Уязвимость

Странное чувство. Канцлер был мало знаком с этой Райной Рейн, но факт оставался фактом — это она. Та самая. И именно поэтому любые другие доводы разума отвергались на стадии их появления. Ему не хотелось составить такое впечатление, чтобы она думала, что ему от неё надо только одного, чего обычно желают от красивых женщин мужчины. Не за этим он её искал. Точнее, это не являлось первостепенной целью. Но сопротивляться её притяжению возможным не представлялось. Отказать Райне прямо сейчас было бы бессовестно и бессердечно, раз уж она сама к нему потянулась, он же не какой-нибудь эгоист, да и она ему глубоко приятна. В конце концов, разделять возвышенную любовь и низменную страсть и противопоставлять их друг другу — удел людей, живущих предрассудками. Женщину, которую любишь, закономерно возжелать. И так же закономерно принимать её выбор и уважать любое решение, которое примет она. Они лежали в объятиях друг друга на кровати, полуприкрытые шёлковыми простынями. Райна была безумно красива и так органична в своей лёгкой скованности — её взгляд прояснился, уверенности поубавилось, и, кажется, она сама была не рада этому отрезвлению. И тем не менее находилась рядом. — Мисс Рейн, — Канцлер любовался тем, как контрастирует её светлая кожа с чёрным кружевом, — я надеюсь, вы осознаёте, что я вас ни к чему не обязываю. — Я просто не ожидала, что зайду так далеко, — её спонтанность уступила место серьёзности. — Так неудобно перед вами. Ещё подумаете, что я низкой социальной ответственности… — Не подумаю. Я ведь точно в таком же положении, как и вы. Райна задумчиво, с некоторым удивлением, посмотрела на него. — Я боюсь вас разочаровать, — тихо произнесла она, прижавшись ближе. — У меня только во сне было. Канцлеру подумалось, что разочаровать своей неопытностью женщина может только неуверенного мужчину, который не знает, что с женщинами делать. В природе любой такой самец терпит неминуемое поражение и смиренно, с лицом земноводного, удаляется в закат. Почему люди перевернули всё с ног на голову — непонятно. Значит, всё-таки настолько в глубине души недоверчивая, что всю свою сознательную жизнь — с того момента, как очнулась где-то за периметром, — так никого к себе и не подпустила. Совершенно неудивительно. Тем ценнее и вместе с тем иллюзорнее тот факт, что она сама всё это и инициировала. Она совершенно не изменилась. — Вы думаете обо мне больше, чем о себе, мисс Рейн, — он погладил её по щеке. В их стиле общения складывалась некая цикличность, которой, по правде сказать, так не хватало. Канцлер знал, что чем больше Райна будет вспоминать, тем сильнее будет похожа на саму себя. Быть может, не такую деликатную и учтивую, как сейчас, а упрямую и характерную, дерзкую, прямолинейную, самодостаточную, местами циничную. Неудобную для всех остальных и порой даже для него самого. Такую, какой была раньше. Любимую. Пусть вспомнит. Райна целует его, сосредоточенно и неспешно. Прерывается, смотрит ему в глаза, затем снова целует. Как же с ней хорошо. Бретелька её чёрного кружевного бюстгальтера падает с плеча, прядь волос, заботливо заправленная за ушко, выбивается вновь. Тело её — горячее, перевозбуждённое — манит к себе. От случайного прикосновения к своей груди девушка вздрагивает — даже в полутьме заметно, как краснеет её лицо. — Закройте глаза, — Райна отстранилась. — Откроете, когда я скажу. Мужчина покорно перестаёт смотреть в надежде, что это хоть как-то поможет продержаться подольше, ведь напряжение росло с каждой минутой. — Дайте мне руку. Пальцы Рейн обхватывают его запястье настолько, насколько это возможно, — её рука кажется такой хрупкой по сравнению с его собственной. Его ладонь касается чего-то мягкого, упругого, очевидно округлого. — Можете открывать. Канцлер бережно сжимает её обнажённую грудь. Губы Райны трогает скромная полуулыбка, смущающая его не меньше, чем вид девушки без бюстгальтера. — Простите меня за мою несдержанность, но я хочу этих последствий, господин Канцлер, — она умоляюще глядит на него. Трепет внутри переполняет. Такое явное déja-vu, что появляется ощущение дереализации. — Иди ко мне. --- У Канцлера было двойное преимущество. Мало того что он был уверен в себе, он ещё и прекрасно знал, что делать с этой Райной Рейн, жаждавшей его тепла. Он помнил её тело вдоль и поперёк и, естественно, пользовался этим в полную меру, стремясь доставить ей максимум удовольствия и вместе с тем не переусердствовать, чтобы не смутить её ещё больше. Мужчина и не ожидал, что с ней будет слишком легко. Райне было куда проще открыть перед ним свою душу, нежели доверить своё тело. Возможно, она испытывала такую же