Зенит Золотой Звезды

16 июня 1997-го года

      Фиат дёргано пристроился у тротуара и с жалобным скрипучим звуком заглох. Единственным звуком в пространстве остался дождь, звонко барабанивший по металлической крыше и лобовому стеклу.       Харуно опустил взгляд на руль. Пальцы вжались в шершавую поверхность до той степени, что под тонкой белёсой кожей можно было рассмотреть каждую деталь угловатых костяшек. Он попытался разжать их — не получилось, как будто сигнал из мозга отказывался доходить до нервов в руках. Попробовал двинуться — снова не вышло. С титаническим усилием ему удалось заставить себя моргнуть, и до ушей донёсся почти неуловимый звук отрывающихся друг от друга ресниц.       Оцепенение постепенно начало спадать. Юноша напрягал мышцы одну за другой: лоб, брови, веки, ноздри, щёки, губы, челюсти, — просто чтобы убедиться, что тело всё ещё ему принадлежит. Кожа на скулах и подбородке жалобно скрипнула, всё ещё стянутая засохшим слоем солёной воды. Глаза уже не источали слёз, они были влажными ровно настолько, насколько должны. Нос уже не щипало. Жар отлил от лица ещё давно, рассеявшись по телу. Спёртость в горле пропала. Харуно сделал мерный глубокий вдох, отдавая отчёт тому, как вздымается грудная клетка, как расширяются лёгкие. В горле очнулась ритмичная пульсация, как будто впервые за всё время артерии начали работу.       Сцена стояла перед ним до сих пор, расплываясь в этих жутких тёмных очертаниях, но теперь он не мог понять, что же именно случилось. Почему? Почему он убежал? Харуно вдумался в эти очертания.       Первое — осязание. Сквозняк. Они оставили входную дверь приоткрытой, из-за чего в прихожей теперь гулял лёгкий прохладный ветер, загоняющий в дом пыльцу и пыль.       Второе — обоняние. Едкая ржавчина с примесью чего-то сладковато-гнилостного, как плесень, и резко горького, как крепкий алкоголь. В этом прогорклом месте, называемом "домом", нечто подобное ощущалось постоянно, но именно эта ржавчина почему-то сильнее обычного выделялась на фоне общего шума ощущений.       Третье — зрение. Её тело, обёрнутое светлой, растянутой, запятнанной тканью, почти картинно лежащее на потемневших от чего-то старых половых досках. В полумраке, разбросанные вокруг длинные волосы как будто извивались в плавных, смазанных движениях. Лицо было отвёрнуто прочь от входной двери неестественно резко — мышцы не позволяют голове вращаться на шее так сильно. Серая грудь, усеянная тёмными пятнами, едва заметно вздымалась и опускалась. Острые кончики ногтей судорожно подрагивали раз в пару секунд.       Четвёртое — слух. Где-то из глубины комнаты раздавался глухой звук какой-то вечерней телепередачи, изредка прерываемый глубинным, булькающим дребезжанием, изрыгаемым приматоподобной поганью. Оно храпело. Она не издавала ни звука.       Пятое — вкус. Тошнотворный жгучий привкус внутренних кислот смешался с запахом, въедаясь в язык. Это ощущалось и сейчас. Это не смыть никакой водой.       Харуно не мог понять, почему сейчас сердце в его груди бьётся нормально. Семьдесят четыре удара в минуту. Он точно помнил, как его пульс увеличился, стоило ему войти внутрь, как лицо стало мокрым, как ноги вжались в половицы, стараясь не издать ни единого скрипа, как дрожали пальцы, пытаясь выудить из кармана провонявшей табачным дымом куртки ключи от машины. Сейчас его мышцы вдруг расслабились, и ладони медленно соскользнули с руля на колени, спина чуть ссутулилась и опёрлась на протёртое сидение. Почему сейчас всё было в порядке?       