Ирис

Вольтерра умела молчать так, будто молчание было не отсутствием звука, а законом. Не тем мягким, человеческим молчанием комнат после полуночи, когда где-то в стенах ещё живёт тепло дня, а древним, мраморным, почти торжественным безмолвием, в котором каждый вдох смертного звучал бы неприлично громко. Здесь даже шаги гвардии не нарушали тишину — лишь подчёркивали её, вписываясь в каменные коридоры так же естественно, как красные плащи, холодные руки и алые глаза. В тронном зале было привычно спокойно. Аро сидел с лёгкой улыбкой, сложив длинные белые пальцы перед собой, и выглядел так, будто уже знал ответ на любой вопрос, который мир только собирался задать. Кайус казался высеченным из более злого камня: неподвижный, острый, безупречно красивый в своей неприязненной холодности. Маркус, как всегда, был рядом телом и где-то бесконечно далеко всем остальным — неподвижная тень на собственном троне, взгляд которой редко задерживался на происходящем дольше, чем того требовала вежливость. Гвардия располагалась вдоль стен и у колонн. Джейн стояла почти кукольно-прямая, с лицом ребёнка, которому давно наскучило притворяться ребёнком. Алек рядом с ней был тише, но оттого не мягче. Деметрий лениво наблюдал за залом с тем спокойствием охотника, который не верит в невозможность добычи. Феликс, огромный и почти весёлый в своей звериной уверенности, держался чуть сбоку, как живая стена, которой не нужно доказывать, что она стена. Челси смотрела внимательнее остальных. Она всегда смотрела внимательнее, когда в зал должны были привести кого-то нового. Новые связи пахли не кровью, не страхом и не правдой — но ощущались почти так же. Кто к кому тянется. Кто кого боится. Кто уже готов предать, а кто ещё не понял, что предательство давно произошло. Сегодняшняя просительница пришла сама. Это было первой странностью. К Вольтури не приходили «просто так». К ним бежали, если были достаточно глупы, чтобы считать древнейший клан убежищем. Их искали, если были достаточно отчаянны, чтобы забыть цену закона. Их вызывали, если уже ничего нельзя было исправить. Но самостоятельно просить аудиенции, явиться в Вольтерру, пройти через внешние круги, назвать своё имя и спокойно ждать, пока его донесут до трона… Так поступали либо безумцы, либо те, кому больше некуда было идти. Аро любил и тех, и других. — Она очень молода, — заметил Деметрий негромко, когда первый страж передал сведения. Аро чуть повернул голову. — Насколько? — По запаху — меньше десяти лет после обращения. Феликс хмыкнул, и в этом коротком звуке было всё его мнение о вампирах младше века, являющихся к Вольтури по собственному желанию. Кайус даже не изменился в лице, но в воздухе вокруг него словно на градус похолодало. — Новорождённая, — произнёс он. — Почти. — Не совсем, брат, — мягко возразил Аро. — Если она сумела дойти сюда одна. Маркус не сказал ничего. Но Челси заметила, что он поднял взгляд. Едва заметно. Почти незначительно. И всё же — поднял. Двери открылись. В зал вошла девушка. И первое, что ощутили все присутствующие, было не восхищение. Не интерес. Не угроза. Недоумение. Она была маленькой. Не просто невысокой — маленькой так явно, так почти неправильно на фоне огромных дверей, мраморного пола и древних хищников, что Феликс невольно выпрямился, будто рядом с ним в зал выпустили не вампира, а хрупкую человеческую девочку, которая заблудилась между стенами, где не заблуждались даже тени. Тонкая. Узкие плечи. Острые запястья. Пальцы, стиснутые на краю тёмного рукава. Светлая кожа с россыпью веснушек по носу и скулам — невозможная, почти вызывающая деталь на холодном лице вампира. Рыжие волосы падали по плечам живым огнём, слишком ярким для их зала, слишком