Feuer und Wasser

      Взглянув на него в который раз за день, Тилль ощутил, как сердце болезненно дернулось в груди.       Эти напряженные руки, на которых отчетливо проглядывалась каждая жила, торс, залитый каплями пота, чуть выпиравшие лопатки, будто из них вот-вот должны были прорезаться крылья и разодрать спину. И конечно глаза, чертовы глаза, из-за которых Тилль с трудом подавлял желание окликнуть лесоруба, лишь бы хоть на миг взглянуть в них. Увидеть что угодно. Удивление, страх, презрение. На приветливые искры он даже не надеялся. Откуда в воде могут взяться искры?       Лишь бы не столь опостылевшее вежливое безразличие.       Глаза Тилля были цвета коры тех буков, что каждый день валились под топором, сгорали в камине, под солнцем сияли плавящейся сосновой смолой; а его то синели дном самого глубокого озера во всем графстве, то комком тины вязли на поверхности болота, что всасывало с такой же беспощадностью.       — Зачем ты намочил его? — Дровосек на миг прекратил свою работу и взглянул на прервавшего его ландграфского сына.       — Чтобы лезвие не слетело.       Топор размеренно падал на каждое следующее бревно, вместе с дровами коля и чужое сердце. Бровь Тилля вопросительно поползла вверх, в то время как брови Оливера остались такими же насупленными, впившись в переносицу занозами.       Вместе с топором намокли и его мозолистые ладони, намокла и грудь, намокли и губы, которые сосредоточенный Оливер лизнул, сам и не заметив.       И только у Тилля они всегда были покрыты сухими трещинами.       — Как там твой отец? — произнес он самым незаинтересованным голосом, на который был способен. И без того напряженные костяшки побелели еще сильнее в ответ. На миг Тиллю почудилось, что в этот раз он ударил с неким ожесточением, а на дне спокойной водной глади всколыхнулось что-то темное.       — Лучше не становилось, — отозвался Оливер по-прежнему спокойным тоном. От короткого ответа зло вспыхнула неудовлетворенность. На миг в разуме мелькнула ударить топором Риделя. Лишь бы увидеть хоть что-то.       Их мнения и вкусы разнились везде, где только можно было. Оливер обожал запах сосновых спилов и смолы, а Тилль — горевшего дерева и дыма, что вился от него. Линдеманн любил слушать визги и вопли слуг, по вине которых на прошлой неделе крысы обгрызли весь воск на свечах, а Ридель предпочитал давящую на уши тишину.       Молчание, кажется, ему нравилось и в разговорах, которые никогда у них не клеились. Тилля это ужасно угнетало.       Из раза в раз фрайхерр стремился подобрать что-то новое, отчего лесоруб наконец перестанет быть менее эмоциональным этих самых буков. Из раза в раз проваливался. Может, иногда молчание и в самом деле было лучше?       — Много тебе колоть осталось? — изо всех сил старался Тилль завести хоть какую беседу, зачарованно наблюдая, как под лезвием разламывалось дерево.       — Не очень.       От очередного безразличного ответа в его жилах забурлила необузданная ярость. Под челюстью заходили желваки, а зубы сжались так крепко, что казалось, будто под давлением друг друга они вот-вот раскрошатся на мелкий песочек.       Тилль подошел ближе, прожигая парой огненных глаз в его спине дыры, и окликнул, чуть грубей, чем хотел:       — Смотри на меня, когда я говорю с тобой!       Оливер, уже занесший топор для нового удара, медленно опустил напряженные руки и повернулся к Тиллю. Голубые глаза были полны прежней холодной сдержанности, а льда было столько, что в груди невольно начинало щемить. На загорелых плечах застыли капли пота, блестевшие под солнцем, как лезвие этого самого топора. На миг стало почти стыдно отвлекать его от тяжелой работы.       — Чтобы и я срубил себе топором пол ладони, герр? — наконец отозвался он, смерив Тилля выжидающим взглядом.       Черт. Как же глупо прозвучало. Он хотел задеть его, а, видимо, сошел за обиженного ребенка. В угольках зрачков сверкнула новая сердитая искра. Глаза чуть сощурились от раздражения.       Как раз в тот миг, когда у Тилля созрела мысль для ответа, Оливер разрубил последнее полено, утерев струившийся со лба в глаза пот. Поначалу Тилль хотел было пойти за ним, но лишь со странным страданием и тоской в глазах наблюдал, как с каждым шагом фигура дровосека все отдалялась, постепенно превращаясь в расплывчатое пятно.