Слева раздался стук, негромкий, но такой внезапный, что голова непроизвольно дёрнулась от источника звука. Взгляд скользнул от руля к окну, лицо — вслед за ними. Снаружи, опёршись локтём на крышу автомобиля, стоял жилистый худощавый мужчина, лет может пятидесяти-шестидесяти. Местами поседевшие тёмные волосы были зализаны назад, как было популярно в 60-ых, лицо и шея были щедро усыпаны родинками и хмурыми морщинами, на плечах растёгнутой сверху плотной рубашки покоился развязанный галстук. Глаза, тёмные и живые, искрящиеся откуда-то из глубины, смотрели сквозь окно прямо на Харуно. Стоило им встретится взорами, как незнакомец торопливо взмахнул пальцем вверх-вниз, призывая опустить стекло, что юноша и сделал.       — Чего ты, заглох тут, ragazzino? — Охрипший от курения голос не звучал ни доброжелательно, ни враждебно, скорее как-то настороженно. — Помочь чем?       Харуно хотел было что-то сказать, но челюсти просто отказались размыкаться. Он мельком глянул на приборную панель — у него просто кончился бензин. Он мог сказать об этом. Или отказаться от помощи. Или ляпнуть хоть что-нибудь. Но вместо этого ответ просто забился куда-то глубже, в живот, отказываясь выходить наружу. Понимая, насколько это глупо — просто молчать и пялиться, юноша отвернул голову и потупил взор, снова уставившись на руль. Мужчина наклонился к нему, продолжая вглядываться в его лицо.       — Не маловат ты, чтобы машину водить? — Спросил он скептически. Снова не получив ответа он как-то устало вздохнул и снова махнул рукой, на этот раз поманивая юношу выйти из машины. Тот бездумно повиновался, вставая перед незнакомцем с поникшей головой. Мужчина оглядел его и присвистнул. — Ну ты и тощак...       Харуно отвёл лицо в сторону, наконец осматривая место, где он оказался. Это была небольшая улица, обрамлённая пяти-шестиэтажными домами с узенькими балкончиками у каждого третьего окна. Над головой, между зданиями растянулись голубые и белые ленты и плакаты с какой-то смутно знакомой эмблемой. Машина же встала аккурат перед крошечным зданьицем, зажатым между более высокими стенами. Наверху, закрывая собой второй низенький этаж, красовалась выцветшая и обшарпанная временем вывеска с надписью "Кафе-бар DEJA VU", под ней же, рядом с хрупкими фанерными столиками и стульями, жёлтым светом сияли небольшие окошки, сквозь которые было видно копошение множества посетителей. Помещение казалось набитым до отказа, хотя, казалось бы, на дворе уже была довольно поздняя ночь.       Это место не было ему знакомо. Несмотря на долгий срок жизни в Неаполе, Харуно плохо знал этот город — его маршрут всегда ограничивался домом и школой, изредка отклоняясь в сторону набережной в те дни, когда возвращаться домой сразу не хотелось.       — Как тебя хоть звать? — Хрипотца как будто окликнула его из раздумий, заставляя повернуться к себе. Незнакомец немного хмурился и задумчиво перекатывал незажённую сигарету из одного угла рта в другой, но взгляд его стал значительно мягче. Юноша понимал, что нужно ответить, но слова просто не шли, как будто он напрочь забыл, как разговаривать. Тело несколько секунд безвольно сутулилось, пока он обдумывал, что делать, затем его рука поднялась, дёргано и по чёткой траектории, как будто её за ниточку вёл кукловод. Ладонь скользнула во внутренний карман старой куртки и достала тонкую ламинированную карточку — совсем недавно полученное удостоверение. Вторая рука подтянулась следом, пальцы сжались на удостоверении и обе ладони протянули их вперёд. Мужчина скептично поднял бровь и осмотрел документ. — Ши-о-ба-на Ха-ру-но... Ну и имечко. Не местное, под стать мордахе. Хотя сам, раз уж айдишку получил, явно давно тут живёшь... — Бормотал он задумчиво, затем возвращая карточку обратно юноше. — Машина-то родительская небось? Ты из дома сбежал?       Харуно с видимым усилием кивнул, всё ещё держа карточку в руках. Мужчина тяжело вздохнул, запуская пальцы в волосы.       — Чё ж ты так, а? Родители наверняка разволнуются...       