Персиковая страсть

Су Цина, завёрнутого в шёлк, внесли в покои молодого маршала Циня, когда он уже четыре года обучался в «Павильоне услад» — в самый миг, когда его тысяча прелестей готова была вот-вот раскрыться, но ещё таилась под покровом. Прислуживающие люди осторожно уложили Су Цина на кровать, зажгли ароматические палочки и на цыпочках вышли. Су Цину было довольно свободно; он оглядывал роскошную комнату, освещённую двумя ночными жемчужинами размером с гусиное яйцо. Резная кровать из грушевого дерева, ширма с вышитыми изображениями красавиц — всё было старинным и изящным. Беспорядочно развешанные на стенах западные рапиры, хлыст, едва державшийся на вешалке, раскрытые книги на письменном столе, небрежно расставленные цветы и безделушки — всё это дышало непринуждённой свободой и даже некоторым своеволием. Су Цин про себя прикидывал нрав молодого маршала, но обнаружил, что сделать это довольно трудно: его представления об этом мужчине по-прежнему основывались лишь на слухах из внешнего мира и на рассказах наставников, которые его обучали. Говорили, что он не знает себе равных в любовных утехах, любит красавиц, обожает поэзию и живопись, искусен в фехтовании, улыбается мягко и тепло, но в поступках — сущий разбойник, а средства применяет жестокие. Поначалу у Су Цина ещё хватало свободного времени размышлять о всяком-разном, но по мере того как время шло, его тело всё сильнее начинало терпеть неудобства. Тело, завёрнутое в шёлк, было совершенно голым; с сосков сняли кольца, которые носили раньше, а затем смазали мазью, что вызвало приступы нестерпимого зуда. То же самое лекарство нанесли и на отверстие внизу, которое от голода сжималось в предвкушении развратных утех, которым предстояло случиться этой ночью. Су Цин несколько раз пробовал терпеть, но молодой маршал Цинь всё не приходил. В конце концов он не выдержал, слегка скинул с себя шёлк, обнажив тело, и провёл рукой по своим соскам. Из-за того, что кольца только что сняли, соски слегка покраснели, припухли и болели; когда же прохладная рука коснулась их, сразу стало приятно. Су Цин издал мягкий, томный стон и принялся нежно перебирать их пальцами. Сначала он кружил вокруг сосков, затем не удержался и принялся пощипывать, легонько оттягивать, а после обхватил всю белоснежную грудь и, зажав соски, принялся мять и растирать… «М-м… м-м…» — Су Цин радостно постанывал и не услышал звука открывающейся двери. Свет нахлынул внезапно. Су Цин зажмурился от яркости и, повернув голову, увидел Цинь И, который обошёл ширму и вошёл в комнату. При свете огромной хрустальной люстры всё тело Су Цина было освещено до мельчайших подробностей. «Такая красота, такая сцена — поистине огромный сюрприз!» — прославленный знаток вина молодой маршал не был пьян, но в нём чувствовались нотки хмеля, отчего его поступки стали гораздо более развязными, чем обычно. Молодой маршал был в военной форме, пояс туго стягивал стройную талию, начищенные сапоги облегали прямые ноги. Су Цин поднял взгляд — и встретил глаза Цинь И: на три части улыбки, на три части хмеля, на три части насмешки. А затем взглянул на его благородное, красивое лицо — и мгновенно залился краской. Красавец на постели — красный шёлк, перекинутый через бёдра, обе руки перекрещены и мнут белоснежную грудь; в каждом движении зрачков — очарование, а на лице ещё сохранились следы робости и невинности. В этот миг, когда щёки зарделись от стыда, это зрелище можно было назвать земным раем. Цинь И подошёл, взял красавца за подбородок, заставляя те самые фениксовые глаза смотреть прямо на него, и, понизив голос, спросил: — Тебя, наверное, не раз видели в таком виде. Что же ты всё ещё стесняешься, а? Низкий, хрипловатый, магнетический голос проник сквозь барабанные перепонки, разлился по грудной клетке, вызывая в теле Су Цина электрические