pleasure

Чимин завершает разговор и убирает телефон в карман треников. — Ребят, Джун попросил помочь ему с кое с чем. Видимо дело срочное. Вы не против, если я отлучусь ненадолго? — решает всё-таки уточнить блондин. — Я завис над демкой, мне вообще без разницы, — не отрываясь от копошения в компьютере отвечает Хосок. — Тем более, если Намджуну нужна помощь, какие вообще возражения? Юнги на удивление спокойно реагирует на данное заявление, находя для себя возможность благодаря этому свалить на балкон и сделать долгожданную затяжку никотином. — Валяй. Передавай Джуну привет, — только и отвечает он. — Обязательно! Блондин в попыхах собирается на выход, захватив с полки над плитой шоколадное печенье. Кто знает, какого рода у Намджуна проблемы? Может, он просто хотел поделиться с ним своими душевным переживаниями и поплакаться в теплое плечо. Для таких случаев у него и припрятаны всякие разные сладости. Если, конечно, дело не касается Юнги — тому одной шоколадкой не поможешь. В любом случае, сладости никогда не бывают лишними, потому у Чимина запасов примерно на десять лет вперед. Стоя в прихожей, он переобувается в уличные тапки, так как топать придется в другой корпус, поправляет совсем запутавшийся и съехавший на одну сторону хвост, наносит приторно пахнущий клубникой бальзам на губы и, улыбнувшись своему отражению в зеркале, выходит за дверь. — Скоро буду! Скучайте! — хихикает он напоследок и, не дождавшись ответа, хлопает стальной дверью. В квартире повисает гробовая тишина. Если бы в Юнги сейчас не плескалось более ста миллилитров выпитого виски, он бы чувствовал себя настороженно и тревожно. Но крепкий алкоголь затупил всякие неприятные ощущения и мысли, так что брюнет просто расслаблено продолжал сидеть на диване и собирался с силами, чтобы встать и выйти на балкон. — Ну в общем, я тут глянул, — вмешивается Хосок в тихую гавань мыслей Юнги. — И кажется знаю, чего здесь не хватает. Он подходит вместе с компьютером к большому дивану, на котором развалился Юнги и садится, в этот раз, чуть дальше от него. Юнги с неподдельной заинтересованностью приподнимает бровь и разворачивается к нему корпусом. «Ну давай, удиви меня, Чон Хосок» — По какой-то причине ты не дотянул в этом месте, — он указывает пальцем на заметки, сделанные на экране компьютера. — Начиная примерно со второй с половиной минуты, песня будто теряет ту эмоциональную глубину, к которой ты так старательно всё это время вёл, — как настоящий эксперт произносит Хосок и разглядывает текст, на котором заканчивается последний куплет. — Я внимательно изучил твою лирику и, мне кажется, ты немного побоялся вложить в мелодию чуть больше…— он с опаской глядит на зависшего на его лице брюнета, боясь сказать что-то не так. — Чувств. Ответом на тонкое замечание служит тягучий расслабленный взгляд глаза в глаза, который, вроде как, не несет в себе никаких угрожающих жизни сигналов. Хосок понимает, что может продолжать: — Очевидно, что здесь ты писал о своих глубоких переживаниях и волнениях, о внутренней борьбе с самим собой. Как будто ты застрял где-то между «хочу» и «нельзя», не в силах склониться ни к одному из вариантов. Как будто ты словно разрываешься между двумя сторонами, не находя в себе сил выбрать хоть одну. И что-то помешало тебе нырнуть в эту тему глубже. Боюсь предположить, но, вероятнее всего, этим «чем-то» оказался ты сам. Я знаю, как ты умеешь писать — как умеешь выворачивать эмоции через музыку так, что они оседают где-то под рёбрами. И ты наверняка сам сейчас чувствуешь, что не выложился в этой работе до конца, — быстро заканчивает Хосок, выпаливая последние слова на одном дыхании, будто опасается, что ему не дадут договорить. — Что…что тебя так сильно испугало, Юн… — Ну нахуй, — грубо обрывает его на полуслове Юнги и торопливо поднимается с дивана. — Я курить. Хосок мысленно даёт себе пощечину за то, что слишком в себя поверил. Попал то он попал, но нельзя было показывать это Юнги и говорить об этом прямо в лоб. Для брюнета это как пуля в голову, и он не раз об этом