тёплым для их камня. И глаза… Золотые. Кайус посмотрел на них первым. И возненавидел сразу. Не её — пока ещё не её. Сам факт. Золотые глаза в тронном зале Вольтури, среди алого взгляда гвардии, среди власти, крови и закона. Маленькая рыжая вампирша с глазами, которыми обычно смотрели на мир отступники, сентиментальные изгнанники, те, кто называл голод нравственным выбором и прятал слабость за красивыми словами. Карлайловы глаза. Мысль мелькнула неприятно, почти как осколок. Не потому, что Кайус испытывал к Карлайлу ненависть — нет, их история с Аро была старой, сложной и давно уложенной в тот ящик памяти, куда древние складывали не врагов, а странности. Но золотой цвет всё равно раздражал. На вампире он казался отказом. А отказ Кайус не любил. Девушка остановилась на расстоянии, которое выбрала правильно: достаточно близко, чтобы это не выглядело трусостью, достаточно далеко, чтобы гвардия успела разорвать её на части, если она окажется глупее, чем выглядела. Она склонила голову. Неловко — не так, как придворная, не так, как та, кто веками училась жестам. Скорее как человек, который видел подобный поклон на старой картине и очень старался повторить. Аро улыбнулся шире. Кайус едва заметно сузил глаза. Маркус смотрел на её руки. Они не дрожали. Вампирское тело не позволяло такой человеческой мелочи. Но пальцы были сжаты слишком крепко, ткань под ними натянулась, и любой в этом зале понял бы: если бы она могла дрожать — дрожала бы. — Синьорина, — произнёс Аро, и его голос мягко прошёл по залу, как бархат по лезвию. — Вы просили аудиенции у Вольтури. Назовите себя. Девушка подняла взгляд. На мгновение он скользнул по Аро, по Кайусу, почти сразу — в сторону Маркуса. И тут же опустился ниже, будто прямой взгляд на трёх древних сразу оказался слишком тяжёлым. Но она не отступила. — Илис, — сказала она тихо. Феликс моргнул. Деметрий чуть повернул голову. Джейн, до этого почти скучающая, вскинула ресницы. Девушка заметила это. Конечно, заметила. На её лице промелькнуло что-то очень маленькое и болезненно-привычное — как у человека, который заранее знал, что его речь услышат неправильно, но всё равно не смог произнести иначе. Она сделала вдох по человеческой привычке, хотя он ей не был нужен. — Ирис, — поправилась она чуть медленнее, с заметным усилием на ломаном звуке. — Илис Фотини Анастасиу. Я из Глеции. На этот раз Феликс опустил взгляд в пол. Он внезапно понял, что если посмотрит на Деметрия, то тот обязательно поймает это крошечное движение уголка рта — и тогда обоим будет очень трудно не выдать реакцию. Потому, что в тронном зале Вольтури, перед Аро, Кайусом и Маркусом, маленькая рыжая вампирша с золотыми глазами и ужасно серьёзным лицом сказала «из Глеции», и мир на полсекунды стал нелепым. Кайус не нашёл в этом ничего умилительного. Он нашёл это раздражающим. Слишком мягко. Слишком беззащитно. Слишком неуместно. — Греции, — машинально поправила Джейн почти беззвучно, не меняясь в лице. Ирис услышала. Щёки её, конечно, не могли покраснеть, но вся она будто стала ещё меньше. Аро бросил на Джейн лёгкий взгляд. Никакой угрозы. Никакого приказа. Только мягкое, ленивое напоминание о том, что в этом зале поправлять гостей имел право он. Джейн опустила глаза. Аро снова повернулся к Ирис. — Ирис, — повторил он безупречно, даже ласково, и имя в его устах стало почти драгоценностью. — Какое прекрасное имя. Радуга. Вестница богов. Как символично. Ирис быстро посмотрела на него. В её глазах мелькнула растерянность, потом осторожное удивление — будто она не ожидала, что кто-то в этом зале начнёт с мифологии, а не с угрозы. Аро это заметил. И сразу отложил в сторону, к прочим маленьким ключам. — Вы можете гово… — Ирис