разряды. Но вот содержание сказанного было крайне обидно. Тело его чувствительно задрожало, Су Цин в замешательстве убрал руки, которые застыли на груди, судорожно сжал пальцами простыни под собой и обиженно возразил: — Я не… — голос его прервался, в ушах всё ещё звенел тот низкий смешок, полный сарказма, отчего гнев перехватывало, а стыд обжигал всё сильнее. Цинь И неопределённо хмыкнул, отпустил подбородок Су Цина и начал медленно — откровенно чувственной, почти неприличной медлительностью — скользить пальцами по едва заметному кадыку Су Цина, по красивым ключицам, к розовым вишенкам сосков, а затем со злым умыслом сжал и помял их. Руки, годами державшие рапиру и пистолет, покрывали тонкие мозоли. От их щипков в сосках возникала острая боль, но удовольствия было куда больше. «М-м…» — вырвался у Су Цина сдавленный крик. Чувствительные соски постепенно затвердели и встали, но вслед за этим накатил ещё более нестерпимый зуд. Юноша извивался телом, стремясь плотнее прижаться к мужчине, чтобы тот забавлялся с ним, играл его телом, ласкал его. Телу семнадцатилетнего юноши в самом расцвете: нет уже ничего незрелого или по-детски худосочного, костяк вытянулся как раз в меру — фигура стройная, мышцы гибкие, всё это было прекрасно. Цинь И не удержался, из вредности щёлкнул пальцем по упругим маленьким горошинкам, ничуть не жалея. Когда тот невольно вскрикнул от боли, но в то же время не смог сдержать порыва и выпятил грудь, чтобы поймать его руку, маршал наконец сжалился и нагнулся, чтобы втянуть в рот бедные, страдающие соски. «М-м…» — Су Цин издал удовлетворённый стон, кипящая внутри похоть словно высвободилась от тепла этого рта, и тело принялось мелко извиваться и тереться о простыни. Он крепко сжал упругую грудь партнёра — грудь размером с персик была его любимой. Полной горстью он сдавил эти прекрасные дольки, так что кончики алых слив чуть выглядывали из-под пальцев. Цинь И с наслаждением чмокал и обсасывал те соблазнительные красные плоды, про себя восхищаясь тем, что это тело действительно было создано по его меркам и желаниям. От рождения он любил только мужчин, но при этом ему нравилось трогать недозревшие девичьи грудки, причём он был весьма привередлив: чуть меньше — скучно, чуть больше — уже противно, удовольствие найти было непросто. — Молодой маршал… — Пара нефритовых рук обвила шею Цинь И, Су Цин издал словно бы и томный, и в то же время стыдливый звук, поторапливая: — М-м… Тело Цинь И на миг окаменело, он поднял голову, посмотрел на влажные от слёз глаза Су Цина, на его смущённо-соблазнительное выражение лица — и постепенно вновь расслабился. — М-да? Чего же ты хочешь? — Цинь И отвёл руки Су Цина и заломил их над головой, отчего соблазнительная грудь юноши ещё сильнее выпятилась вперёд. Однако сам маршал, словно забыв о ней, с лёгким любованием принялся покусывать и целовать брови и губы Су Цина. Су Цин поворачивал голову, пытаясь поймать его губы и язык, но каждый раз немного не дотягивался. От нетерпения он высунул кончик языка, облизал розовые губы и тихо, умоляюще заторопил: — Молодой маршал… молодой маршал… — М? — но Цинь И не давал ему желаемого. Аромат мужского тела, нависшего сверху, дразнил Су Цина, зуд между ногами становился всё невыносимее. Он мучительно выпячивал грудь и плотно сжимал бёдра. Подняв взгляд на мужчину, который тяжело лежал на нём, с явным намерением наблюдать за его мучениями, Су Цин невольно почувствовал обиду: — Господин маршал, перестаньте дразнить Су Цина, хорошо? Запоздалый хмель, ударивший в голову, и стремительно нарастающий жар заставили низ Цинь И затвердеть до боли, однако мужчина делал вид, что ничего не чувствует, и ждал, когда Су Цин сдастся. — Господин маршал, поцелуйте меня, хорошо? — понимая, что волей он ни за что не переборет этого мужчину, Су Цин взмолился.