Двое незнакомцев, бредущих в снегу

Когда в буране наступило затишье, снежное марево сменилось легкой дымкой. Райзел выглянул в щель оконной ставни и увидел, что Франкенштейн погружен в работу. Лицо Франкенштейна было закрыто обрывками штор, руки окрасились фиолетовым от едва пульсирующей в них силы. Он копал яму. Просто копал яму. ​Райзел мгновение наблюдал за ним из окна. Смотрел сквозь иней на его искаженные движения. Это почему-то напомнило ему Лукедонию. Те мгновения, которых он когда-то ждал — как выглядывал из другого окна в лучах утреннего солнца и видел ясное небо, разбросанные по земле инструменты, оставленные на столе рядом с кустами гвоздик хлеб с маслом для перекуса. Франкенштейн снова трудился в саду. Сейчас это выглядело неуместно, почти странно… но в то же время успокаивающе. ​Райзел посмотрел на чашки чая в хижине. Налил свежий чай и вышел наружу. ​Увидев его, Франкенштейн выпрямился. Он резким, почти грубым жестом сорвал ткань с лица, словно она была чем-то оскорбительным, после чего поднялся и кивнул Райзелу. — Мастер. ​Райзел протянул ему чай, и Франкенштейн принял его прежде, чем осознал, что это. — Ох, — произнес он. — Благодарю вас. ​Позади него вторая часть шторы накрывала тело. Мальчика. ​— Идите внутрь, Мастер, — мягко сказал Франкенштейн. — Я скоро присоединюсь к вам. — Ты собираешься похоронить его? — спросил Райзел. ​Франкенштейн успокаивающе посмотрел на него. — Это лишь дань уважения. ​Райзел смотрел, как Франкенштейн опускает тело в яму. Как осторожно укладывает сломанные пальцы. По взмаху руки Райзела яма заполнилась землей и снегом. На этих склонах слишком ледяная почва, здесь ужасно трудно вырыть могилу, но Франкенштейн настоял на этом. Он молча продолжал работать, пока шел снег. Райзел осторожно ступал по снегу, стараясь не тревожить землю. Когда всё было закончено, они замерли над могилой. Прошло несколько минут, в течение которых они просто стояли, глядя в пустоту. ​Франкенштейн повернулся к нему. — Хотите сказать несколько слов, Мастер? ​Райзел задумался. — Что люди обычно говорят в таких случаях? ​Брови Франкенштейна внезапно взлетели вверх от изумления. Он беззвучно открывал и закрывал рот. — …Понятия не имею. ​— В Лукедонии, когда благородный умирает, он возвращается в эфир — в то величественное место, где покоятся наши предки. Туда, откуда призывается духовное оружие. ​Франкенштейн торжественно кивнул. — Здесь люди верят в Рай, место упокоения, и в Ад — место мук. ​— Ты веришь в это? — спросил Райзел. — Нет. — А во что же ты веришь? ​Франкенштейн помедлил. — Я верю, что он мертв. ​Франкенштейн начал уходить. Но хруст его шагов смолк, когда голос Райзела наполнил пространство. Он негромко запел: «Прощай же в своем вечном сне, да пребудет твой свет благословенным. Прощай же в своем вечном сне, да обретет покой твоя благородная душа». Он произносил древний обряд Лукедонии для перехода из мира физического в мир иной. Туда, где души благородных воссоединяются со своими предками, родичами и соратниками былых времен. В место, которое Райзелу никогда не суждено познать. В место, в которое — Райзел видел это по снисходительному выражению лица Франкенштейна — тот тоже не верил.

