Незначительная царапина. Неоновые шрамы #1

Маркус

      — Хочешь сходить с нами в кино? Уверен, найдётся фильм, который всем нам понравится, — окликнул Маркус из гостиной, пока Офелия уже в третий раз за этот час апатично таращилась в холодильник, словно ждала, что его содержимое вдруг изменится.       — Сильно сомневаюсь, — ответила она, захлопывая дверцу и на этот раз уходя с банкой лимонной газировки. — Мне совсем не хочется смотреть, как вы двое начинаете лобызаться прямо в зале. Сходите без меня.       Маркус склонил голову набок.       — Ты правда думаешь, что я превращу вечер кино в сеанс поцелуев, когда ты будешь рядом?       Офелия перелезла через спинку дивана и рухнула на место посередине.       — Я видела запись из того переулка, — напомнила она, вскрывая банку.       Маркус закатил глаза.       — Мы тогда поддались моменту. И вообще тебе никто смотреть не просил. — Он глянул на список фильмов в телефоне. От Калеба всё ещё не было ответа.       — Ага, конечно, вот только сигнализация орала как бешеная. Только и трещала бррр, да бррррр, да брррррр! Я думала, кто-то пытался вломиться, а оказалось, что это вы там в снегу развлекались и творили чёрт знает что. — Она вытащила телефон и пробормотала, уткнувшись в банку: — Вы двое вообще не умеете быть незаметными.       — И что это должно значить?       — О, ты имеешь в виду, помимо ваших постоянных похотливых взглядов друг на друга? — Она сделала долгий глоток. — Я видела ещё один комплект простыней, просто выброшенный в мусор. Супермерзко. Хоть бы клеёнку подстелили или ещё что.       Маркус отмахнулся от её комментария.       — По-моему, дети в твоём возрасте не должны интересоваться тем, что делают их родители в спальне, — заметил он. Когда он взял Офелию к себе, он не особенно задумывался, каково будет жить с подростком. Особенно с таким, как она.       «Расстройство поведения» — такой диагноз поставил врач, к которому он привёл Офелию, когда ей было восемь. Он выдал Маркусу список лекарств, которые могли бы сделать её более «нормальной», и посоветовал терапию, но всё это было полной чепухой. Маркус прожил достаточно долго, чтобы повидать десятки таких, как она — и среди людей, и среди вампиров, — и именно поэтому она так нравилась его друзьям и легко вписывалась в их компанию.       Офелия была психопаткой.       — Как думаешь, почему я ночевала у Тарика?       Он вздохнул:       — Не знаю, нравится ли мне, что ты проводишь с ним так много времени.       Офелия поставила газировку на стол. С грохотом.       — Пап, во-первых: фу. Нет, категорически нет. А во-вторых: Тарик гей до такой степени, что даже радуга, трахающая единорога, нервно курит в сторонке.       — Следи за лексикой, — напомнил он. Маркус понимал, что сам плохо соблюдал то, чему учил дочь, но Офелия значительную часть своего недолгого обучения в средней школе провела, оставаясь после уроков в наказание за сквернословие. Учить её хотя бы притворяться нормальной временами было утомительно. И всё же он невольно улыбался, вспоминая, как директор её средней школы предлагала ей перескочить сразу через седьмой и восьмой классы. Та женщина чуть не расплакалась от счастья, когда поняла, что Офелия больше не будет у неё учиться.       — Да-да, как скажешь. В общем, Тарик втрескался в какую-то готическую королеву, которую встретил в чёртовом «Walmart», — она закатила глаза.       Маркус ухмыльнулся.       — Правда? Надо будет расспросить его о подробностях.       — Как же бесит, — пробурчала она. — Если бы сценаристы знали, какие вы все сентиментальные чудаки, не было бы ни одного страшного фильма про вампиров. Даже дядя Винни размяк.       — Винсент — он как… ну, как ежевичное дерево. Весь в колючках и острых ветках, чтобы скрыть, что на самом деле он довольно нежный, — заметил Маркус.       Офелия рассмеялась. На этот раз одним из своих настоящих смешков — легким и почти похожим на хихиканье.       — Ежевичное дерево? Нет, пап, шигеми. Куст. Правильно говорить ежевичный куст.       — В Японии говорят, что ежевика растёт на деревьях, — нахмурился он. Даже спустя столько времени Маркус всё ещё иногда путался в английских фразах. Он снова посмотрел на телефон, который завибрировал в руке, и почувствовал укол разочарования, увидев на экране имя Винсента.       Маркус начинал волноваться. Ну, на самом деле, нет, он волновался с того самого момента, как проснулся и увидел, что Калеба нет рядом с ним в постели. Он правда не хотел устроить такой… беспорядок. Просто прошло слишком много времени с тех пор, как он был с кем-то и уж тем более ощущал такую близость. Ни одна из его прежних попыток отношений не могла усмирить зверя внутри. Всегда оставалось напряжение, страх, что он потеряет контроль и уничтожит того, к кому испытывает привязанность.       