упоминал. Раньше, когда они не могли провести друг без друга и дня, Хосок постоянно влезал Юнги в голову. Каждый раз, когда тот начинал это осознавать — а происходило это обычно уже после того, как он вываливал Хосоку всё самое личное, — его накрывало раздражение и сожаление о собственной откровенности. Он чувствовал себя слишком уязвимым и почти умолял Хосока больше никогда так не делать. В иной же раз — прямо как сейчас, — ему вообще не требовалось Хосоку ничего объяснять. Тому было достаточно просто молча выслушать Юнги, проанализировать некоторое время услышанное или увиденное, а затем ненамеренно уничтожить брюнета своими выводами и словами. Ему однозначно не стоило сейчас так резко выпаливать Юнги все в лицо. Но что сделано, то сделано. Надо как-то сгладить углы уже до пределов обострившейся ситуации. До возвращения Чимина. Юнги тем временем быстрым, почти резким шагом направился к балкону и, проскользнув наружу, потянул за собой стеклянную дверь, отрезая себе путь обратно. И к себе. Над Сеулом уже давно растянулась спокойная тёмная ночь. Город медленно затихал, растворяясь в россыпи холодных огней. Где-то совсем вдалеке ещё слышались приглушённые звуки чужого веселья — смех компаний, музыка с открытых террас и обрывки разговоров, теряющиеся в ночном воздухе. Изредка тишину нарушал далёкий лай собак, шум проезжающих по асфальту машин и едва различимое пение сверчков, доносившееся откуда-то из тёмных дворов и зарослей у дома. Сверчки… Как скоро вернется Чимин? Голова еще полчаса назад начала неслабо плыть, удерживать зрение на чем-то одном, тем более когда перед твоими глазами практически полная темень, — становилось всё сложнее. Юнги сегодня отчаянно нуждался в этом состоянии, поэтому даже слова Хосока — о том, что он, видите ли, чего-то там испугался как маленький ребёнок, — уже почти не задевали. А после первой горькой затяжки никотином и вовсе потеряют всякий смысл. Он поднёс зажигалку к сигарете, хрипло прокашлялся и сделал глубокую, долгожданную затяжку. Терпкий виски вперемешку с горьким никотином почти мгновенно дали желанный эффект. Сознание будто поплыло куда-то — на балкон соседнего дома через дорогу. Да и сам Юнги больше словно был не здесь. Открывающаяся стеклянная дверь за спиной совсем незаметно скрипнула, и Юнги моментально вернулся обратно в свое тело. Обратно на балкон чиминовской квартиры. Обратно к бесцеремонно — уже во второй раз за вечер, — заявившемуся к нему Хосоку. — Уйди. — Юнги, я… — Просто, блять, уйди. Это ведь не так сложно, да? — дёрнув головой в его сторону раздражённо выплюнул Юнги. — Я специально покурить вышел. У Хосока моментально опускаются плечи и он поджимает губы, думая, как поступить. Прошло так много времени, что он уже давно забыл подход к своему вечно отгрызающемуся бывшему другу. Он вдруг поймал себя на мысли, что за этот вечер успел создать слишком много неловких моментов — и для Чимина, который вообще ни при чём, и для Юнги, которого он намеренно пытался задеть весь вечер. Задеть лишь затем, чтобы убедиться: тому всё ещё не всё равно. Что он всё ещё способен вызвать в Юнги хоть какие-то эмоции — пусть даже самые отвратительные. Надо просто уйти. Желательно вообще из квартиры. Он тут явно лишний. Хосок хотел хотя бы попрощаться, но слова внезапно застряли где-то в горле, и он растерянно замолчал. Юнги не нужны его слова. Юнги хочет, чтобы он ушёл. Исчез. Хосок оглядывает смотрящего в ночную темноту брюнета, который начал курить уже вторую сигарету. Он уже почти ретировался с балкона, но в последний момент что-то вне его желания заставило отчаянно выкрикнуть Юнги в спину. Именно выкрикнуть, на грани истерики: — Блять, я… Юнги, я больше не могу так. Я больше не могу это выносить. Докуривающий отрезвляющую мозг сигарету — а может это эта невыносимая тяжесть в груди его отрезвила, — Юнги глубоко вдыхает. Выкинув окурок за перила балкона он смотрит на Хосока полными злости глазами: — Я, блять, тоже. Именно поэтому я и попросил тебя уйти. Я прошу тебя, просто не надо. Не надо начинать