запнулась, язык не послушался на середине слова, и она почти незаметно сжала пальцы ещё сильнее. — Говолить со мной на итальянском. Или глеческом. Или английском. Как вам удобнее. — О, как любезно, mia grazia. — Аро мягко наклонил голову. — Но, полагаю, сегодня мы позволим залу понимать каждое ваше слово. Ирис кивнула. Её взгляд снова скользнул по рядам стражи. Не ищущий слабое место — нет. Скорее испуганно-собирательный, как будто она записывала в память лица, расстояния, выходы, тени, и одновременно пыталась не встретиться глазами ни с кем слишком долго. Деметрий это отметил. Феликс тоже. Челси — особенно. Страх у неё был странный. Не истеричный, не свежий, не тот смертный ужас, который обволакивал людей, приведённых Хайди к обеду. Это был страх существа, которое долго бежало, долго пряталось и теперь само вошло в логово более страшных хищников, потому что все прочие дороги оказались хуже. Такой страх не мешал думать. А значит, был опаснее. — Итак, Ирис Фотини Анастасиу из Греции, — продолжил Аро. — Вы пришли к нам не как обвиняемая. Не как посланница. И, насколько я понимаю, не как чей-то дар. При этих словах что-то в ней изменилось. Не сильно. Но зал был полон существ, замечавших всё. Она чуть подняла подбородок. — Нет, — сказала она. И мягкое картавое «нет» прозвучало вдруг неожиданно твёрдо. — Не как дал. Кайус впервые посмотрел не на её глаза, а на её лицо внимательнее. Она всё ещё боялась. Это было очевидно. В её позе, в осторожности движений, в том, как она не позволяла себе слишком глубоко смотреть на троны. Но под страхом лежало нечто упрямое. Он не любил упрямство у слабых. Обычно оно плохо заканчивалось. — Тогда зачем? — спросил Аро. — Чего вы желаете от Вольтури? Ирис сглотнула. Жест был почти человеческим и совершенно бесполезным. Но именно он, почему-то, заставил Феликса перестать прятать улыбку и окончательно стать серьёзным. — Я хочу… — начала она, потом запнулась, будто слова стали слишком большими для горла. — Я хочу вступить в клан. Тишина изменилась. Она не стала громче. Но стала плотнее. Даже Маркус, до этого смотревший сквозь происходящее с мягкой, мёртвой усталостью, сосредоточился чуть яснее. Аро не пошевелился. Но его улыбка стала другой. — Вступить в клан, — повторил он. — Да. — В наш клан. — Да, мессер. Кайус медленно опустил взгляд на её золотые глаза. Вот оно. Не убежище. Не просьба о защите. Не жалкая попытка купить несколько десятилетий чужой властью. Имя. Она хотела имя Вольтури. Наглость была почти восхитительной, если бы не была произнесена таким тихим, ломаным голосом. Джейн посмотрела на неё уже не с насмешливым любопытством, а с острым интересом. Алек оставался неподвижен, но Челси почувствовала, как вокруг зала едва-едва сдвигаются связи внимания: каждый присутствующий, даже если не хотел признавать, теперь смотрел не на просительницу, а на возможное решение правителей. Принять? Отказать? Уничтожить? Использовать? Для большинства вампиров эти варианты различались меньше, чем им хотелось бы. — Как интересно, — сказал Аро. Ирис не расслабилась. Наоборот. Чем мягче становился голос Аро, тем яснее все видели: она понимает, что мягкость здесь опаснее крика. — На какой срок? — спросил он. Кайус резко повернул к нему голову. Маркус тоже посмотрел. Ирис замерла так, будто этот вопрос она действительно не ожидала услышать сразу. Аро улыбнулся ей почти снисходительно. — Вы пришли не как та, кто ищет вечного пристанища, — пояснил он. — И не как та, кто хочет предложить вечную верность. Вы боитесь, но не сломлены. Просите имя, но не склоняете колено. Значит, в вашей просьбе есть условие. Челси ощутила, как по залу прошёл едва заметный, немой отклик: восхищение Аро всегда умел