На расстоянии

Тэхен проснулся ещё до того, как сработал будильник, и первое, что он почувствовал, было не облегчение после сна, а привычная тяжесть внутри, будто ночь не дала ему отдыха, а лишь ненадолго приглушила тревогу. Сон в последнее время всегда был одинаковым — неглубоким, рваным, тревожным, словно кто-то невидимый всё время стоял у края сознания и не позволял провалиться в спокойную темноту до конца. Он просыпался по нескольку раз за ночь, не понимая сначала, что именно заставило его открыть глаза: шум ветра за окном, скрип старого дерева в коридоре или собственное сердце, бьющееся слишком быстро даже в полной тишине. За окном только начинало светлеть. Рассвет был серым, тусклым, почти бесцветным, и утренний свет медленно расползался по комнате холодными разводами, окрашивая стены и мебель в выцветшие оттенки летнего утра. Ветер бился ветками о стекло, и этот звук казался Тэхену удивительно похожим на осторожный стук в дверь — настойчивый, тихий, неприятный. Рядом спал Чонгук, и только его присутствие удерживало Тэхена от окончательного ощущения, что он задыхается в этом доме. Альфа лежал на боку, уткнувшись лицом в подушку, растрёпанный после сна, тёплый, настоящий, и одна его рука привычно лежала поверх талии Тэхена, словно даже во сне Чонгук неосознанно удерживал его рядом с собой. От этого прикосновения внутри становилось немного спокойнее. Тэхен осторожно накрыл ладонью чужую руку и на мгновение прикрыл глаза, пытаясь удержать это ощущение безопасности как можно дольше. Только рядом с Чонгуком он мог по-настоящему расслабиться, перестать следить за каждым своим словом, каждым движением, каждым взглядом. Только рядом с ним этот огромный дом переставал напоминать красиво оформленную клетку, в которой всё было слишком идеально, слишком тихо и слишком холодно. Иногда Тэхену казалось, что дом госпожи Чон вовсе не предназначен для жизни. Он был похож на дорогую выставку, где каждая вещь стояла строго на своём месте, где не существовало беспорядка, случайности или слабости. Даже воздух здесь казался неподвижным. В этом доме никогда не хлопали дверьми, не смеялись слишком громко и не говорили о чувствах. Здесь всё существовало по негласным правилам, которые Тэхен так и не смог понять до конца, сколько бы ни пытался подстроиться. А хуже всего было то, что ему постоянно казалось, будто само его присутствие нарушает эту идеальную картину. Когда снизу раздался приглушённый звук поставленной на стол кружки, Тэхен вздрогнул так резко, словно этот звук прозвучал прямо над ухом. Напряжение мгновенно сковало плечи, а сердце неприятно сжалось. Он сразу понял, кто проснулся. Госпожа Чон всегда вставала раньше всех, и её присутствие в доме ощущалось почти физически — как тяжёлый холодный воздух перед грозой. Чонгук рядом сонно нахмурился и слегка приоткрыл глаза. — Ты чего?.. — пробормотал он хриплым после сна голосом, не до конца проснувшись. Тэхен быстро качнул головой и попытался улыбнуться, хотя улыбка вышла слабой и уставшей. — Ничего. Но Чонгук слишком хорошо его знал, чтобы поверить в это. Он медленно приподнялся на локте и внимательно посмотрел на него, и в этом взгляде не было раздражения или усталости — только тревога, к которой Тэхен никак не мог привыкнуть. Иногда ему казалось странным, что кто-то вообще может так искренне переживать за него. — Мама уже встала? — тихо спросил Чонгук. Тэхен лишь молча кивнул, и в комнате повисла тяжёлая тишина, наполненная всем тем, о чём они оба давно перестали говорить вслух. Чонгук устало провёл ладонью по лицу и выдохнул так, словно уже заранее знал, каким будет этот день. — Я поговорю с ней сегодня. Тэхен сразу покачал головой, слишком быстро, почти испуганно. — Не надо. — Тэхен. — Правда, не надо. Будет только хуже. И это была правда, которую они оба прекрасно понимали. Каждый раз, когда Чонгук пытался защитить его, ситуация