***

Метель усиливается. Температура падает еще ниже. Они вынуждены укрыться в хижине. Франкенштейн разрывает все тряпье, что нашлось в комнате, и затыкает ими каждую щель под дверями и окнами. Используя лишь крупицу своей силы, он щепит дрова на тонкие планки, чтобы заколотить бреши в стенах. Несколько оконных рам он заколачивает наглухо ради сохранения целостности постройки, а остальные закрывает остатками материалов для теплоизоляции. Он лихорадочно подбрасывает дрова в огонь. И все же, даже внутри хижины его дыхание превращается в пар. Зажгя каждую свечу, которую удалось отыскать, он замечает, что Райзел стоит и молча наблюдает за ним, пока Франкенштейн, наконец, не оборачивается к нему. ​— Вам следует отдыхать, — говорит Франкенштейн укоризненным тоном. — Я перенес больше свечей в вашу комнату. Там вам будет уютнее. ​Райзел качает головой: — Я в порядке. ​Франкенштейн замирает. Его лицо искажается от сильного волнения. — Вы не можете быть в порядке, — произносит он негромко и осторожно. — Вы израсходовали слишком много сил. — Он защитным жестом сжимает кулаки, но сохраняет твердую осанку. И все же его тревога была слишком очевидна, разожженная одной единственной, непоколебимой и отчетливой мыслью, которая не давала ему покоя. ​— Одно лишь кровавое поле не может истощить меня, — говорит Райзел. Но он чувствует, как его окутывает беспокойство Франкенштейна, и уходит в освещенную свечами комнату. Словно карточный домик, его воля поддается. ​Франкенштейн появляется мгновение спустя: — Позвольте мне помочь вам приготовиться ко сну, Мастер. ​Постель уже заправлена и завалена всеми одеялами, которые удалось раздобыть. Свечи освещают комнату, подобно рассыпанным углям, то вспыхивая, то мерцая. Франкенштейн покорно опускает глаза, развязывая шейный платок Райзела, аккуратно складывает его и откладывает в сторону. Снимает его черное лукедонийское облачение, складывает и убирает. В ту первую ночь, когда Райзел прощался с ним в святилище, ложась в гроб, Франкенштейн спустился вместе с ним, чтобы продемонстрировать свою преданность, совершая те же самые движения. Теперь же они выполняются с привычной легкостью — еще один знакомый ритуал, вытесняющий все мысли из головы. Его разум иногда блуждает, пока руки заняты делом: когда он ждет закипания воды или зашивает швы на хлопковых сорочках. Он бесконечно размышляет о том или ином, ни на мгновение не оставаясь в праздности. Райзел не спрашивает, о чем он думает. Он и сам старается не задаваться этим вопросом. ​Франкенштейн приседает, чтобы развязать шнурки на обуви Райзела, как вдруг его движения замирают, и к нему возвращается былая сосредоточенность. Он вскидывает голову с недоуменным видом: — Как долго вы ходили в промокшей обуви? ​Вопрос риторический, потому что Франкенштейн тут же стаскивает с него злополучную обувь и одежду. Два слоя носков, включая одолженную пару господина Стоики, насквозь пропитаны водой. Райзел даже не подумал об этом. ​— О, боже, — Франкенштейн болезненно морщится, осознавая серьезность ситуации. — Неужели вам не холодно? ​Франкенштейн подносит ладони к губам и глубоко дышит на них. Он выдыхает снова и снова, стараясь удержать тепло, желая, чтобы руки согрелись. Словно раздувая пламя из тлеющих углей, как он делает это на привале, Франкенштейн использует свое дыхание. Затем он осторожно обхватывает ладонями ступню Райзела. Франкенштейн замирает так на мгновение, передавая тепло. Затем снова — к губам, глубокий выдох и снова ладони к его ступне. Спустя несколько минут он переходит к другой ноге. Снова и снова. Глубокий выдох. Ладони к его ногам. ​— …Холод не беспокоит меня так, как тебя, — наконец произносит Райзел. ​Франкенштейн дует на руки, а затем снова обхватывает ступни Райзела. Он говорит, не прерывая дела: — Разумом я понимаю, что холод не может навредить вам. Я знаю, что вам не нужно есть, не нужно спать. Я знаю всё, что только можно знать о благородных, — размышляет он вслух, словно обдумывая эту мысль. — И все же… мне трудно в это поверить. Мне легко поверить, что они не едят, не спят, не чувствуют холода и не видят снов. Но не вы. Разве это не странно? — Франкенштейн говорит, глядя в свои ладони. Он внезапно сжимает эти слова в кулаках, словно усомнившись в сказанном. Но затем он прижимает ладони к ногам Райзела, отдавая ему тепло своего тела. — …Разве вы не находите утешения в тепле? ​Райзел задумывается над этим. Тепло медленно уходит из рук Франкенштейна. ​— Я нахожу утешение в тепле, — говорит Райзел. — Я нахожу утешение в свете. — Он осекается. Ему кажется чем-то бессмысленным говорить о таких пустяках. Но желание продолжить берет верх. — В моем особняке было холодно и темно дольше, чем я могу упомнить. Свет, тепло и горячая еда — это вещи, которые не заботили меня до тех пор, пока