вызывать так же легко, как ужас. Он касался чужих мотивов почти нежно и всё равно оставлял след, будто вскрыл кожу. Ирис смотрела на него широко раскрытыми глазами. Потом кивнула. — Десять лет, — сказала она. Феликс едва слышно фыркнул. Десять лет для Вольтури были меньше, чем долгое моргание. — Десять, — повторил Кайус впервые. Его голос ударил холоднее, чем голос Аро ласкал. Ирис вздрогнула. Не телом — взглядом. Но не опустила головы полностью. — Да, мессер. — Ты приходишь в Вольтерру, — сказал Кайус, медленно, ядовито чётко, — и просишь имя древнейшего клана мира на десять лет? — Да. — А после? Она чуть сжала губы. — После мы сможем пе-л… пересмотреть условия. На этот раз даже Деметрий едва заметно поднял брови. Кто-то из младших стражей у стены слишком тихо вдохнул, вспоминая, что дыхание ему не нужно. Кайус смотрел на неё так, будто пытался решить, что оскорбительнее: сама фраза или то, что она произнесла её почти робко. Аро рассмеялся. Легко. Музыкально. Совсем негромко. — О, восхитительно, — сказал он. — Совершенно восхитительно. Ирис явно не поняла, хорошо это или плохо. Феликс подумал, что она сейчас похожа на маленького зверька, который сам пришёл к волкам и предложил обсудить аренду норы. Кайус, если бы услышал это сравнение, счёл бы его чрезмерно мягким. Маркус, неожиданно, произнёс: — Почему десять? Его голос прозвучал так редко, что несколько стражей у стен едва заметно выпрямились. Ирис повернулась к нему осторожно — не резко, будто боялась потревожить. В её взгляде появилось что-то другое. Не меньший страх. Но больше тепла. — Я надеюсь, что за десять лет он… отойдёт. Аро не изменился в лице. Кайус изменился. Едва. Почти неуловимо. Но его пальцы на подлокотнике стали неподвижнее, чем прежде. — Кто? — спросил он. Ирис поняла ошибку. Слишком поздно. — Мой создатель, — сказала она тише. Аро чуть наклонил голову. — Как его зовут? Пауза. — Орестис. Имя прозвучало в зале не как имя, а как след. Неприятный, цепкий, пахнущий старым страхом. Деметрий запомнил его сразу. Феликс тоже. Челси, сама того не желая, почти мягко посмотрела на маленькие сжатые пальцы Ирис. Кайус услышал не просто «создатель». Он услышал: кто-то считал её своей. Кто-то уже пытался наложить на неё право. Кто-то заставил её идти сюда не из любопытства, не из амбиций, не из любви к закону Вольтури, а потому что даже она, со своим золотым взглядом и нелепой картавостью, поняла: против их имени не идут. Его раздражение стало глубже. Темнее. И пока он ещё не знал, что это было первым тонким ростком будущей ярости. — Орестис хочет вернуть то, что считает своим? — спросил Аро почти ласково. Ирис очень быстро подняла глаза. — Я не его. Тишина. На этот раз в её голосе не было робости вообще. Слова были маленькие, простые, сломанные только её мягким «р», но зал услышал их так, как слышит кровь в тёмном коридоре. Я не его. Аро улыбнулся. Кайус перестал видеть в ней только слабость на одну долгую секунду. Маркус смотрел на неё теперь почти внимательно. — Конечно, нет, — сказал Аро. — Никто в этом зале пока не утверждал обратного. Пока. Слово не прозвучало. Но все трое на тронах его подумали. Ирис, возможно, тоже. Она опять опустила взгляд, и страх вернулся на место, как тень возвращается к предмету после вспышки света. Аро протянул руку. — Подойдите, дорогая. Ирис замерла. Деметрий заметил, как её взгляд метнулся к руке Аро, потом к его лицу, потом к Кайусу. Словно она знала. Или догадывалась. Или кто-то рассказывал ей достаточно, чтобы понимать: ладонь Аро никогда не была просто ладонью. Феликс слегка напрягся — не потому, что ждал нападения от неё. А потому, что маленькая рыжая вампирша вдруг стала выглядеть совсем уж одинокой посреди