то, что ты сейчас пытаешься начать. Я не хочу и не буду об этом говорить. О чём? О том, что Хосок опять вывернул его душу наизнанку и влез туда, куда не надо? Или о том, что произошло два года назад? Юнги решает, что лучшим решением сейчас будет просто быстро свалить с улицы обратно в уютную квартиру, потому что он начинает ощущать себя как загнанная в клетку лань, а Хосок выглядит так, как будто через секунду перегрызет ему глотку от собственной безысходности. Он решительно направляется к раздвижным дверям, заранее готовясь к тому, что, если этот ничего не понимающий идиот так и не сдвинется с места, ему придётся пройти буквально сквозь него. Хосок видит грозно настроенного летящего в его сторону брюнета, но даже и не думает двигаться. Намертво врос ногами в паркет. Так просто он Юнги в этот раз не отпустит. Не без разговора. Сейчас выпал шанс наконец-то остаться с ним наедине и всё обсудить. Он ждал два года. Больше просто нет сил. Он выставляет правую руку, перекрывая Юнги путь к выходу, и сохраняет эту пугающую каменную стойку, будто заранее знает каждое его следующее движение. Пространства между ними почти не остаётся. — Пусти, — раздраженно выдыхает брюнет. — Прости, но я не могу, — тихо выдыхают в ответ. Юнги поднимает взгляд на Хосока, перегородившего ему путь к отступлению, и если ещё несколько секунд назад в его глазах плескалась ярость, то теперь её почти полностью вытесняет мольба. Ему не выбраться. Не сейчас. Не пока Хосок продолжает удерживать его этим невозможным, давящим спокойствием. — Просто дай мне пройти, — не сдаётся. Ему приходится больно схватить руку Хосока чуть выше локтя и сдавить так сильно, чтобы тот её одёрнул и Юнги открылся путь к свободе. Двумя руками он со всех сил сдавливает ему кожу, пытаясь отодвинуть преграду в сторону и протиснуться в узкий проём. Но Хосок внезапно перехватывает его за левое плечо свободной рукой и одним резким движением разворачивает спиной к окну со стороны квартиры, тут же крепко фиксируя в этом положении. Этот мелкий мерзавец наверняка уже успел оставить на чистой мягкой коже несколько темнеющих синяков — кожа на руке жгла. — Ай, — только и говорит он, прижимаясь ближе. — Мне было больно. Юнги в одно мгновение обнаруживает себя зажатым между холодным стеклом и хосоковским теплом — и где-то глубоко внутри медленно, но неотвратимо начинает подниматься паника. Тревога накатывает на него начиная с самых пяток, постепенно распространяясь вверх по телу, и доходя до дрожи в макушке. Надо срочно выбираться. Он резко дёргается вперёд, особенно сильно ведя свободной правой рукой — той самой, которую Хосок ещё не успел перехватить. Но попытка вырваться даёт лишь обратный эффект. Хосок тут же пускает в ход вторую руку, окончательно зажимая Юнги между собой и стеклом. Он стискивает обеими руками его тонкие запястья: — Я действительно уже и забыл, какая у тебя на самом деле нежная кожа, — прежний повышенный тон моментально сошёл на нет. — И я не хочу, чтобы на ней остались следы. Пожалуйста, давай просто поговорим. Зачем всё это? — он окидывает их обоих быстрым взглядом и слегка ослабляет хватку. Юнги не сможет пережить этот разговор, не здесь и не сейчас. Чимин может вернуться в любую минуту, а он распластался на окне как прибитая веником дохлая муха, с нависнувшим сверху Хосоком. Такая себе получается картина. Если Чимин застанет их в этом положении, получится буквально зеркальная ситуация, которая уже происходила сегодня пару часов назад. Только в этот раз не Хосок будет стоять на пороге с разинутым ртом, а бедный сбитый с толку Чимин. У Юнги сжалось сердце. Чимин не должен их увидеть. Господи, ведь ещё совсем недавно всё было просто прекрасно. Сегодня он поцеловал Чимина — и, чёрт возьми, как так вышло, что теперь он оказался зажат в этой абсурдной и до ужаса бесящей ситуации? Он уже даже ответить полноценно ничего не может, только отрицательно мычит в знак протеста и мотает головой из стороны в сторону, продолжая дёргаться всем телом. Он не намерен разговаривать. У Юнги всё-таки