Юноша мотнул головой из стороны в сторону, гораздо резче, чем ему хотелось. Тело не отозвалось никакой эмоцией, движение было каким-то непроизвольным, как будто его двигал кто-то со стороны. Незнакомец снова осмотрел его с головы до ног, а затем развернулся и сделал широкий шаг в сторону входа в заведение.       — Пойдём, горе луковое.       Харуно снова повиновался, механическими шагами ступая вслед за мужчиной. Каждое движение теперь ощущалось каким-то тяжёлым и сложным, нужно было прикладывать умственное усилие, чтобы заставлять мышцы сокращаться. Тело не должно себя так вести, он знал это наверняка — так говорили анатомические атласы. Это всё должно происходить автоматически, по воле одной неосознанной мысли, а не с напряжением и без того истощённого разума.       Дверь скрипнула, над головой звякнули оловянные колокольчики. Умеренный шум дождя резко сменился на скачущий в своей громкости гомон людей, посуды и старого телевизора, пристроенного под потолком. Незнакомец развалочным шагом обошёл барную стойку, вставшую прямо напротив двери и отложил сигарету из рта куда-то за неё. Он громко проговорил что-то в зал, махнув рукой в сторону нового гостя, и тут же скрылся за приоткрытой дверью. Харуно не распознал его слов, как будто мозг не успел переключиться с управления ногами на восприятие мира вокруг, а когда это всё-таки случилось, он заметил перед собой фигуру высокой девушки, уже наклонившейся к его лицу. Круглые серые глаза с яркими чёрными ресницами уставились на него с каким-то изумлением, перемешанным с лёгким испугом, причёска пышными волнами скатывалась по её плечам и как будто кончиками вздрагивала от лёгкого волнения. От неё пахло вишней, таким ярким явным, немного приторным ароматом, как у не самой дорогой косметики.       — Mio Dio... — Красные полные губы проговорили это вполголоса. Харуно почувствовал, как тёплые подушечки пальцев коснулись его скулы, — легко, почти невесомо, — и от этого прикосновения под кожей прокатилась волна склизких мурашек. — Лапусь, я с такими синяками под глазами даже после ночной смены не хожу. — Кто-то окликнул её из зала и она громко ответила в ответ, поправляя короткий фартук из лёгкой ткани, после чего снова обернулась к нему. — Садись за стойку, я сейчас...       И юноша снова повиновался, но на этот раз как-то нехотя. Он наблюдал, как девушка бегала между столами, забирая и ставя новые бокалы с алкоголем и резво уворачиваясь от не очень осторожных рукоплесканий подвыпивших посетителей, которые её, кажется, даже не замечали. Через пару минут беготни, она прибежала за стойку, откинув пластиковый поднос в сторону, и засуетилась уже здесь. Вскоре, прямо перед Харуно встала небольшая белая чашка с горячим чаем.       — Н-Не нужно... — Наконец прорезался сиплый голос, заставив юношу слегка закашляться. — Я... У меня нет...       — Goditela, caro mio. — девушка улыбнулась, снова убегая в зал.       Юноша проследил за ней взглядом, а затем уткнулся в данную ему чашку. Осторожно, будто стремясь поймать бабочку, Харуно коснулся обжигающе горячих стенок чашки ладонями, а затем поднял её и поднёс к губам. Кипяток опалил губы, язык и горло, но стягивающая боль отдавалась в голову каким-то далёким мутным ощущением. Тепло растекалось по груди, гадкое ржаво-кислое послевкусие исчезло, как и любое ощущение вкуса вообще. Так было лучше. Гораздо лучше.       Из-за двери с хлопком вновь показался незнакомец. В его руках шуршал бумажный конверт, покрывшийся жирноватыми пятнами изнутри, который он почти сразу сунул юноше под нос. Харуно только приоткрыл рот, чтобы снова попытаться возразить, но голос снова предательски спрятался в глубине.       — Денег брать не буду. — Буркнул мужчина, растягивая тонкие губы в ухмылку, смысл которой юноша не совсем понял — она не была злой, вовсе нет, и это ставило его в тупик. — Ешь давай. И попробуй сказать потом, что не понравилось.       