огромного зала. Кайус заметил напряжение Феликса. И ему это не понравилось. Ирис сделала шаг. Потом второй. Её движения были вампирски плавными, конечно, но в них всё равно сохранялась какая-то странная осторожность, будто она привыкла занимать как можно меньше пространства. Подойдя к тронам, она остановилась перед Аро и протянула руку. Ладонь у неё была маленькая. Даже для её роста — маленькая. Узкая, белая, с тонкими пальцами. Аро взял её почти бережно. И тут его улыбка застыла. Не исчезла. Нет. Аро владел собой слишком совершенно, чтобы позволить лицу сказать правду раньше, чем он сам решит её произнести. Но Кайус знал его тысячелетиями. Маркус — ещё дольше. Они увидели. Аро коснулся её кожи — и не прочитал ничего. Ни воспоминаний. Ни страха. Ни дороги в Вольтерру. Ни лица Орестиса. Ни запаха моря её человеческой Греции. Ни образов, которые наверняка жили в её странной голове. Ни одной мысли. Только гладкая, непроницаемая поверхность. Не пустота. Не отсутствие. Не глухая стена, похожая на сопротивление. Скорее… холст. Закрытый холст. Мир был где-то под ним, но пальцы Аро скользнули по поверхности и не нашли входа. В зале никто не дышал. Не потому, что вампирам было нужно. Потому что все ждали. Аро очень медленно провёл большим пальцем по тыльной стороне её ладони. Ирис не отдёрнула руку. Но её плечи стали совсем неподвижными. — Ах, — сказал Аро. Одно короткое слово. И в нём было больше чистого восторга, чем в иных речах. Кайус почувствовал, как зал изменился снова. Джейн подняла подбородок. Алек наконец полностью сфокусировался на Ирис. Деметрий смотрел уже не как на просительницу, а как на неизвестную территорию. Феликс, кажется, впервые за аудиенцию забыл, что она выглядит хрупкой. Челси ощутила, как внутри неё самой вспыхивает профессиональная тревога. Щит. Природный. Сильный. Достаточно сильный, чтобы закрыть Аро. Если он закрывает её от Аро, что с её связями? Что с привязкой? Что с влиянием? Аро отпустил её руку не сразу. — Братья, — произнёс он почти певуче, не сводя глаз с Ирис, — как занятно. Кайус смотрел на девушку холодно. Но теперь в его взгляде была не только неприязнь. Щит. Молодая. Золотоглазая. Физически слабее нормального вампира. Со страхом в каждом аккуратном движении. И щит, который закрыл её от Аро. Это уже было не бесполезно. Это могло быть опасно. — Ты знала? — спросил Кайус. Ирис осторожно забрала руку, когда Аро позволил. — Что меня нельзя плочитать? Да. — И всё же пришла сюда. — Именно поэтому, — тихо сказала она. Потом, будто поняв, что фраза могла прозвучать дерзко, быстро добавила: — Не чтобы оско… осколбить. Чтобы вы поняли, что я не совсем бесполезная. Джейн прищурилась. — Щит не делает тебя полезной. Ирис посмотрела на неё. Очень недолго. — Делает, если кто-то хочет залезть мне в голову. Феликс опять захотел улыбнуться. И опять не стал. Джейн улыбнулась вместо него — маленько, страшно. — А если я захочу причинить тебе боль? Воздух в зале натянулся. Ирис побледнеть не могла, но стала какой-то прозрачнее. Словно все её веснушки вдруг оказались слишком яркими на неподвижной коже. Аро не остановил Джейн. Кайус тоже. Маркус смотрел. Челси почувствовала, как Афтон рядом с ней чуть изменил позу — едва заметно, но она знала его слишком хорошо. Даже ему стало любопытно. Ирис обняла себя за локти. Потом, будто вспомнив, где находится, опустила руки. — Попробуйте, — сказала она. Голос вышел тише, чем, наверное, хотелось бы. Но слова прозвучали. Джейн повернулась к Аро. Тот едва заметно кивнул. И улыбка Джейн стала прекрасной. Дар ударил по залу не видимой волной, не светом, не звуком. Просто намерением боли, таким привычным для всех присутствующих, что многие даже заранее знали, как