получается вывернуть одну ногу чуть вперед спустя несколько неудачных попыток, и он со всей дури проходится ею Хосоку между ног. Да, чертовски грязный приём, Юнги знает. Но теперь на кону стояло уже даже не его собственное моральное состояние — а Чимина. Хосок сгибается в животе, как будто Юнги зарядил именно туда, и одной рукой спешно хватается за простреливший адской болью пах, давая тем самым запястьям Юнги свободу. — С-сука… — болезненно морщась, рвано выдыхает Хосок ему в шею. И в этот самый момент Юнги понимает, что только подлил масла в огонь. Он — огонь, а хрипло хватающий от боли воздух Хосок — то самое раскаленное масло. Проходит около пяти секунд — более чем достаточно, чтобы Юнги успел ещё раз врезать окончательно обнаглевшему бывшему другу в пах и на всех парах скрыться в своей квартире. Но ноги будто перестали нормально подчиняться отданным мозгом приказам. Его буквально пригвождает к месту, и за всё это драгоценное время он не сдвигается ни на сантиметр. Вместо этого он будто растворяется в прерывистом дыхании, щекочущем шею, и медленно опрокидывает голову назад, прямо на хрупкое холодное стекло. Тело предательски начинает реагировать. Хосок медленно приходит в себя и тихо ухмыляется себе под нос. Плохо. Очень плохо. Потому что ухмылка в такой ситуации не предвещает совершенно ничего хорошего. Юнги не успевает опомниться и прийти в себя после чужих тяжелых выдохов в собственную шею, как совершенно внезапно чувствует на ней стальную болезненную хватку. Хосок безжалостно впивается длинными пальцами в его нежную кожу, окончательно забыв о том, что не хотел оставлять на ней следов. Он говорил это всего минуту назад. Всего одну чёртову минуту назад. Но своей грязной выходкой Юнги полностью перевернул правила этой игры. От прежней нежности и терпения больше не осталось и следа. — Я, кажется, понял, — последний раз Юнги слышал эту опасно тихую, пробирающую до костей интонацию, обращённую к себе, ровно два года назад. — Тебе нужно, чтобы я так с тобой обращался, да? — он сдавливает шею сильнее. — Хорошо. Если только таким образом я смогу с тобой, наконец-то, блять, поговорить, — он мотает головой, смахивая упавшие из-за резких движений на лицо волосы. — Я не понимаю, зачем сейчас поднимать эту тему, — хрипит от нехватки воздуха Юнги. — Прошло два года. Просто забей. — Вот именно, Юнги. Прошло два чёртовых года, а ты всё ещё не можешь взять себя в руки и нормально поговорить со мной о том, что между нами произошло. Мы больше не можем делать вид, будто просто вместе работаем, будто мы всего лишь старые знакомые или близкие друзья, знающие друг друга большую часть осознанной жизни. Потому что это давно уже не так. И мы оба это знаем. Поэтому я и не могу забить. И ты тоже. Не ври себе хотя бы сейчас, — с каждой произнесенной фразой его голос вновь смягчается и теряет прежнюю жёсткость. Хосок вспыхивает так же быстро, как и затухает. Юнги нервно смеётся, поднимая свою руку, чтобы перехватить сжимающие горло пальцы и язвительно бросает: — Мне похуй. Похуй на ту ситуацию и похуй на тебя. Смирись уже с этим и иди поплачь в подушку, если тебе от этого полегчает, — он немного прочищает зудящее горло и замечает, как пальцы сжатой руки начинают разжиматься. Он победно улыбается одним уголком губ и снова начинает чувствовать под ногами твёрдую почву. Тревога понемногу отступает, вместе с ней уходит и парализующая тело дрожь. Сейчас Хосок его отпустит, убеждает себя Юнги. Но уже в следующую секунду его с новой силой впечатывают в твёрдую поверхность, перед этим грубо разворачивая спиной к себе, и весь воздух тут же вылетает из лёгких. — Это была последняя попытка, Юнги, — вернувшимся низким голосом практически пропевает ему на ухо Хосок. — Сейчас проверим, насколько тебе на меня похуй, —он хватает Юнги за шею чуть ниже затылка и с нажимом давит вперед, заставляя сильнее вжаться лицом в стекло. Давление на левую скулу становится почти болезненным — особенно из-за холодного, запотевшего от его собственного дыхания окна, в которое он упирается. — Я