Вскипает кровь в паху открыто, Сырой рукой мечта зарыта, Гладка, как лед, и холодна, Не даст ни шанса мне она.

      Наколотые дрова были сложены клетью. Как всегда, ровно и аккуратно. И почему не мог он хотя бы попытаться попробовать что-то новое? Каждый удар отточен до идеала. Каждая стопка идеально одинаковая. Все дрова идеально высушены. Как и его чертовы слова, что разъедали не хуже самых едких ядов.       Поддавшись иррациональному приступу злости, тот с ожесточением пнул одно из нижних поленьев, стараясь развалить все. Дерево сдвинулось лишь на жалкую половинку дюйма, а пальцы тут же обожгло резкой вспышкой боли, после которой взгляд Тилля стал еще злее.       Несмотря на то, как явны были их различия, Тилля всегда безумно тянуло к Оливеру. Временами из чистого любопытства и желания понять, кто он вообще такой. А иногда, когда он глядел на загорелое тело, кровь в паху вскипала с нечеловеческой силой.       Все портила холодность и отстраненность. В каждом ответе Оливера чувствовался лед, от которого одновременно возникало желание приказать палачам плетью содрать с его спины куски плоти и притянуть к себе, просто чувствовать ее холод.       Хотя до его стараний, лесорубу, кажется, не было ни малейшего дела. Какими бы извращенными и неожиданными из раза в раз они не становились.       Иногда он обсуждал свои безумные идеи со своим пастушком. Поначалу опасался, что тот и впрямь мог быть связан с нечистой силой, как поговаривали про них всех. Но после пары разговоров с ним Тилль справедливо рассудил, что из всей прислуги этот парнишка заслуженно считался самым добрым.       — Вы хотели обратиться за помощью к ведьме, герр? — удивлялся Пауль. В светлых глазах читались явные недоумение и страх. — Она ведь может и обмануть. Вот зачарует Оливера, например, а вы сами превратитесь в барашка, и что делать?       — Может, барашки из нашего стада нравятся Оливеру больше людей, — тогда бормотал Тилль, казалось, даже не услышавший. Пауль лишь сочувственно покачивал головой, поправлял фетровый берет и играл стаду ласковую трель на рожке, заботливо охраняя от клыков лесных зверей. Вот бы и ему приглядывать за скотом на пастбище доставляло такое же удовольствие. Вот бы кто-то приглядывал и за ним с такой любовью.       Иногда Тиллю и вправду хотелось стать барашком хоть на день. Им-то наверняка живется легче.