сейчас выглядит жертва: падение на колени, крик, судороги, попытка порвать собственную каменную кожу, лишь бы достать источник невозможной муки. Ирис не упала. Она стояла. Пальцы её сжались. Губы дрогнули. Взгляд метнулся — не от боли, скорее от ожидания боли, которая так и не пришла. Джейн моргнула. На её лице впервые мелькнула не злость даже. Недоверие. Она ударила сильнее. Ирис зажмурилась. Зал ждал крика. Крика не было. Она открыла глаза. Золотые. Испуганные. Целые. — Плостите, — сказала она зачем-то Джейн, будто это она была виновата, что дар не сработал. Феликс не выдержал и тихо, почти беззвучно выдохнул смешок. Деметрий бросил на него быстрый взгляд. Кайус услышал. Но впервые не сделал замечания. Он смотрел на Джейн. Потом на Ирис. Потом на Аро. Щит закрывал её не только от чтения. От Джейн тоже. Аро был в восторге. Он не показывал этого полностью, но даже то, что просочилось наружу, было почти неприлично. Его глаза стали ярче, улыбка — тоньше, пальцы чуть развелись, будто он уже держал не Ирис, а саму возможность будущего. — Замечательно, — прошептал он. — Просто замечательно. Джейн выглядела так, будто ей предложили проглотить собственный дар. Алек, тихий Алек, склонил голову. — Можно? — спросил он у Аро. Ирис заметно напряглась сильнее. Этот страх отличался от реакции на Джейн. Про боль она, возможно, что-то знала. Или предполагала. Но дар Алека был другим. Потеря чувств, пустота, выключение мира — для той, кто привык смотреть через десятки глаз, кто, по слухам, пряталась в восприятии и картинках, это могло быть страшнее боли. Аро посмотрел на неё. — Синьорина? Она на секунду закрыла глаза. Потом кивнула. Алек не улыбался. Он никогда не нуждался в улыбке так, как Джейн. Его дар был тише, глубже, мягче в начале и страшнее в итоге. Тьма должна была накрыть её. Не накрыла. Ирис стояла посреди тронного зала, маленькая, золотоглазая, нелепо-рыжая, и оставалась в мире. Алек медленно опустил подбородок. Теперь в зале уже не было ни одного равнодушного. Даже те, кто ещё минуту назад видел в ней только странную просьбу и смешную речь, поняли: перед ними не просто просительница. Перед ними была невозможность. А невозможности Вольтури не отпускали. Никогда. — Щит, — произнёс Кайус. Слово вышло почти обвинением. Ирис перевела взгляд на него. Она явно боялась его больше, чем Аро. Это было правильно. Разумно. Кайус почти одобрил бы, если бы не раздражался от самого факта, что ему почему-то неприятно видеть этот страх направленным именно на себя. — Да, мессер. — Вот твоя польза? Аро чуть повернул голову, но не вмешался. Вопрос был жестоким, но нужным. Ирис сглотнула снова. — Нет. Кайус замер. — Нет? — Это не мой главный дал. В зале стало тихо уже совершенно иначе. Феликс перестал выглядеть как стена и впервые за долгое время выглядел как стена, которая очень хочет наклониться вперёд. Деметрий смотрел на Ирис так, будто пытался просчитать, сколько следов может оставить существо, которое закрыто от Аро, Джейн и Алека, но всё ещё просит членства, а не требует трона. Джейн, уязвлённая неудачей, сузила глаза. Челси почувствовала внутри холодный укол предвкушения. Маркус чуть поднял голову. Аро не улыбался. И это было главным признаком его интереса. — О, — сказал он мягко. — Тогда, дорогая, кажется, мы подошли к самому занимательному. Ирис посмотрела на пустое пространство зала. Потом на троих правителей. Потом снова вниз. Она явно пыталась собраться. Не для боя — для объяснения. — Мой дал… сложно показывать кусочком, — сказала она. — Он лучше выглядит, когда есть место. Феликс почти беззвучно пробормотал Деметрию: — Зал ей маловат? Деметрий так же тихо ответил: — Сейчас узнаем. Кайус услышал обоих. Ирис тоже