становилась только тяжелее. Госпожа Чон никогда не устраивала сцен при сыне, никогда не позволяла себе открытой грубости или громких конфликтов. Она была слишком воспитанной для этого. Слишком сдержанной. Но именно это пугало Тэхена больше всего. Она ждала. Терпеливо, спокойно, почти с ледяным достоинством. А потом, когда они оставались вдвоём, начинались разговоры, после которых внутри оставалось ощущение, будто тебя медленно и методично ломают, не повышая голоса ни на секунду. Она никогда не кричала. Никогда. Её слова всегда звучали ровно, спокойно, почти мягко, словно она действительно просто хотела помочь. «Омега должен уметь все по дому.» « Что ты приготовил для Чонгука? Ему надо есть, он работает физически и умственно. » «В наше время омеги все делали для альф.» «Я не понимаю, что Чонгук в тебе нашёл.» Каждая фраза произносилась с идеально спокойным лицом, за чашкой утреннего кофе или во время обычного разговора, и именно поэтому они ранили так сильно. Потому что от крика можно защититься. Крик вызывает ответную злость. А её спокойствие заставляло Тэхена сомневаться в самом себе. Иногда ему действительно начинало казаться, что проблема в нём. Что он слишком слабый, слишком ранимый, слишком неправильный для этого дома. Он медленно выбрался из постели, накинул длинный кардиган поверх тонкой футболки и тихо вышел из комнаты, стараясь не шуметь. Внутри уже поселилось знакомое напряжение — привычное ощущение, будто ему снова предстоит пройти по тонкому льду, стараясь не сделать ни одного неверного шага. Он знал: нужно успеть приготовить завтрак раньше, чем госпожа Чон найдёт новый повод быть недовольной. Кухня встретила его запахом крепкого кофе и прохладой мраморных поверхностей. Огромные окна пропускали внутрь бледный утренний свет, из-за которого помещение казалось ещё более холодным и безжизненным. Госпожа Чон уже сидела за столом с идеально прямой спиной и листала новости в планшете. Даже дома она выглядела безупречно — аккуратная блузка, уложенные волосы, спокойное лицо человека, полностью контролирующего себя и всё вокруг. Иногда Тэхен думал, что никогда в жизни не видел её уставшей, растерянной или эмоциональной. Будто она вообще не умела быть слабой. Она даже не подняла глаз, когда Тэхен вошёл на кухню, и это молчаливое игнорирование почему-то всегда ощущалось хуже любых слов. Он тихо подошёл к холодильнику, стараясь двигаться почти бесшумно, словно гость в чужом доме, хотя прожил здесь уже почти год. Год, за который так и не почувствовал себя своим. Когда он потянулся за яйцами, спокойный голос госпожи Чон прозвучал за его спиной: — Чонгук любит, когда желток остаётся жидким. Ты опять пережаришь. Тэхен замер всего на секунду, но этого хватило, чтобы внутри неприятно сжалось. — Я помню, — тихо ответил он. — В прошлый раз ты тоже говорил, что помнишь. Сердце болезненно ударилось о рёбра. Тэхен сглотнул и заставил себя молча кивнуть. Не реагировать. Главное — не реагировать. Он давно пытался этому научиться. Потому что любая эмоция превращалась в новую причину для недовольства. Если он молчал — значит строил из себя жертву. Если отвечал — становился невоспитанным. Если извинялся — давил на жалость. В какой-то момент Тэхен поймал себя на том, что начал бояться даже собственного голоса. Когда на кухню спустился Чонгук, напряжение немного ослабло само собой. Альфа был сонным, растрёпанным, в простой чёрной футболке, и от него всё ещё исходило знакомое тепло сна. Подойдя к Тэхену со спины, он привычно обнял его за талию и коротко поцеловал в висок, будто пытался без слов напомнить: «Я рядом». И от этого простого прикосновения внутри у Тэхена что-то болезненно дрогнуло. — Доброе утро, мать, — сказал Чонгук, садясь за стол. — Доброе, — сухо ответила госпожа Чон. Тэхен поставил перед ними тарелки, стараясь делать всё аккуратно и быстро, но стоило им только начать