К счастью, он не терял самообладания уже почти столетие.       Даже когда Калеб уснул у него на руках, зверь не унимался, подталкивая Маркуса к тому, чтобы касаться его, облизывать, но не причинять вреда. Возможно, дело было в том, что Калеб пробудил в нём защитный инстинкт, которого он раньше не испытывал. Он видел такой инстинкт у других вампиров, особенно у Винсента. Тот был готов сжечь весь город после их первого столкновения с Обществом.       Тогда впервые за десятилетия Маркусу стало жаль людей. Даже когда Общество забирало его возлюбленных на протяжении многих лет, он расстраивался, но та всепоглощающая печаль, что прокатилась по их странной семье, была непохожа ни на что, что он когда-либо испытывал ранее. Она всколыхнула остатки его человечности, погребённые под годами секса, драк и распутства. Он не собирался создавать сообщество вампиров-единомышленников в городе, окруженном кукурузными полями, но так уж получилось.       А потом, во время годового буйства Винсента, появилась Офелия — чумазая, с распахнутыми, как у оленёнка, глазёнками, — и у них на виду зарезала собственную мать. Забота о ней растягивала едва бьющееся сердце Маркуса до предела, а потом у дверей его клуба появился Калеб.       Он понял, что влип, как только Офелия пошла поговорить с пареньком.       — У тебя сейчас такое лицо, будто ты собираешься рассказать мне скучную историю из своего детства, — вставила Офелия, прерывая ход его мыслей. — В последнее время у тебя часто бывает такое выражение, когда Красныша нет рядом.       — Я никогда, ни единого раза, не рассказывал скучных историй о своём детстве, — заявил Маркус с самым серьёзным видом, но тут же сорвался и улыбнулся ей.       — Ага, конечно. Кстати, где Красныш? Мне скучно, а его так легко довести, — сказала она с озорным блеском в глазах.       — Офелия…       Она подняла руку:       — Я просто шучу. Он мне нравится. Он не такой раздражающий, как я думала, и мне нравится видеть тебя счастливым.       — Он поживёт здесь ещё некоторое время, пока мы решаем, что делать с нашими незваными гостями, — сообщил Маркус. Офелия закатила глаза. — Да знаю я, что ты думаешь, но мы не будем снова всех убивать. Брат Калеба с ними.       Она цокнула языком:       — Наверное, убивать брата своего парня — плохой тон. Даже если тот редкостный уёбок       — Следи за языком, дитя. Такое чувство, будто ты ни слова из того, что я говорю, не слышишь, — посетовал он.       Телефон Маркуса снова завибрировал, и одновременно с ним пикнул мобильник Офелии. Он ощутил в груди странный трепет, от которого сердце болезненно заныло так, как не ныло уже очень давно. Маркус провёл костяшкой по груди, пытаясь прогнать это ощущение. Он вздохнул с облегчением, когда увидел на экране имя Калеба.       — Эм… пап? — Маркус поднял взгляд, кликнув по уведомлению о сообщении. Офелия хмурилась, почти уткнувшись лицом в смартфон. — Ты получил такое же сообщение?       Он посмотрел вниз.       Калеб: Улица Вест-Семинари, дом 607.       Маркус попытался вспомнить, что это за место. Адрес находился в странном районе — вроде бы небогатом, словно застрявшем во времени, с ветшающими старыми домами и дорогами, давно знавшими лучшие дни. Что Калеб там делал? Пешком туда идти почти час.       «Это не он. Опасность». Маркус застыл на месте, глядя на три точки, которые танцевали на экране. Потом пришло фото.       Первым делом он заметил ярко-красную кровь, резко выделяющуюся на тусклом металлическом подносе, который занимал большую часть изображения. Затем — зуб, лежащий в луже крови, с кусочками десны и нервных окончаний у корня. Он был сломан, будто треснул при удалении.       — Пап. — Офелия вскочила так резко, что опрокинула банку с газировкой. Она сунула ему телефон, увеличивая задний фон изображения.       Картинка была размыта, но на ней всё равно отчётливо виднелся стройный парень в одних боксерах, привязанный к стулу, с руками за спиной в напряжённой позе, которую Маркус знал слишком хорошо. Ему не нужна была чёткая картинка, чтобы понять, кто на фото. Изменённый цвет кожи на плече и верхней части руки говорил сам за себя.       — Калеб.       Ужас мгновенно вскипел в крови Маркуса, превращаясь в ярость. Зверь внутри рвался наружу, царапая рёбра изнутри.       Телефон снова завибрировал в его руке, когда он резко вскочил.       Калеб: Приходи один, или он умрёт.       Маркус зарычал, сжимая телефон так, что экран треснул у него в руке, а вскоре сам корпус не выдержал и превратился в груду металла да стекла.       Кто-то сегодня непременно умрёт.