* * *

      Как прекрасно раньше было это озеро на опушке леса. Оно сияло сотней брошенных в костер аквамаринов, в окружении подпиравших кронами небо сосен. Почти нетронутых топором Оливера — они горели куда хуже.       Еще прекрасней оно было, когда в нем плавал Ридель. Стоя в тени деревьев, Тилль с некой тоской разглядывал его намокшую спину, искрившуюся в солнечном свете. Смотрел на широкие плечи без особой надежды, но с таким отчаянным блеском в пылавших от страсти глазах, что начинало ныть в груди.       Сколько очаровательных, но одинаково глупо хихикавших фройляйн Тилль успел затащить в заросли камыша близ него. Из раза в раз он стремился найти ту, чья плоть смогла бы пылать черным огнем его вожделения наравне.       Из раза в раз проваливался. Из раза в раз лиловые кляксы синяков на лоснящейся женской коже не приносили удовлетворения. Может, он просто искал не того?       Толкаясь в ледяном теле Оливера он понимал, что вода была еще неприятней. Вцепился ногтями в не до конца обсохшее тело, специально развернул к себе спиной — не хотел видеть его глаза. Не хотел видеть то, что было в них. Он ничуть не боялся увидеть злобу, страх, боль.       Больше всего Тилль страшился опять встретить мертвецкое безразличие.       От лесоруба разило озерной — уже больше напоминавшей болотную — водой, ужасно холодной на его теле. От мороза сводило пальцы, а в нутре разгоралось тянущее ощущение — но в этот раз совершенно неприятное. От каждого соприкосновения с ледяной кожей позвоночник пробирал мерзкий могильный озноб, и собственная плоть — пылавшая, словно его швырнули в костер — казалась неестественно теплой.       Огонь горел, но не грел. А вода была так холодна, что к ней невозможно было привыкнуть. Эти ледяные струи затекали в ребра и выливались изо рта сухими словами, а в глазах замирали льдинками.       Боль была соответствующей. Кожа Тилля пузырилась и плавилась вместе с сердцем, в глотке застрял клубок медянок, сгоравших с ним, глаза вытекали из глазниц на чужую плоть, вызывая шипящий дым; а Оливера едва не выворачивало наизнанку, горло было полно воды, мешавшей выдавить и слово, и казалось, что изо рта и ушей вот-вот хлынет застоявшаяся вода вперемешку со склизкой морской травой.       Белая плоть Тилля пылала от гнева и страсти, а загорелая Оливера обжигала своим морозом.       Не могут огонь и вода быть вместе.       Он знал.       — Да пошел ты к черту, — пробурчал Тилль, со злобой оттолкнувшись от дровосека. Все органы покрывались корочкой инея от одного взгляда на Оливера, но с каждым мигом, каждым отдалявшимся от Тилля шагом становилось теплей. Кровь в паху горела с неистовой силой. На миг даже захотелось вновь затащить его в заросли камыша.       Сердито пнув пучок травы носком сапога, что минутой позже валялись на береге, Тилль взглянул в когда-то блестящую поверхностью озера, сейчас почти везде залепленную тиной. Даже лица в нем больше толком не было видно, лишь смутные уродливые пятна. Он покривил бы душой, если бы заявил, что не почувствовал по этому поводу странного опустошения и разочарования.       Под солнцем зеркальная поверхность озера приятно нагрелось, но ему казалось, что к пальцам ног прижали раскаленное клеймо. Вода Оливера была ледяной, и после нее вся другая казалась ненастоящей.

Пламя с водою — разные вещи, То, что различно, не встретишь нигде. От искр ослеп я, пламя все резче. Горю я в холодной воде. Горю я в воде.

      Тилль устремил взгляд вдаль, игнорируя жжение. В горле стал мерзкий липкий узел, напоминавший о себе при каждом сглатывании. Сердце ныло так, словно горело взаправду. По венам теперь бежал колючий пепел.       Он надеялся, что как только выпустит все станет легче, а на деле стало в разы хуже. Паршивее Тилль себя никогда не ощущал.       Запах, исходивший от мокрой травы теперь вызывал только неприязнь. Тина пиявками присосалась к пальцам, а болотный запах со смесью чего-то гниющего через ноздри въедался в самый мозг. Зеленого в озере постепенно становилось в разы больше. Он лишь надеялся, что зеленой безжизненной тины не станет больше в его глазах.       И как только мог Оливер плавать в этом вымиравшем, превращавшемся в болото водоеме?       Вода вновь начала ощущаться холоднее. Ветер неприятно морозил влажную кожу. А Тилль продолжал лишь смотреть вдаль, на кусочек неба; пока вставленный в грудь вместо сердца горящий кусок угля плавил ребра и легкие.       Вначале было жарко, после холодно, а в конце драло на части от боли.