правда пытался, — его правая рука продолжает с каждой секундой давить на затылок все сильнее, а левая незаметно устраивается на внешней стороне бедра, начиная не спеша двигаться вверх. Торжественное ощущение победы моментально покидает тело Юнги и дикая паника возвращается с новой силой. — Остановись, — твердо, пока еще сохраняя убедительную интонацию, произносит начинающий выходить из себя брюнет. Хосок его слова игнорирует и медленно ведёт рукой выше, одновременно ещё сильнее прижимаясь всем телом к напряжённому телу Юнги. Пространства почти не остаётся: между Юнги и холодным стеклом — всего пара сантиметров, а между их бёдрами расстояние исчезает окончательно, превращая и без того душную близость во что-то почти невыносимое. — Блять, я сказал, хватит! — выкрикивает он, после чего чужая рука с затылка резко перемещается к его губам и жестко закрывает ему рот. Юнги от неподдельного шока распахивает свои карие, уже полностью протрезвевшие глаза и упирается ими в свое отражение в окне. Из-за мягкого освещения в квартире и полной темноты за окном он может хоть и расплывчато, но с конкретными деталями рассмотреть то, как по блядски он сейчас выглядит. Одна рука Хосока практически у него во рту, а другая уже буквально в миллиметре от паха. Блядство. Просто блядство. Он не может на это смотреть. Не может следить взглядом за длинными пальцами Хосока, за отражением его тёмных волос в стекле — слишком отчётливым из-за разницы в росте. Не может чувствовать чужую руку, медленно ползущую всё ближе к тому, чего касаться нельзя. Юнги со всей силы зажмуривает глаза и в очередной раз выкручивается телом, хочет, чтобы хотя бы нижняя часть не соприкасалась с этим невозможным жаром чужого тела. Но он оказался в безвыходной ловушке: сзади в него упирались крепкие бёдра Хосока, а спереди чужая сильная рука намертво перекрывала любые шансы для движения. Своими бессмысленными порывами он невольно проезжается своей задницей по чужим бедрам. Блять. Хосок возбуждён. — М-м? — довольно мычит из-за этого движения Хосок и, больше не водя вокруг да около, крепко сжимает член Юнги через тонкие шорты, который, как бы чертовски сильно не хотелось этого признавать, стоял с того самого момента, как только Хосок стиснул ему горло в первый раз. — У меня дежавю, — почему-то с вопросительным оттенком в голосе продолжает он, хотя это очевидное утверждение. Потому что именно так всё и произошло впервые — в том чёртовом пятизвёздочном отеле двадцать четыре месяца назад. — Ну, вот и проверили, — с самодовольной насмешкой хрипло произносит Хосок, медленно ведя по возбуждению поверх легкой ткани домашних штанов. Юнги стоит титанических усилий сдержать рвущийся наружу стон, когда Хосок своими невозможными пальцами то ласкающе мягко поглаживает его по всей длине до основания, то практически на грани невыносимой боли со всей силы его сжимает. Он лучше умрет прямо на месте от лопнувших из-за перенапряжения сосудов в мозгу, чем позволит ему себя услышать хотя бы раз. — Мне продолжать? — почти невинно шепчет Хосок ему прямо за спиной, и от этого тона Юнги становится только хуже. Он упирается двумя руками в стекло, в которое все так же упорно старается не смотреть, в поисках хоть какой-то опоры. Потому что стальная хватка хосоковской руки на члене необъяснимым образом лишила его земли под ногами. — Заткнись, бл… — Юнги срывается посреди фразы чуть ли не застонав на всю квартиру, потому что Хосок одновременно сильно качнулся бедрами вперёд и больно надавил на основание уже колом стоящего члена. Но вместо рваного стона он только сдержанно прохрапел. — Блять… — Хочешь, чтобы я трахнул тебя, как тогда? — дьявольским голосом шепчет на ухо Хосок и у Юнги темнеет в глазах. В это мгновение он с горьким принятием осознает, что в нем элементарно не осталось физических сил, чтобы держать себя на ногах. Он пытается что-то тихо выдавить из себя, пытается собрать плавающие перед глазами слова во внятное предложение, пытается послать этого дьявола куда подальше, но у него просто нет