они не стали заботить тебя. ​Франкенштейн выпрямляется, сидя на пятках. Десятки свечей внезапно вспыхивают разом, словно притянутые к нему, привязанные невидимой нитью. Это не выглядит ответом на слова Райзела. Похоже, он даже не услышал его. — Мастер… у вашего слуги есть к вам дерзкая просьба. ​Райзел переводит все свое внимание на Франкенштейна. — Говори. ​Франкенштейн смотрит прямо перед собой, в область живота Райзела. — Я хочу, чтобы вы сняли мою печать. ​Райзел смотрит на него сверху вниз. Он вспоминает багровые синяки на руках и шее Франкенштейна. Теперь они исчезли, но боль была настоящей. Он вспоминает его израненное лицо, его кровь на снегу — красную, человеческую, и вспоминает ту ночь в Банфи, когда Франкенштейн сжимал грудную клетку. Он вспоминает человека, безумного и звероподобного, рвущегося убивать в лукедонийской степи, пока благородные разлетались кто куда. ​— Нет. Франкенштейн сверлил гневным взглядом его живот. — Почему? — Я уже дал тебе свой ответ. — Чего вы хотите от меня? — процедил Франкенштейн. — Чего именно вы от меня хотите? Чтобы я умолял? Этого вы желаете? — Внезапно он вскинул голову, широко распахнув глаза, словно только что решил некое необъяснимое уравнение. — Я сделаю это. Если хотите, я буду умолять. — Он уперся ладонями в усыпанный опилками пол. — …Пожалуйста, Мастер, снимите печать. Прошу вас, молю… — Прекрати, — Райзел повысил голос. Лишь самую малость. Франкенштейн медленно осел на пятки. Одну руку он положил на колено, другую, сжатую в кулак, упер в пол. Свет свечей, дрожащий и мерцающий, отбрасывал тени на его лицо. Франкенштейн выглядел изнуренным. Словно старик, едва способный пошевелиться. Теперь он смотрел в сторону свечей, и пламя в них отражало его собственное отчаяние. Его приглушенный гнев, сочившийся из каждой поры, было не остановить. — Вы не доверяете мне, — произнес Франкенштейн. — Вы не доверяете мне оружие духа, вы… — Франкенштейн с трудом сглотнул. — Вы — вы такой же, как они. Лорас, Фестус, Юроки. Вы считаете, что это я сделал. Считаете, что это я заставил тех благородных исчезнуть. Ведь так? Райзел безмолвно наблюдал за этим. Он чувствовал себя обвиняемым, запертым за стеклом; словно он присутствовал здесь, в этом моменте, и в то же время был бесконечно далеко — сторонний наблюдатель в собственной ситуации. Он чувствовал, как тот самый пресловутый валун поддается, соскальзывает и катится обратно на него; чувствовал, как солнце плавит его крылья, пока он падает, а призрачный силуэт за спиной исчезает. — Ведь так?! Франкенштейн поднялся. Он пристально, прямо посмотрел в глаза Райзелу. Но в них больше не было ярости, не было обвинений. Только боль. — Вы знаете, что мне нужны мои силы, чтобы сражаться. Вы знаете, что я… я не смогу одолеть даже никчемного центрального рыцаря в таком состоянии, не переломав себе кости. Если бы вы хотели, чтобы те тупицы — эти безмозглые благородные — были найдены, вы бы сняли с меня печать. Я хочу найти их. Я хочу служить вам. Вы знаете, на что я способен… так какая у вас причина держать меня в оковах? — Франкенштейн сглотнул подступивший к горлу ком. — Как я должен проявить себя, если вы не даете мне шанса и не снимаете печать?! — Молчи. Райзел тоже встал. Глаза Франкенштейна дрогнули. Он отшатнулся, неуверенно покачиваясь, словно только что осознал, что натворил. Но даже осознав, он не отступил. Франкенштейн болезненно поморщился, прижав подбородок к груди, прежде чем снова посмотреть Райзелу в глаза. Он ожидал кары. Он стоял неподвижно, ожидая последствий. Райзел поднял руку, и Франкенштейн не вздрогнул; но Райзел лишь положил ладонь ему на плечо. — Если бы я не доверял тебе, стал бы я связывать наши души? — спросил Райзел. — Если бы я не доверял тебе, стал бы я сливать наши судьбы в одну? Франкенштейн зажмурился, изо всех сил. Он выглядел сокрушенным. Он опустил голову, поспешно отвел взгляд, желая в этот миг сильнее, чем когда-либо, быть настолько маленьким, тихим, покладистым и удобным, насколько это возможно, но с треском проваливался. Его глаза метались по комнате, он шумно дышал носом, лишившись дара речи. Медленно он коснулся своей холодной рукой руки Райзела и осторожно убрал её со своего плеча. Едва их руки разомкнулись, он стремительно развернулся. В порыве ярости Франкенштейн пнул низкую табуретку через всю комнату, и этот удар сопровождался рыком, вырвавшимся сквозь стиснутые зубы. И снова оно: чувство стыда. Стыд от того, что его видят. Стыд от того, что его видят насквозь, что он разоблачен. Словно занавес поднялся во время пантомимы, оставив его, дурака без маски, на виду. Но теперь он стоял твердо, полностью готовый отринуть ту часть себя, что стала причиной этой уязвимости. — Сэмдаза прав, — выплюнул Франкенштейн. — Какой прок от слуги, если вы не можете