услышала. Она почему-то не обиделась. Только нервно, совсем крошечно улыбнулась, и от этой улыбки на её лице веснушки стали выглядеть ещё невозможнее. — Я посталаюсь ничего не ломать. — Прозвучало крайне самонадеянно, — сухо сказал Кайус. Она посмотрела на него. И в первый раз за всё время в её глазах мелькнуло что-то похожее на живой интерес, почти улыбка. — Да, немного. Феликс медленно повернул голову к Деметрию. Деметрий смотрел на Ирис уже откровенно с удовольствием. Аро тихо рассмеялся. — Прошу, синьорина. Ирис опустила руки. Больше она не сжимала рукав. Не обнимала себя за локти. Не прятала пальцы. Она просто стояла посреди тронного зала, маленькая и испуганная, но вдруг странно собранная — так, будто страх оставался рядом, но больше не держал её за горло. Сначала ничего не произошло. Кайус уже почти решил, что это будет очередная жалкая демонстрация молодых даров: бледная тень, дрожащий мираж, дешёвый трюк для смертных глаз. Потом каменный пол под его ногами потемнел. Не исчез. Он чувствовал его твёрдость под подошвами. Слышал зал. Чувствовал запах всех присутствующих — холодную кожу, алую сытость гвардии, золотую неправильность Ирис. Но зрение сказало другое. Под ногами больше не было мрамора. Была тьма. Глубокая, бархатная, бесконечная. Джейн резко опустила взгляд. Алек застыл. Феликс непроизвольно расставил ноги шире, хотя разум мгновенно сказал: пол на месте. Деметрий улыбнулся. Медленно. Охотничье. Челси едва заметно вдохнула, и Афтон рядом с ней перестал сливаться с пространством настолько, что она впервые за вечер ощутила его присутствие ярче. Тьма расползалась по залу не дымом и не светом. Она просто становилась правдой для глаз. Каменные плиты уходили вниз. Стены растворялись. Колонны вытягивались, теряя границы, пока не стали силуэтами далёких скал. Потолок поднялся выше, выше, выше — и вдруг исчез. Над Вольтури открылось небо. Не нарисованное. Не плоское. Не театральный купол с золотыми точками. Настоящее. Невозможное. Глубокое ночное небо, полное звёзд. Они горели так близко, что казалось — Феликс мог бы поднять руку и сгрести целую горсть холодного света. Млечный Путь тянулся над тронами серебряной раной. Где-то в вышине медленно плыли созвездия, древние, как сами правители, и всё же юные по сравнению с тем, что помнили камни Вольтерры. Тонкая полоса северного сияния — чужая для Италии, чужая для зала, чужая для самой логики — распустилась зелёным и фиолетовым шёлком над головой Маркуса. Гвардия молчала. Даже те, кто не боялся ничего веками, замолчали не из страха. Из потрясения. Потому что запаха не было. Ветер не коснулся кожи. Камень не исчез под ногами. Но глаза видели бесконечность. И тело верило глазам раньше, чем разум успевал вспомнить правила. Аро поднялся. Медленно. Его лицо было открытым, почти голым в своём восторге. Таким его редко видели даже ближайшие. В нём вспыхнул не просто интерес коллекционера, нашедшего редкую вещь. Нет. Это было больше. Глубже. Жаднее. Он смотрел не на звёзды. Он смотрел на будущее. Залы Вольтури, ожившие по её воле. Суды, где сама реальность склоняется перед троном. Посланники, которым не нужны дороги. Города, где люди видят лишь то, что им позволено видеть. Картины, которые слушают. Целый мир, превращённый в сцену, где Вольтури больше не просто закон. Они — небо над законом. — Великолепно, — прошептал Аро. Но это слово было слишком маленьким. Кайус не поднялся. Он сидел неподвижно, глядя вверх. Звёзды отражались в его алых глазах. Он ненавидел трюки. Ненавидел обман зрения, потому что власть должна быть камнем, кровью, приказом, казнью. Настоящим. Осязаемым. Не этим… мерцающим безумием, этой красотой без запаха, этой бесконечностью, которую