есть, как голос женщины снова прозвучал спокойно и ровно: — Ты опять пересолил. И в эту секунду всё хорошее, что успело появиться внутри Тэхена за последние минуты, исчезло без следа. Он застыл, чувствуя, как по телу медленно разливается знакомый холод. — Мам, — сразу нахмурился Чонгук. — Что «мам»? Я просто сказала правду. — Не обязательно комментировать всё, что делает Тэхен. — А мне обязательно молчать в собственном доме? Каждое её слово было идеально спокойным, и от этого становилось только хуже. Тэхен быстро опустил взгляд, чувствуя, как внутри снова поднимается вина. — Простите, я сейчас переделаю… — Не смей извиняться, — резко сказал Чонгук. Его голос прозвучал слишком жёстко, и Тэхен вздрогнул. Госпожа Чон медленно отложила вилку и впервые за всё утро посмотрела прямо на сына. — Вот значит как, — тихо произнесла она. — Теперь я виновата уже в том, что говорю? — Ты постоянно давишь на него. — Потому что кто-то должен научить его быть достойным партнёром. После этих слов воздух в кухне будто стал ещё тяжелее. Тэхену внезапно показалось, что дышать стало трудно. Чонгук резко поднялся из-за стола, и ножки стула с неприятным скрипом проехались по полу. — Хватит. — Чонгук… — Нет, хватит. Ты делаешь это каждый день. Госпожа Чон тоже медленно поднялась, сохраняя то же ледяное спокойствие. — Я твоя мать. Чонгук посмотрел на неё тяжёлым взглядом. — А он мой жених. Тишина, наступившая после этих слов, показалась Тэхену почти оглушительной. Ему захотелось исчезнуть, раствориться, перестать быть причиной этих конфликтов. Он ненавидел подобные моменты всей душой, потому что каждый раз после них чувство вины душило его ещё сильнее. Иногда ему казалось, что он действительно разрушает семью Чонгука одним своим существованием. А вечером Чонгук сообщил о срочной командировке. За окном уже шёл дождь, и огни ночного города расплывались по мокрому стеклу дрожащими золотыми пятнами. Тэхен сидел на краю кровати, пока Чонгук собирал вещи в чемодан, и каждое движение казалось ему неправильным, нереальным, словно происходящее было плохим предчувствием, которое он никак не мог остановить. Сердце сжималось и вместе с ним накатывали жгучие слезы. — На сколько дней?.. — тихо спросил он. — Неделю. Может две. Эти слова ударили неожиданно сильно. Неделю или две... Без Чонгука. В этом доме. Тэхен опустил взгляд на собственные пальцы, крепко сцепленные между собой, и попытался скрыть страх, но Чонгук всё равно заметил. Он сразу подошёл ближе, сел перед ним на корточки и осторожно положил ладони ему на колени. — Эй. Посмотри на меня. Тэхен медленно поднял глаза, и внутри всё болезненно сжалось от того, как Чонгук смотрел на него — внимательно, бережно, будто действительно понимал, насколько тяжело ему здесь. — Если она хоть что-то скажет тебе — сразу звони мне. Тэхен слабо улыбнулся. — Ты будешь на другом конце света. — Мне всё равно. Он осторожно взял лицо Тэхена в ладони и прижался губами к его губам. — Потерпи немного, ладно? Я скоро заберу нас отсюда. Тэхен слышал эти слова уже много раз, но всё равно цеплялся за них каждый раз так отчаянно, словно только они и удерживали его на плаву. Ночью Чонгук уснул быстро, привычно притянув его к себе, а Тэхен ещё долго лежал с открытыми глазами, слушая шум дождя, тиканье часов и спокойное дыхание человека рядом. Он осторожно повернул голову и посмотрел на Чонгука, который во сне выглядел удивительно спокойным и беззащитным, будто на его плечах не лежала вся та тяжесть, которую он носил днём. И именно тогда Тэхен впервые по-настоящему испугался того, что через несколько часов останется в этом доме один. Потому что этот дом умел делать страшные вещи. Медленно, день за днём, взгляд за взглядом, словом за словом он заставлял человека чувствовать себя лишним, неудобным, неправильным. И самым страшным было то, что со временем ты начинал в это верить сам.