навязать ему свою волю. — Франкенштейн решительно зашагал обратно к Райзелу. — Я был неправ, отвергая ваш разум, — провозгласил он, словно имел над этим импульсом такой же контроль, как над рефлексом при ожоге. — Я научусь, Мастер. Пожалуйста, научите меня. Райзел замер, его губы разомкнулись в замешательстве. Франкенштейн упрашивал его, умолял, но Райзел не понимал, о чем именно. — Чего ты желаешь от меня? — Неужели я настолько хрупок, что рассыплюсь от вашего прикосновения? — продолжал частить Франкенштейн, словно не слыша его. — Неужели вы не считаете меня смехотворным? Райзел покачал головой. — Нет. — Но они — да, — резко бросил он. — Я не позволю им смеяться над вами. — Франкенштейн, — произнес Райзел, не находя слов. — …К чему всё это ведет? Франкенштейн повернулся к нему. — Если вы принимаете меня как связанного с вами, тогда научите меня выносить ваше присутствие. Я научусь. — Затем, в порыве отчаянной искренности, Франкенштейн сорвал с себя одежду, бросив шейный галстук-ленту на пол. Раздетый по пояс, он откинул одеяло и лег на кровать. — Вы меня свяжете? — Увидев ужас на лице Райзела, он лишь рассудительно кивнул и снова уставился в потолок. — Верно. Конечно же, нет. Вам ни к чему веревки, когда вам подвластен мой разум. Теперь, Мастер, входите в него. Райзел, пораженный, продолжал смотреть на Франкенштейна — потрясенный и в ужасе, словно лицо того тронул тлен. — Я не могу этого сделать. — Можете, — произнес Франкенштейн тоном, полным уверенности; словно речь шла о том, что Райзел вполне может взять последнюю булочку с подноса. — Вы можете контролировать мой разум. — Общение разумами — это не то же самое, что контроль. Говорить с помощью разума — не значит подчинять его, — проговорил он с некоторым нажимом. — Я не стану причинять тебе страдания. — Тогда не считайте меня человеком! — взорвался Франкенштейн. — Считайте меня… скотиной. Сделайте со мной то же самое, что вы сделали с тем волом! Райзел замолчал. Франкенштейн сделал два тяжелых, судорожных вдоха и замер. Он поднял руку, закрывая ею глаза. — Я готов.

***

В тоне Франкенштейна звучала неоспоримая властность. Райзел не понимал его. Не понимал этого его снисходительного, напускного вида; его проницательно охраняемого разума, всегда готового дать отпор незваному наблюдателю — блуждающему у замочной скважины взору. Райзел ненавидел знание о том, что он может открыть эту дверь в любой момент, когда пожелает; ненавидел знание о том, что родной язык Франкенштейна — греческий; ненавидел саму эту миссию, словно она имела к нему хоть какое-то отношение. Франкенштейн защищался, несмотря на то, что уступил Райзелу более теплые и мягкие простыни, большую порцию кролика на вертеле, свечи в самой уютной комнате; уступил свое податливое тело, чтобы защитить то, что было неразрушимо — совершая эти, честно говоря, глупые поступки, лишенные логики. Эти сокровенные ритуалы. Райзел знал: Франкенштейн не хочет, чтобы Мастер видел его; он испытывал отвращение к его прикосновению, к самой мысли об этом. И каждое признание давалось с трудом, словно рвали зубы; и они будут и дальше идти словно по тонкому льду, отводя глаза и вечно не понимая друг друга. Райзел сделал шаг вперед. Он возвысился над Франкенштейном. — Этого ты хочешь? Десять лет этого терпения. Десять лет в компании друг друга. Десять лет пожеланий доброго утра и доброй ночи. Сколько еще лет впереди? Куда они идут? Глаза Франкенштейна были закрыты рукой. — Разве это имеет значение? — Да. — Я спрашиваю вас, — произнес Франкенштейн. Любопытство — это проклятие, и Райзел сдерживал это искушение преданнее любого постящегося монаха, любого святого, принявшего обет безбрачия; точно так же он смотрел в окно, очистившись от желаний. Но как быть с желаниями Франкенштейна? Райзел вздохнул. Без единого видимого усилия табурет в углу дрогнул и, проплыв по воздуху, вернулся на свое место у кровати. Райзел сел, придвинулся ближе, не сводя глаз с Франкенштейна. — Расслабься. Расслабь разум. Я не причиню тебе боли. Я не стану вторгаться. Я лишь коснусь своим разумом твоего. Только это. Франкенштейн кивнул, не убирая руки от лица. Райзел вошел в его разум. Франкенштейн инстинктивно напрягся, крепко зажмурившись; он вздрогнул одновременно и от внезапного контакта, и от ментальной нити, которая мягко преодолела преграду. На миг он потянулся к чужеродной ауре, позволяя своим мыслям течь по течению, лишь изредка колеблясь. Но Райзел терпеливо выжидал, мягко задавая курс, медленно и осторожно проникая в его сознание. Пожалуй, для любого другого человека это было бы неощутимо. Проникновение было плавным, пока Франкенштейн ослаблял свою защиту. Но по мере того, как он все больше осознавал присутствие Райзела, присутствие кого-то второго, он начал узнавать это прикосновение — столь