Также аккуратно и медленно, Харуно отставил чашку и неуверенно взял конверт в руки. Изнутри на него пахнуло запахом горячего масла, картошки и каких-то морепродуктов. Желудок, до этого совсем неощущаемый, болезненно сжался в узел от запаха, и пальцы непроизвольно сжали плотную бумагу. Мальчик опустил взгляд, чувствуя, как слабая пульсация подступает откуда-то из груди к лицу. Кажется, это был стыд. Незнакомец всё ещё сверлил его взглядом, и Харуно, повинуясь какому-то внутреннему инстинкту ребёнка под давлением, выудил из конверта небольшой картофельный шарик и положил его в рот. Обожжённый язык всё ещё не чувствовал вкуса, но текстуру очень даже: тёплый, чуть шершавый от панировки маслянистый шарик с нежной солоноватой крахмалистой массой внутри. Юноша сам не заметил, как его дыхание замерло, а челюсти стали двигаться до неприличия медленно, будто пытаясь растянуть это впечатление. Еда не хрустела на зубах, не отдавала в нос затхлостью, не была склизкой от холода и давности. Он жевал этот несчастный шарик долго, и только когда жевать было уже нечего, он проглотил и позволил себе вздохнуть так, будто поедание свежей пищи было самым удивительным, с чем он сталкивался в своей не очень долгой жизни. Харуно поднял взгляд на мужчину, и снова ощутил пульсацию в щеках и висках. Тот широко улыбался, подпирая щёку кулаком.       — Слухай, ragazzino, — заговорил он, подходя поближе. — Таких, как ты, беспризорников я за свой срок повидал немало. Не знаю, чё у тебя там стряслось, но... — Мужчина замялся и потёр щетинистый подбородок, подбирая слова. — Знаешь, детям должно быть охренеть как паршиво в доме, чтобы оттуда сбежать... — Он сделал паузу. — Ты собираешься возвращаться?       Харуно мотнул головой, на этот раз более мягко.       — Понятно... Ну, отпускать тебя бродяжничать тоже не дело, — продолжил мысль незнакомец. — Хочешь работать?       Юноша сначала вопросительно склонил голову на бок, а затем медленно кивнул, заставив мужчину усмехнуться.       — О как глазки заиграли! — Он рассмеялся каким-то грудным звуком, хлопая ладонью по стойке. — Будешь работать на баре. Разливать напитки, проверять запасы на складе, поддерживать зал в чистоте. За всё даю шестьсот тыщ в месяц. Согласен? — Грубая шершавая ладонь протянулась к Харуно для рукопожатия, и он, отложив конверт, пожал руку хрупкими ладошками. — Микеле Скаморца. Добро пожаловать, Харуно.       — В-Вы очень добры, с-синьор Скаморца... — Голос Харуно снова прорезался, и был настолько нервно тонким, что сам обладатель его не узнал. — Спасибо...       — О! Говорящий! — Рассмеялся вновь Скаморца. — Первые слова — и сразу лесть? Не обольщайся, мальчик! Из меня такой начальник, какой тебя как осла на мельнице гонять будет. — Живые зрачки метнулись к лежащему на стойке конверту. — Если вдруг переживаешь за угощение, можешь приступить хоть сегодня вечером — поможешь Чиаре закрыться. Capito?       Харуно глядел на бармена как завороженный, и также заворожённо кивнул в ответ на его слова. Тот лишь ухмыльнулся, снова зажал сигарету между зубов и зажёг её, а затем переключил своё внимание на подлетевшую к стойке официантку, которая очень торопливо спрашивала у него про какой-то алкоголь.       Юноша чувствовал как его плечи непривычным образом потяжелели. Эта тяжесть была какой-то... благосклонной. Что-то вокруг, в самом воздухе вдруг изменилось, увлекая за собой слабые колебания чего-то внутри него самого. Он не ощущал ничего конкретного, кроме лёгкой мышечной усталости и постепенно уходящего чувства голода, но почему-то теперь ему казалось, что он, находясь невесть где, был в безопасности.       Это было чем-то новым.