дереализацию, как и он. Ещё недавно они видели друг друга только во снах, а сейчас предавались взаимным ласкам. Конечно, её неопытность — лишь побочный эффект амнезии после долгого пребывания неизвестно где и в каком состоянии, в каких координатах земли. Но всё равно как будто невинная. Наэлектризованная, напряжённая, разволновавшаяся, стоило ему только ввести в неё второй палец, чтобы ей было как можно менее больно, когда всё случится. — Окта…виан, — девушка запрокинула голову. Точно с такой же интонацией, как и в ту ночь. А говорила, любовь у неё во сне. Не солгала. Просто не конкретизировала, какие грани этой любви познавала в сновидении. Не призналась. Не признаётся и в том, что ей всё-таки страшно, — пока ласкала его в ответ, немного бледнела, вероятно, осознавая размер, который ей предстояло принять и почувствовать в себе. Канцлер действует медленно, без резких движений, постепенно заполняя её изнутри. Рейн прикрывает глаза и обнимает его за плечи. Слишком тесная. Самому неловко, когда он еле слышно вздыхает, растворяясь в происходящем. — Не больно? — спрашивает он, пытаясь вернуть хоть часть самообладания. — Всё хорошо, — она гладит его по плечам. Он продолжает двигаться, касаясь губами каждой черты её аккуратного лица, успокаивая. Ответить на поцелуй Райна уже не в силах — часто и неровно дышит. Вся извивается под ним, подстраивается под нарастающий темп, подаётся навстречу и обхватывает ногами за талию. Голос её мелодичный, но тихий. И чем дальше, тем, видимо, сложнее ей владеть собой. Растерянная. Канцлер оставляет ещё один алый след на её шее, одной из самых чувствительных её эрогенных зон, совсем рядом с линией роста белоснежных волос. Больше негде. — Не сдерживайся. Рейн протяжно стонет, неизвестно, от чего больше — от его дозволения, прикосновений или незначительной на первый взгляд смены угла проникновения. — Хорошая, — он замедляется и проводит языком по её нижней губе, увлекая в глубокий поцелуй. Канцлер понимал, что ещё один путь назад безнадёжно отрезан от нити судьбы. Думать было в принципе трудно. Ни о том, что было, ни о том, что будет и какие ещё может повлечь последствия. Она — его уязвимость, он — её уязвимость. Больше ничего не имело значения. Стихия захватывала его упорядоченную и структурированную, пресыщенную рационализмом жизнь, которую он так долго и упорно выстраивал. Безупречный, строгий чёрный китель и беспорядочная, белоснежная кошачья шерсть на плотной ткани. А может, это было и вовсе не разрушение прежнего миропорядка. Чувствовал ли он себя самим собой, разрешал ли себе? Может, картина мира только издалека казалась полной, а при ближайшем рассмотрении была полна лишь лоска и фальши, притворного благополучия. Может, привнесённый в его жизнь Райной Рейн хаос был тем самым недостающим элементом, без которого не было бы истинного Октавиана Кейвара. Сколько раз он грезил во сне и наяву, чтобы ставшее фантомным ощущение любви в его душе материализовалось и стало до боли настоящим. А фантомное некогда было реальным. А значит, всё правильно. Это не деструкция. Это восстановление после долгих лет пустоты. Всё так, как и должно быть. И он никогда не будет об этом сожалеть. И не позволит ей. Он позволит ей абсолютно всё, кроме сожаления. *** Голова Канцлера покоилась на её груди. Её сердце всё ещё учащённо билось после произошедшего. — Так хорошо с тобой, — Райна с рассеянной лаской пропускала сквозь пальцы его волосы. — Я даже не заметила, когда мы успели перейти на "ты", господин Канцлер. Простите. — Обстоятельства располагают, мисс Рейн. Не стоит извинений. Не после всего того, что между нами было, — отозвался он, стремясь запомнить каждое прикосновение её рук. — Сколько у нас осталось времени? А кто бы его ещё считал, это время. Всё равно оно на исходе, так зачем же предаваться бессмысленной рефлексии. Не хотелось. Ничего не хотелось, только лежать так целую вечность в объятиях Райны Рейн, восполнить все эти пустые и однообразные 235 лет, проведённые без неё. — На рассвете расстанемся, — Канцлер не сразу осознал, как пугающе фатально это прозвучало. — Сожалею, что не могу провести с тобой больше времени. — Я понимаю, — Райна вздохнула, — у каждого свои обязательства. Знаешь, я рада, что день не длится вечно. Хоть по ночам можно быть честными с собой и делать что хочется. С другой стороны, ты снова из-за меня не спишь… — Я ведь сам так решил. Я в любом случае из-за тебя не сплю, независимо от того, рядом ты или нет. И спать не хотелось. В кои-то веки будто проснулся, пробудился от удушающего летаргического сна. Сердцебиение Рейн наконец замедлилось, выровнялось. Кажется, уснула. Чувствовалась её