… молча. Но я знал. Я всегда знал, что ты рядом.       Отец посмотрел на их руки, свою и сыновью, и вдруг сжал пальцы Алексея, кивнул, отвернулся к звёздам, к темноте, к чему-то, чего Алексей не видел.       Потом разлил по третьей. — Давай, — сказал он, и голос его снова стал твёрдым, почти прежним, но в самой его твёрдости теперь слышалась надтреснутость. — За Леонида. Пусть земля ему будет пухом.       — За него, — эхом отозвался Алексей.       Выпили. Помолчали. Отец закурил, глубоко затянулся, и огонёк папиросы осветил его лицо, усталое, изрезанное морщинами, но в этот момент почти умиротворённое.       — А немец этот… он что? Справится там? Хозяйство не шутка.       — Справится, — ответил Алексей. — Он хитрый, верткий, руки, кажется, не из задницы.       — Ну, дай бог. Хутор, он живой, ему хозяин нужен. А этот, хоть и немец, а всё ж Деринг. Кровь не обманешь.       — Не обманешь, — согласился Алексей и подумал, что отец прав. Кровь не обманешь. И то, что Вальдемар в первый же день полез гладить козу и болтать с ней на двух языках, говорило о нём больше, чем все документы с печатями.       Они посидели ещё немного, потом отец поднялся, кряхтя, колени у него хрустнули, как сухие ветки, и ушёл в дом спать. Завтра ему рано вставать, на работу. На прощание он неловко хлопнул Алексея по плечу, так хлопают по крупу лошади, не зная, как иначе выразить привязанность, и сказал:       — Ты это… зови меня вечерами. Когда время будет. Может, ещё посидим.       — Зайду, — пообещал Алексей.       Оставшись один, он долго сидел на крыльце, глядя на звёзды, и думал о словах отца. О матери, о Деринге, который заменил ему обоих родителей, отца, вечно занятого, и мать, вечно отсутствующую где-то в облаках своего рассудка. И о Вальдемаре, странном, смешном, неожиданном наследнике, который приехал неизвестно откуда и теперь, кажется, собрался остаться. Остаться здесь, на этой земле, под этим небом, бок о бок с чужой памятью.             Мысли текли медленно, как река в низине, неспешно, обволакивая. И где-то на дне этих мыслей зрело смутное, ещё не оформленное чувство, предчувствие, что это лето изменит всё. Что Вальдемар Деринг не просто случайный гость из Ганновера. Что он здесь зачем-то нужен. Может быть, ему, Алексею. Может быть, хутору. Может быть, самой этой земле, которая принимает не всех, но уж если принимает, то навсегда.       Он раздавил окурок о край скамейки, поднялся и пошёл спать.

***

      Утро следующего дня началось с того, что красный «Форд» снова затормозил у отделения. Только на сей раз Вальдемар не сигналил. Он вышел из машины медленно, без обычной своей энергичной пружинистости, и, сняв очки, огляделся по сторонам. Лицо его было сосредоточенным, почти озабоченным, таким Алексей его ещё не видел, и это новое выражение шло ему неожиданно, добавляло возраста, глубины.       Лейтенант как раз курил на крыльце, дожидаясь, пока Виктор закончит возиться с бумагами, а завидев немца, Алексей выпрямился и чуть приподнял бровь. — Guten Morgen, — сказал Вальдемар, подходя, и его кеды прошелестели по пыли. — Herr Leutnant, можно с вами говорить? Unter vier Augen?       Алексей кивнул и отвёл его в тенёк, за угол отделения, где стояла старая скамейка, врытая в землю ещё, наверное, при царе. Сел, закурил новую, предложил гостю. Вальдемар от сигареты отказался, вместо этого он несколько мгновений молчал, постукивая пальцами по колену, а потом заговорил:       — Herr Leutnant, Алексей… Я хочу просить вас о помощи. — Он произнёс это старательно, тщательно выговаривая русские слова, и его мягкий акцент делал их почти неузнаваемыми, как будто слова эти были обёрнуты в конфетную обертку. — Мне нужно в город. Завтра или послезавтра. Я знаю, ты занят, и служба, дела, und so weiter. Но если у тебя есть время, я заплачу. Деньги. Или… — он замялся, — или могу помочь с чем-то в ответ. Gegenseitige Hilfe. Quid pro quo.       