отличное от прикосновения благородного. Это было иррационально. Не намеренно — ведь он понимал, где находится и что происходит, — но он ничего не мог с собой поделать. Франкенштейн ахнул, чувствуя, как контроль ускользает из пальцев. Он судорожно вскинул руки, словно защищаясь. Резкая боль пронзила его мозг — искусственная реакция. Райзел почувствовал то же самое и негромко застонал. Он начал отстраняться, пытаясь выйти… — Нет! — вскричал Франкенштейн. — Я не буду сопротивляться, я больше не буду сопротивляться… — Франкенштейн, — произнес Райзел. — Эта боль не физическая. Она… — Психологическая! Я знаю. Не останавливайтесь. — Мы не обязаны этого делать. Не сейчас. — Я больше не буду сопротивляться вам, — продолжал твердить Франкенштейн. — Я могу быть послушным. Обещаю. Пожалуйста, не останавливайтесь. Разве Франкенштейн дает обещания не в моменты отчаяния? Райзел вдохнул, возвращаясь к нему. Но напряжение во Франкенштейне вспыхнуло вновь, он стиснул зубы так сильно, что это было почти слышно; мучение грозило вновь поглотить их. Райзел успокаивал его мысли своими собственными, боясь подойти ближе — ведь он не мог снова оставить Франкенштейна наедине с этой тревогой. Медленно Франкенштейн расслабился, чувствуя открытость, которая сближала их. Он позволил этому случиться. Затем на краткий, нежный миг показалось, что сами судьбы сошлись, закрывая пропасть между ними и объединяя их в единое целое, как в тот день, когда они впервые заключили контракт… Сердце Франкенштейна забилось чаще. Дыхание участилось. Внезапно он расслабился сверх всякой меры… ощущая иные эмоции. Волна наслаждения прокатилась по нему. Его дыхание перехватило, и из глубины горла вырвался сдавленный звук. — Франкенштейн, — прошептал Райзел. — Ты в порядке? Франкенштейн открыл глаза, и когда он посмотрел на Райзела, сидевшего подле него, в его взоре читалось безграничное, глубокое умиротворение. Его зрачки были расширены, превратившись в бескрайние провалы, в которых обычная небесная синева утонула, словно в ночи. Он был немного дезориентирован, на мгновение утратив связь с реальностью и сосредоточив всё своё внимание лишь на Райзеле. Словно удерживаемый неодолимым притяжением. Брови Райзела плотно сошлись у переносицы: Франкенштейн казался отрешенным. Или даже… опьяненным. Но Франкенштейн улыбнулся ему, и его голова вяло качнулась в сторону Райзела. В прошлом люди могли подпадать под сильнейшее влияние своей первичной связи с благородными, но Райзела беспокоило то, что Франкенштейн переживал нечто гораздо более тяжелое. Его чувствительность была изменена, а эффекты казались многократно усиленными. Райзел коснулся пальцами лба Франкенштейна, убирая несколько выбившихся прядей волос. — Тебе нездоровится? — …Нет, Мастер, — пробормотал тот, — я чувствую себя… хорошо. Он чувствовал себя гораздо больше, чем просто «хорошо». Очередная волна наслаждения окатила его, и разум заскользил, трепеща в ауре Райзела. Он в удовлетворении закрыл глаза. Тихие звуки срывались с его губ, пальцы то сжимались, то разжимались, пока он осваивался в этой связи. Он чувствовал так много; в груди всё переполнялось до предела, а затем изливалось наружу, подобно бурлящему водопаду, когда он выдыхал — и снова наполнялось, пока он нежился в ауре Райзела, зная, что его присутствие рядом. Затем наступала пустота, холодная, словно камень, томительная — и вновь наполнение, полное, завершенное и благостное. Райзел был рядом, чтобы встретить его каждый раз. Франкенштейн содрогался и жалобно стонал, когда ему казалось, что он не может его найти. Но он всегда находил. Райзел бережно охранял его. Он направлял его к своим собственным мыслям. Словно руки к огню. «Ты слышишь меня? Ты получил то, чего желал. Всё, что я могу дать — твоё. Надеюсь, это именно то, чего ты хотел. Надеюсь, это именно то, чем, как ты думал, оно станет». — Ох, — пробормотал Франкенштейн, почти бессвязно, — ох… — Его лицо пылало, раскрасневшееся от жара, а в глазах, ярко блестевших в свете свечей, читался фанатичный пыл. Медленно он спросил: — Это… каково это — быть рядом с благородным? — Франкенштейн вздрогнул. — Неужели это… всегда так? Райзел опустил глаза. Он ответил правду: — Понятия не имею. Франкенштейн продолжал улыбаться. — …Я слышал… из многих свидетельств… что когда их кусают… это высшее наслаждение в мире, — произнес он. Но его мысли унеслись в ином направлении. В глазах скопились слезы, блестящие и отражающие свет. На его лице застыло выражение абсолютного облегчения. «Неудивительно, что мой народ падал на колени, чтобы поклоняться вам. Все эти люди, бросавшиеся навстречу смерти, потому что это так прекрасно. У меня никогда не было ни единого шанса». Райзел ахнул. Он перестал читать его мысли. Рука Франкенштейна бессильно свисала с кровати. Но затем он поднял