безмерная усталость. Канцлер всё больше не хотел наступления рассвета, но рассвет был неизбежным фактором — ему не было важно, ждал его кто-то или нет. Солнце всё рано или поздно бы взошло. Пусть так. Может, и не так уж и не правы эти юные мыслители-революционеры, которые приносят на публикацию в министерство просвещения Ковчега свои незрелые трактаты с пафосными речами наподобие: "там, где заканчивается тьма, начинается рассвет". Относительно безобидная и безвредная ересь, пусть и откровенно для публикации бесполезная. *** К встрече нового дня они были готовы — стояли у окна и любовались бледно-розовым небом, где всё ещё мерцал тонкий лунный серп и одна за другой гасли звёзды. Одной из базовых слабостей Канцлера было смотреть в окно. Созерцать свой город, вынашивать планы, хотя бы сквозь стекло замечать, как сменяются времена года, как низко ходят люди и высоко парят птицы. Иногда, глубоко погрузившись в свои мысли, он видел в отражении Райну, как будто она находилась по ту сторону окна, безмолвная и величественная. В этот раз она стояла рядом с ним и разделяла с ним предутреннюю медитацию в ожидании возвращения домой, слегка сонная и ещё более растерянная, чем вчера. Даже поесть отказалась, согласилась лишь на чашку кофе, чтобы согреться после душа и немного прийти в себя. — О чём переживаешь? — мужчина обнял её со спины. — О том, как жить дальше, — призналась Рейн, накрыв его руки своими. — Снова пребываешь в заблуждении, что какой-то рассвет может изменить моё отношение к тебе? — Скорее, реально смотрю на вещи. Где ты, а где я, — она опустила голову. Раньше разница в социальном положении между ними как-то совершенно её не смущала. Ничего. Вспомнит и об этом. — Сожалеешь? — Ни в коем случае. — И не нужно, — Канцлер медленно поглаживал её живот сквозь атласную ткань чёрного платья. — Умная женщина, а не знаете базового законодательства. В Ковчеге все равны. — Умный мужчина, а не знаете, что де-факто всеобщее равенство — это утопия, — ответила она. Справедливо. И возразить-то нечего. — Допустим, что и так. Контраргументов я точно не найду. Но могу обещать, что с этим рассветом ничего не заканчивается. Не буду скрывать, что испытываю к тебе симпатию, хотя ты, наверное, поняла это ещё при первом нашем разговоре, и желаю продолжить наше общение. В связи с этим я хочу попросить тебя кое о чём. Если возникнут любые проблемы, которые ты не сможешь решить, или любые люди, которые будут отравлять тебе жизнь, можешь обращаться лично ко мне. — Хорошо. Но и ты пообещай мне, — Райна развернулась к нему лицом, не разрывая объятий, — что будешь осторожен. Береги себя. — Обещаю. Канцлер мельком увидел из окна, как к дому подъезжает служебный автомобиль, на котором Лоренц отвезёт Райну домой. Пунктуальность откладывается. Он должен успеть сделать самое фундаментально важное. — Выходить надо, да? — тихо спросила Рейн. — Подождёт. Иди ко мне. Целовать её оказалось куда более приятным занятием, чем смотреть в окно, всё равно последний фрагмент с его водителем разочаровал. Если бы только так было можно, чтобы Райна приезжала к нему каждый день хотя бы на пять минут, и они бы никого не трогали, кроме друг друга. Хотя, быть может, и можно. Кто бы ему запретил. По мнению Канцлера, порядочный джентльмен должен был уметь не только раздевать женщину, но и одевать, ведь манеры — лицо мужчины. Пока он застёгивал её пальто, он осознал, что совершенно не по-джентльменски было бы отпустить её вот так. С таким количеством тёмно-алых следов от слишком горячих поцелуев на шее всё равно как будто раздетая, родной светлой кожи не видно. — Райна, у тебя случайно нет ещё одного платка? — Может быть, надо посмотреть, — она расстегнула молнию своей с виду скромной, но внутри безразмерной сумки и деловито запустила туда руку. — Нашла. А почему ты спрашиваешь? — Да так, ничего, просто, — Канцлер обернул платок вокруг её шеи и застегнул её пальто на самую верхнюю пуговицу. Вот так вроде не видно. — Утро раннее, холодно ещё. Всё вернулось на круги своя. Она была с завязанными глазами, он был в маске. Они всё так же держались за руки, пока лифт медленно спускался вниз. Но теперь спустя долгое время их снова объединяли не только сны, но и явь. — Скучать по тебе буду, — с грустью произнесла Рейн. — Не расстраивайся. Скоро увидимся, надеюсь, раньше, чем ты думаешь. Двери лифта раскрылись. Лоренц уже стоял в холле в ожидании Райны. — Господин Канцлер, — он поприветствовал начальника, — к выезду готов. — Доброе утро, сержант первого класса. Довезёшь мисс Айрис-4 в целости и сохранности и доложишь. — Есть, господин Канцлер. И серп луны погас на небесах, уступив место солнцу.