Алексей слушал его и мысленно переводил каждую немецкую вставку, каждое старательно выговоренное слово. Это было почти забавно, сидеть рядом с человеком, который выкладывает перед тобой все свои мысли, уверенный, что половина из них остаётся непонятой. Как смотреть немое кино, к которому ты сам пишешь титры.       — Завтра у меня выходной, — сказал он наконец, выпуская дым. — Могу поехать. Деньги не нужны. Просто заплатите за бензин.       — Benzin? — Вальдемар просиял. — Конечно! — И тут же, без перехода, нахмурился: — Das ist nicht fair. Ты тратишь свой свободный день, а я только бензин? Nein, nein. Я ещё куплю обед. Mittagessen. С… с… Kotelett? Как это? Котлета?       — Котлета, — подтвердил Алексей, чувствуя, как дрогнули уголки губ.       — Wunderbar! — Вальдемар хлопнул себя по колену, и звук вышел гулкий, как удар по пустой бочке. — ! Abgemacht! — Он вдруг подался вперёд и добавил тише, доверительно, словно делясь тайной: — Und weißt du was? Я рад, что поеду с тобой. С тобой, особенно.       — Почему? — спросил Алексей, хотя уже догадывался об ответе.       Вальдемар помолчал мгновение, и его лицо снова изменилось, ушла дурашливость, ушла хитринка. Он посмотрел Алексею прямо в глаза и сказал:       — Потому что ты смотришь на меня и... Не смеёшься. Ну, то есть смеёшься, но… anders. По-другому. — Он запнулся, подбирая русское слово, и наконец выдохнул: — Du siehst. Nicht den Ausländer. Nicht den Clown. Mich.       Алексей молчал. Он смотрел на Вальдемара, на его внезапно посерьёзневшее лицо, на карие глаза, в которых не было теперь ни искр, ни смеха, и чувствовал лёгкий, почти незаметный укол совести. Немец открывался ему, пусть и не зная, насколько полно он открывается. А он, Алексей, сидел и молча коллекционировал чужие слова, как жуков в коробок. Но признаваться сейчас? Нет, обождать, слишком рано. Слишком… интересно.       — Я не клоун, — повторил Вальдемар тише, уже скорее себе. — Не всегда.       — Я заметил, — сказал Алексей. — Ещё вчера. На хуторе.       Вальдемар вскинул голову и посмотрел на него долгим изучающим взглядом. Потом улыбнулся, но не широко, не нагло, а как-то по-другому. Теплее. Улыбка тронула его губы медленно, как свет трогает воду на закате.       — Danke. Это… это важно. Das ist wichtig für mich.       Они помолчали. Солнце поднималось всё выше, тень от здания становилась короче, и скоро скамейка должна была оказаться на самом солнцепёке. Где-то за забором прокричал петух, надсадно, хрипло, протарахтела телега, засмеялись дети, и смех их был высоким, чистым, как звон колокольчика. Потом Вальдемар вдруг встрепенулся, и его лицо снова обрело знакомое шаловливое выражение.       — Also! Завтра в девять?       — В девять.       — На моём «Форд»?       — А в твой «Форд» вместятся материалы? Как знаешь, но я не помощник, если он снова не окажется в кювете.       Вальдемар расхохотался, тем самым смехом, который Алексей уже начинал узнавать, и картинно прижал руку к груди:       — Обещаю, никаких канав! Только дорога! — Он поднялся, одёрнул рубашку и вдруг добавил, хитро прищурившись: — Und vielleicht ein bisschen приключений?       — Приключений не обещаю, — Алексей затушил окурок о край скамейки, и красная искра, брызнув, погасла в пыли. — Но скучно не будет.       — Das reicht mir.       Вальдемар зашагал к машине лёгкой пружинистой походкой, и Алексей поймал себя на том, что смотрит ему вслед. Смотрит на широкие плечи под тонкой рубашкой, на светлые волосы, растрёпанные ветром, на то, как солнце играет в стёклах его очков, разбиваясь на тысячу осколков.       Уже у самой дверцы Вальдемар обернулся и крикнул: — Ach, und Alexei! — Он вдруг осёкся, замялся на секунду и закончил по-русски, тщательно выговаривая: — Я куплю тебе… Eis. Мороженое! За помощь.       — Взятка должностному лицу, герр Деринг.       — Keine «взятка»! — Вальдемар погрозил пальцем, и жест этот был таким комично-строгим, что Алексей чуть не рассмеялся в голос. — Просто жест дружеский. Дружба, да?       — Дружба, — медленно повторил Алексей, пробуя слово на вкус, и оно отозвалось чем-то тёплым, почти забытым. — Ладно, давайте завтра в девять. Не опаздывайте.       —Bye-bye! — промурлыкал Вальдемар и скрылся за рулём.       Красный «Форд» взревел и укатил, оставив за собой облако пыли и лёгкий запах бензина, который ещё долго висел в воздухе обещанием.       Алексей остался сидеть на скамейке. Он закурил новую сигарету и долго смотрел на дорогу, по которой уехал немец. В голове крутились обрывки только что услышанного, немецкие слова, русские фразы с акцентом, внезапные переходы от дурашливости к серьёзности. Ты видишь меня. Настоящего. И то, как он осёкся на «ты», и как его пальцы нервно барабанили по колену.       Хлопнула дверь, и за угол, ни капли конспирируясь, вывалился Виктор.       — Ну что, о чём шушукались? — спросил он, подозрительно щурясь. — Чего Киндер-сюрприз хотел?       — Завтра в город едем. По делам хутора. Ему помощь нужна со стройматом.       — Вон-но что… — протянул Виктор и вдруг хитро ухмыльнулся, и ухмылка эта была до того пакостной, что Алексей заранее напрягся. — На красном «Форде» или нашу тарантайку под доски укатите?       — На красном «Форде».       — И долго вас не будет?       — Может, до вечера.       — Ты, Лёш, смотри там… это-самое, аккуратнее. А то уж больно ты на него смотришь.       — Завидуй молча, Мамлеев.       — Ага, — не сдавался тот. — А ещё ты ему улыбаешься. Я заметил, да-да. Ты вообще редко улыбаешься, а с ним, вон, аж глаза теплеют.       — У меня глаза не теплеют, — отрезал Алексей ледяным тоном, от которого не то что глаза, вода в колодцах должна была замёрзнуть. — У меня глаза болотного цвета, они теплеть не умеют.       Виктор хрюкнул в кулак и предусмотрительно ретировался обратно в отделение, оставив за собой только резины от новых служебных сапог и лёгкое ощущение подкола.       Алексей остался один. Он курил и думал о том, что завтра они с Вальдемаром поедут в город. На красном «Форде». Вдвоём и на целый день. И он будет слушать, как Вальдемар говорит на своём ломаном русском, а он будет мысленно переводить каждое немецкое слово, и беззаботно будет делать вид, что ничего не понимает.       Это было неправильно? Возможно.       А было ли это забавно? Определённо.       И ещё, это было странным образом волнующе. Как игра, правил которой он пока не знал, но в которую уже втянулся по уши.       Он затушил окурок и пошёл к УАЗу, пора было на патруль. А мысли всё крутились вокруг завтрашнего дня, вокруг красного «Форда», вокруг карих глаз, которые умели быть и смешливыми, и серьёзными, и вдруг, неожиданно, беззащитными.       «Du siehst mich».       Алексей усмехнулся про себя. Если бы ты знал, Вальдемар Деринг, насколько я тебя вижу. Если бы ты только знал.