её, вытянув пальцы, ища. Пытаясь нащупать опору. Райзел нерешительно взял его руку. Он обхватил её обеими ладонями, потирая центр ладони маленькими круговыми движениями — так, как когда-то мельком сделала госпожа Стоика. — Отдыхай, мой связанный. Из горла Франкенштейна вырвался звук. — Н-назовите меня так снова. — Он в отчаянии повернулся к нему, глазами умоляя услышать это еще раз, вкусить это. Губы Райзела дрогнули. — Мой связанный. Франкенштейн. Мой связанный. Рот Франкенштейна изогнулся в восторге. — Я хочу быть вашим связанным до конца своих дней. Я хочу исполнять вашу волю вечно… — В этот момент, вопреки всем обстоятельствам и здравому смыслу, он был полностью убежден в том, что говорит. Словно он был ослеплен самой этой мыслью, и она приносила ему величайшее удовольствие. Разум Райзела затуманился под напором этого… этого обожания. — Тогда… ответь мне на один вопрос. Глаза Франкенштейна прикрылись. — Всё, что угодно, мой Лорд. — Почему ты следуешь за мной? Наступила затяжная пауза; Франкенштейн дышал, его эмоции были спокойными, безмятежными и буквально изливались из него. — Разве это не очевидно? — произнес, наконец, Франкенштейн. — Потому что вы сильнее меня. Этот ответ обдал Райзела холодом. Сам не зная почему, он почувствовал, что это была ужасающая ошибка. Колоссальный просчет, злоупотребление властью, неверные слова; тень, растущая и удлиняющаяся над этим перепутьем — ведь он возвышался над этим человеком, пока тот был беспомощен. Пока он был наг и жалок и мог говорить лишь правду. Он отстранился от Франкенштейна. Франкенштейн ревниво потянулся за ним вслед, в ту пустую пустоту, где только что был Райзел. — М-мастер? — Я здесь, — ответил Райзел. — Я рядом. Райзел разорвал ментальную связь. Отстранился бы он, если бы ему понравилось услышанное? Но он всё еще держал его за руку, не переставая его успокаивать. Вскоре Франкенштейн погрузился в сон без сознания. Даже тогда его блаженство переполняло его, будучи абсолютно прозрачным для Райзела. Он поднял ленту Франкенштейна, и бережно, с почтением, расправил её . Поправил простыни, натянув их так, чтобы прикрыть грудь своего человека. Райзел просидел там всю ночь, чувствуя биение жизни в теле Франкенштейна, его тепло, эйфорию, дымку любви и верности. Что же это такое, гадал он всю ночь, что внушает подобную преданность? Такое самопожертвование? Он не имел ни малейшего, ни единого представления.

***

— У меня когда-то был сын. Райзел поднял взгляд. Франкенштейн очнулся; он лежал в постели, отрешенно глядя в потолок, его волосы рассыпались по подушке, а руки неподвижно покоились поверх одеяла. Райзел подался вперед — призывая к разговору, спрашивая, — но Франкенштейн не обратил на него внимания. Он продолжал смотреть в пустоту. Райзел замер в безмолвном потрясении. Внутренне он связывал одну деталь с другой, одно откровение с другим, мысли неслись нескончаемым потоком. Он не смог скрыть недоверия в голосе: — У тебя… была семья? Он тут же вообразил женщину. Жену и ребенка. Франкенштейна в роли отца, его дитя — золотоволосое и голубоглазое. Малыш бежит за ним, борется за его внимание, смеется точь-в-точь как он сам… Франкенштейн добродушно рассмеялся. — Нет, — произнес он с укоризной. — Не сын. Ученик. Снова воцарилась тишина. Райзел не знал, что сказать. И не сказал ничего. Но спустя время Франкенштейн зашевелился и повернулся к нему. Он изучал Райзела с необычайно суровым выражением лица. — Я всегда хотел детей. Когда я был молод, я был убежден, что они… восполнят ту часть меня, которой недостает. Я был совсем юн, когда умерли мои последние родственники, и я хотел семью — большую семью. А когда мой собственный народ ополчился против меня, я захотел детей еще сильнее. Я думал, что пока они маленькие, дети могут только любить тебя. Они не могут бросить, не могут предать. Ты для них — весь мир. Я никогда не был бы одинок, если бы рядом был кто-то моей крови, кто желал бы моего присутствия, нуждался бы во мне. Я хотел… я хотел детей, хотел растить их, петь им и учить всему, что знаю сам. Знание — это сила, сила, которой я обладаю; и всё мое наследие — изобретения, эксперименты, наука и исследования — должно было перейти следующему поколению. Я бы отдал им всё. Франкенштейн шумно выдохнул. Уголки его губ приподнялись в какой-то мрачной усмешке. — Конечно, этого так и не случилось. Я никогда не был женат. Я не мог рискнуть и подпустить кого-то близко. Я был отщепенцем. Мои силы были в лучшем случае нестабильны. И я… я никогда не смог бы привести ребенка в такой мир. Он вздохнул. — Однажды на дороге я нашел маленького мальчика, свернувшегося в перевернутой бочке. Совсем крохотный малец. Кто-то бросил его в порыве отчаяния. И я забрал его к себе. — Руки Франкенштейна по-прежнему расслабленно лежали на одеяле. — Я