нельзя было схватить за горло. И всё же он смотрел. Потому что это было не украшение. Это была власть. Если она могла сделать это с их залом — что она могла сделать с городом? С врагом? С целым кланом, уверенным, что стоит в лесу, пока на самом деле идёт к обрыву? С вампирами, которым вместо письма явится рыжая девочка из воздуха и передаст приглашение, от которого невозможно отказаться? Кайус медленно перевёл взгляд с неба на Ирис. Она стояла в центре созданной ею ночи. Маленькая. Хрупкая. С золотыми глазами. Слишком испуганная для существа, которое только что убрало потолок из реальности. Невозможная. И слишком ценная, чтобы позволить миру хотя бы узнать, что она существует. Маркус смотрел вверх. И впервые за очень долгое время в его лице было что-то, не похожее на усталость. Не радость — нет. До радости было далеко, может быть, дальше, чем до этих иллюзорных звёзд. Но внимание. Присутствие. Тихая боль, которая на мгновение перестала быть единственным содержанием вечности. Одна звезда сорвалась с места и медленно прочертила небо. Ирис, кажется, сделала это для него. Не для Аро. Не для Кайуса. Не для гвардии. Для того неподвижного древнего вампира, который почти не смотрел на мир. Маркус опустил взгляд на неё. Ирис быстро отвела глаза, будто испугалась, что её поймали на слишком личном жесте. Челси это увидела. И вдруг — неожиданно даже для себя — почувствовала к девочке раздражающе тёплое, почти материнское желание сказать: не бойся. Здесь за такие подарки не бьют. Пока не бьют. Феликс смотрел на звёзды с выражением человека, которому только что показали драку, но вместо ударов там была красота, и теперь он не знал, как правильно реагировать. — Чёрт, — очень тихо сказал он. Деметрий рядом не пошутил. Он следил за Ирис. Не за небом — за ней. За тем, как чуть потемнели её глаза от напряжения. Как неподвижно она держала плечи. Как слишком сильно сосредоточилась, чтобы огромная иллюзия не дрогнула. Как, несмотря на страх, она всё равно выбрала показать им не оружие, не угрозу, не ловушку. Небо. Деметрий вдруг понял, почему её создатель не хотел отпускать. И почти в ту же секунду понял: Орестис уже мёртв, просто ещё не знает об этом. Джейн молчала. Ей не нравилось быть впечатлённой. Но она была. Даже Алек, холодный и тихий, смотрел вверх без своей обычной пустой отстранённости. Звёзды отражались в его глазах, и на миг он выглядел почти юным — настолько, насколько вообще мог выглядеть вампир, давно переставший быть ребёнком. Аро медленно сделал шаг вперёд. — Ирис, — сказал он мягко. Иллюзорное небо дрогнуло — едва заметно, будто само имя коснулось его поверхности. — Да, ваше величество? Её голос звучал тише под огромными звёздами. Аро улыбнулся. — Это только иллюзия? Ирис несколько секунд смотрела на него так, будто вопрос был сложнее, чем казался. Потом сказала: — Для рук — да. Для глаз — нет. Аро закрыл глаза. На один миг. Как будто наслаждался фразой. Кайус, к собственному раздражению, понял её иначе, чем хотел бы. Для рук — да. Для глаз — нет. Ирис сама была такой же. Неосязаемая в своей сути для чужой власти. Закрытая от дара Аро. Неподвластная боли Джейн. Не выключенная пустотой Алека. Но видимая. Слишком видимая. Слишком яркая. Слишком легко представить, как чужие руки всё-таки найдут не иллюзию, а её настоящее горло. Его пальцы сжались на подлокотнике. Камень тихо треснул. Никто, кроме ближайших, не услышал бы. Но Аро услышал. Маркус услышал. Ирис тоже. Она быстро посмотрела на Кайуса, испуганно, почти виновато, будто решила, что сделала что-то неправильно. Кайус встретил её взгляд. И не отвёл. — Продолжай, — сказал он. Резко. Сухо. Почти приказом. Она кивнула. И звёзды над тронным залом стали ярче.