сил… —Юнги, — спустя несколько секунд окликают его из-за спины. — Колени, — с появившимся беспокойством, но таким же томным голосом продолжает Хосок. Юнги своим воспаленным мозгом воспринимает это как приказ, ему становится абсолютно плевать на всё и на всех, и он уже готовится опуститься вниз, как Хосок мягко давит ему на затылок, наклоняя его голову ниже, чтобы он посмотрел на свои ноги. — Ты еле стоишь, — тихо выдыхают ему в шею, оставляя на ней нежный поцелуй, тем самым прося прощение за раннюю грубость. Юнги наконец-то раскрывает свои сомкнутые глаза и нехотя смотрит вниз, заранее зная, что он там обнаружит. Ему нет необходимости на это смотреть, он чувствует дрожь собственных ног каждой клеточкой своего возбужденного тела. Его коленки трясутся с такой силой, будто он провёл в лежачем положении более десяти лет, но его вдруг без подготовки резко заставили подняться на ноги и стоять без дополнительной опоры. Это зрелище было даже смешным. До момента сейчас он и не подозревал, что его собственное тело способно на подобного рода реакции. Юнги пилит взглядом свои коленки и отказывается верить в происходящее, учитывая, что помимо подгибающихся ног он не может не замечать ласкающую его жилистую ладонь, на которой отчетливо проступают напряженные вены.

Юнги ненароком думает о том, что напрямую это выглядит в сотню раз лучше, нежели через размытое стекло, которое не передаёт всех деталей. И после этой мысли ему резко хочется разбить свой лоб о находящееся перед его лицом стекло. Он находит в себе последние силы опустить одну руку вниз, продолжая второй отчаянно хвататься за скользкое стекло, чтобы перехватить ладонь Хосока, которая сместилась чуть выше, прямо на пояс домашних штанов с одной целью — пробраться внутрь. Он отчетливо понимает, что если не остановит его сейчас, то дальше уже просто не сможет дать этому ублюдку отпор. Чимин, — эхом звучит где-то в медленно возвращающемся сознании. Юнги вцепляется ногтями в его чертову руку и сжимает до появление глубоких отметин на коже. Хосок шипит, но руку не одергивает. Брюнет и не добивался этого — ему просто нужен был отвлекающий маневр, чтобы хватка на затылке стала слабее. И его план работает. Хосок сам того не замечая расслабляет правую ладонь и Юнги со всей мощи запрокидывает затылок назад, ударяя основанием твердого черепа прямо по идеально ровному носу Хосока. У Юнги болезненно пульсирует затылок, и ему страшно даже представить, какую адскую боль сейчас переживает Хосок. Не только из-за разбитого носа, но и из-за удара куда глубже — эмоционального, от которого невозможно прийти в себя за пару минут. Время для побега. Хосок резко отшатывается назад, обеими руками хватаясь за мгновенно начавший кровить нос, и несколько секунд безуспешно пытается сфокусировать взгляд на стоящем перед ним Юнги. Ситуация полностью вышла из-под контроля и они оба понимают, что дальше дороги нет. Им не выйти из этого. Им не решить их проблему мирным путём. Юнги только что перешёл все допустимые границы и рамки дозволенного. Он стоит в нескольких шагах от Хосока, зажимающего ладонями разбитый нос, и медленно начинает себя ненавидеть. Только сейчас, уже после случившегося, до Юнги в полной мере доходит одна простая мысль: это полный, необратимый пиздец. В горле намертво застывает крик — смесь сожаления и отчаянной мольбы о прощении, — но Юнги не может выдавить из себя ни слова. Единственное, чего ему сейчас по-настоящему хочется, — сбежать. Исчезнуть из жизни Хосока, будто его никогда в ней и не было. «Мне жаль. Мне так, блять, чертовски жаль» — остается неозвученным в его голове. Хосок тяжело рухнул на колени, запрокидывая голову назад, и тихо выругался себе под нос, проклиная всё на свете. Всё — но не Юнги, причинившего ему эту чудовищную боль. — Боже, я… — Юнги только собирается сорваться с места и побежать за салфетками в ванную, как внезапно запинается на полушаге. В тишине квартиры слишком отчётливо раздаётся знакомый звук ввода кода на входной двери, и его тут же словно пригвождает к месту. Чимин вернулся.