любил этого мальчика больше самой жизни, — произнес он с силой. Внезапно одеяло смялось в его кулаках. — Что такое жизнь по сравнению с тем, как этот мальчик улыбается мне, оторвавшись от книги? Что такое весь остальной мир по сравнению с тем, как он называет меня «Профессор»? Ничто не имело для меня значения, кроме него. И я учил его. Я пел ему. Я научился вышивать на его одежде, готовить его любимую еду, я собирал цветы для обеденного стола, укладывал его спать и спал рядом, когда ему было страшно. Я отдал ему всё. Я считал его своим сыном. Франкенштейн глубоко вдохнул. Последовала оглушительная пауза. — …Если бы мой ученик был жив сегодня… он был бы старше того ребенка, которого мы нашли в снегу. Он замолчал. Райзел созерцал эту звенящую пустоту, оставшуюся после его слов. Он перебирал в уме каждое его слово, запечатлевая в памяти, храня их как сокровище, хотя какая-то часть его сознания противилась, желая отвергнуть всё то, в чем Франкенштейн так смело доверился. Эти слова казались произнесенным вслух проклятием, дурным, злобным предзнаменованием, пустившим корни. Если он забудет, что видел это лицо, исчезнет ли призрак? Райзел, вопреки всякой логике, желал, чтобы Франкенштейн никогда этого не говорил; и глубоко внутри он ненавидел себя за саму эту мысль. Но он желал этого. Он ничего не мог с собой поделать. Ему необъяснимо хотелось зажать уши руками, закрыть глаза и отвернуться; «раз-услышать», «раз-узнать» всё это. Однако разум предал хозяина. То, что Франкенштейн прожил богатую, многогранную и хаотичную человеческую жизнь до того, как всё началось, потрясло Райзела сильнее, чем он мог осознать. Он был ошеломлен. Всё, о чем он мог думать, — это ученик Франкенштейна, такой же острый на язык и блестящий, как и он сам, следующий за ним в одежде, расшитой его руками, сидящий за столом, украшенным собранными им цветами: счастливое воспоминание, безупречное прошлое, которое существовало всё это время. В человеческом мире есть много историй. Небылицы, старые воспоминания, неисчерпаемые суеверия. Мечты, правда и ложь ходят по кругу, обретая новую жизнь в пересказах, взлетая в миллионах умов. Они разнеслись так широко, что даже сам Ноблecc слышал их, и Стоика рассказывают их — но теперь они пусты. Ни одна, даже самая дикая сказка, ни одна фантазия не может затмить эту странную, неоспоримую истину. Перед ним — человек, который держит в страхе Лукедонию, преследует в кошмарах Рыцарей Центрального Ордена; тот, кто покорил огонь, кто живет вечно, кто победил смерть… и кто отчаянно мечтает иметь детей. Франкенштейн лежал в постели. Он терпеливо ждал какого-то… ответа, какой-то реакции, хотя бы слабого признания от своего Мастера, которому он открыл сердце, лежа здесь, неподвижный и немощный. Секунды складывались в минуты. Минуты тянулись под низкий стон дерева и рев метели за окном, которая продолжалась, не ведая забот, пока не стала громкой, как пронзительный крик; хор ладоней, бьющих в стены и окна. Франкенштейн пошевелился под одеялом. Он отвернулся к стене. Райзел, наконец, обрел голос. — Семья — это то, чего у меня никогда не было. Детей я никогда не растил. Я ничего о них не знаю. Мне неведомы узы родства. Это было легче говорить ему в спину. В самом Райзеле тоже была нехватка, зияющая пустота, в которой он только что признался. Он никогда — ни сейчас, ни вечно — не поймет, каково это: обладать этой главной истиной бытия, будь то человек или благородный, зверь или птица. Он никогда не познает семьи. Он никогда не сможет понять Франкенштейна. — Да, — согласился Франкенштейн. Его голос наполнил комнату без усилий, ясный и очевидный. — И всё же вы сохранили мне жизнь, ничего обо мне не зная, а я бы хотел, чтобы вы этого не делали. — Франкенштейн внезапно отвернулся от стены, снова к Райзелу, сбрасывая нагретое одеяло, словно задыхаясь. — Юроки. Зарга. Роктис, Лагус. Рагар, Геджутель — ваш жалкий Лорд — они бы убили меня, — произнес он спокойным, теплым тоном. — Вам не следовало их останавливать. — Нет… — слабо возразил Райзел. — Это немыслимо. — Если бы вы были справедливы, вы бы позволили им убить меня. Я не гожусь в отцы. Я не гожусь в мужчины. — Нет… нет… — Я заслуживаю смерти, — сказал Франкенштейн. Он пробовал эти слова на вкус, и они ему нравились. — Я заслуживаю смерти. Я заслуживаю смерти. — Замолчи! — немедленно прервал его Райзел. Франкенштейн перестал твердить это как заклинание. — …Ты сам не понимаешь, что говоришь. Франкенштейн посмотрел на него своими светлыми, пронзительными глазами. Он смотрел и смотрел. Затем он слегка улыбнулся и с неизменным добродушием хмыкнул. Он снова приветствовал Райзела беззаботной улыбкой. — Простите меня, Мастер. Я позволил себе лишнего. Забудьте всё, что я сказал. — Он снова уставился в потолок. — Я сам не понимал, что несу.

***

Франкенштейн больше не ложился. Райзел не покидал своего места на табурете. Они оба бодрствовали в хижине, храня молчание. Каждый в своем мире. В двух футах друг от друга. Райзел жаждал отдыха, но образ того ребенка не выходил у него из головы. Разум услужливо подбрасывал видения: огрубевшие от холода руки, хрустально-белые глаза. Но вместо каштановых волос у мертвого мальчика были светлые. Райзел не мог перестать думать о сыне Франкенштейна. Не мог перестать думать о том, как Франкенштейн прижимал к себе Марку, взывая к нему. Любая земля, в недрах которой сокрыта могила, становится священной. Даже если это могила ребенка. — Франкенштейн, — негромко произнес Райзел. Тот ответил не сразу: — Да, Мастер. — Я не думаю, что тот мальчик сам покончил с собой. Франкенштейн глубоко нахмурился. — …Что заставляет Мастера так думать? Райзел вспомнил нож, вошедший глубоко в череп мальчика. Хруст его замерзшего тела, когда он наступил на него, не ощутив жизни. Сломанную руку Марку, вонзенную в его собственную грудь. И Франкенштейна, готового теперь к любым признаниям. — Я думаю, его заставили, — сказал Райзел, — взять нож из этой хижины и убить себя. Франкенштейн сел, ухватившись за край кровати. Его взгляд стал острым и внимательным. — Просветите меня. — Я думал об этом весь день. Разве тебе не кажется странным то, как он погиб? Нож между глаз, вошедший почти по самую рукоять. Может ли человек сохранять контроль над своими действиями, когда его сознание разрушено? Может ли человек решиться на такую смерть, когда боль затуманивает его чувства? Франкенштейн беззвучно шевелил губами. Его лицо напряглось, отражая работу мысли, пока выражение не стало ясным в момент внезапного озарения. — Он не мог этого сделать, — продолжил Райзел. — Невозможно вонзить нож так глубоко и при этом оставаться в сознании и здравом уме достаточно долго, чтобы завершить начатое. Это попросту невыполнимо. — Он не мог этого сделать так же, как не мог бы по собственной воле сунуть руку в камин, — добавил Франкенштейн. — Или откусить себе палец, хотя силы его зубов и челюстей для этого вполне достаточно. Это психологически невозможно. — Франкенштейн помедлил. — Он не мог пройти в льняной тунике при минусовой температуре так высоко в горы! Внезапно Франкенштейн сорвался с кровати. Он пронесся мимо Райзела из спальни в коридор; Райзел слышал, как тот гремит шкафами на кухне. Слышал его ругательства и глухие шаги там, где Марку был загнан в угол. Райзел подошел к Франкенштейну как раз в тот момент, когда тот поднял нож, который держал Марку — схваченный в спешке, чтобы хоть как-то вооружиться. Это был нож для масла. Тупой и бесполезный в качестве оружия. У него была такая же изящная узорчатая рукоять, как и у того ножа, что был погребен вместе с мальчиком. Франкенштейн повернулся к Райзелу, и нож с безжизненным звоном выпал из его рук. — Благородные предатели где-то рядом. Банфи исчез. А эта местность была наводнена мутантами еще до нашего прибытия. Как вы думаете, Мастер, откуда этот юноша? Райзел услышал истинный вопрос, который задавал Франкенштейн: «Где, по-вашему, скрывается его убийца?» Райзел поднял нож с пола и осторожно положил его на стол. — Бран.