Уязвимость

— То есть, наяву вы не осведомлены о том, почему и кто вас так назвал? — поинтересовался Канцлер. — Как бы вам объяснить… Рейн подвинулась к нему. Её лицо выражало необъяснимую грусть, к которой примешивалось волнение. Печаль в её голубых глазах вызвала в его душе тот самый эффект déja-vu и всплеск ностальгической боли. В прошлый раз боль утихла от тактильного контакта, может, сейчас тоже получится… — Господин Канцлер, пообещайте, что никому не скажете… — Мисс Рейн, — он уверенно накрыл её руку своей, — я не представляю, о чём вы хотите мне рассказать, но даю слово, что сохраню любую вашу тайну. — Я не знаю, кто я. Помню, что очнулась запертой где-то в заброшенном убежище. Там было темно и страшно, вокруг не было ни души. Я сначала даже пошевелиться не могла. Боялась не того, что умру, а того, что не смогу умереть и останусь там навсегда. Потом я устала бояться и взломала дверь. Вышла на улицу, а там вертолёт сбитый лежит, лётчик раненый умирает, совсем один, и чудовище в небе глумится. И я поняла, что если лётчика не спасу, он умрёт, — Райна вздохнула. — Я этого парня в убежище спрятала, вылечить пыталась. Вот так нас стало двое. Хоть и страшно было, но зато не в одиночестве. А когда его раны чуть зажили, и он окреп и набрался сил, мы выдвинулись домой. То есть, он домой, в Ковчег, а я… а мне он по блату документы сделал, легенду придумал о том, кто я такая. За то, что я ему помогла. Так и живу здесь условно легально. Господин Канцлер, — она виновато смотрела на него, — правда в том, что правды я не знаю и, наверное, не узнаю больше. А Райна я только потому, что это первое имя, которое мне в голову пришло. Я сама себя так назвала. — Мисс Рейн, — он аккуратно убрал с её лица выбившуюся прядь белоснежных волос, — правда в том, что вы, не зная и не помня себя, всё равно же чем-то руководствовались. Пренебрегли собственной безопасностью, рисковали своей жизнью, чтобы спасти человека, не бросили его умирать. Более того, оказавшись в городе, устроились на работу, трудились на благо общества. Это о многом говорит. А ещё вы доверились мне, и, поверьте, я это очень ценю. — Доверилась, потому что это взаимно, — тихо сказала Райна. — Знаете, какая моя главная уязвимость? Одиночество. Вокруг меня всегда так много людей, с которыми можно провести время, но если я бы начала говорить с ними о том, о чём говорю с вами, они бы не поняли. Более того, и не захотели бы понять. Всем от меня что-то надо, у каждого свой корыстный интерес, как будто я какая мышь подопытная лабораторная. А с вами я себя человеком чувствую. И даже начинаю осознавать, что значит чувствовать себя женщиной, а то мне такое только снится… Канцлер вспомнил, как наблюдал за ней в палате, когда она спала. Интересно, что же с ней такого делал во сне этот Октавиан, из-за чего она так беспокойно ворочалась и часто дышала, ещё и умоляла о чём-то… Ещё и так громко. Всё-таки хорошо, что это повезло услышать именно ему, а не Марии Шу. Незачем доктору при чужих страстях присутствовать, доктор девушка впечатлительная. И неважно, что это всего лишь сон. Всего лишь, зато какой. А в том, что первая часть сна была очевидно эротического содержания, сомнений не было. На такую мелодику в голосе способна только женщина, испытывающая определённую степень возбуждения. — Мисс Рейн, вам никто не говорил, что вы разговариваете во сне? — Нет, никто не жаловался вроде, а что? Так, подождите, — не поняла Райна, — то есть, вы сейчас утверждаете, что такое было в ту ночь? И вы только сейчас поставили меня в известность? — Прошу меня простить. Я и сам вот только сейчас вспомнил. — Ох, как неудобно-то, — девушка поджала губы, — я ж теперь спать не смогу… Я тогда хоть ничего такого не наговорила? — Да ничего критичного. Мисс Рейн, позвольте спросить. Кто такой Октавиан? — Ну, — она смутилась, — это у меня с ним во сне любовь была. Большая и взаимная. А потом нас что-то разлучило, и от этого стало очень больно. Канцлер помнил, как она сдавленно горько плакала перед тем, как проснулась. — Разве это имеет какое-то значение? — Райна склонила голову. — Мне кажется несколько неприемлемым, что я обсуждаю другого мужчину в положительном контексте в вашем присутствии. Как-то невежливо это, что ли, по отношению к вам. — Всё имеет значение, вы ведь сами сказали, что я слишком на него похож, хотя даже не видели моего лица. Так что продолжайте. — Вы правы, не видела, к сожалению. Но если бы ваша маска не повторяла очертания вашего лица, было ли бы вам удобно носить её на постоянной основе, господин Канцлер? Вот поэтому и могу судить о вашем с ним сходстве. И по глазам, и по голосу. И по энергетике. Признаться, было очень неожиданно увидеть вас в ту ночь. Как будто сон продолжился, просто в другой локации. Может, поэтому я была с вами так откровенна, не поверила, что проснулась, во сне-то что угодно можно говорить без последствий… Нет, она определённо и в полной мере заслужила его доверия. Такая искренняя, но в то же время ни на секунду не забывающая беспокоиться и о его чувствах и границах. Мягкая, ненавязчивая, не настаивающая. Учтивая и обходительная до невозможности, несмотря на дрожь в руках и расширенные зрачки, вытесняющие цвет её глаз. Ей ничего от него не надо, она просто сидит рядом с ним, подобно кошке, греющейся у камина. Женщина, которую он любил всю свою сознательную и бессознательную жизнь и которую знал больше тысячи лет. Женщина, которую он потерял 235 лет назад и с тех пор видел только во снах, теперь сидела рядом с ним, желая вновь разделить его одинокую участь. Живая. Осязаемая. Настоящая. Рядом с которой можно вспомнить, что он не только глава Ковчега, но и мужчина. Последний рубеж его сомнения был преодолён. И будь что будет. — Закройте глаза, мисс Рейн. Откроете, когда я скажу. Девушка послушно опустила веки. Канцлер удостоверился, что она не подглядывает. Нет, сидит смирно. Хватит заставлять её ждать. Хватит заставлять себя ждать. Такое долгожданное освобождение от самого себя, которое обычно происходит в те редкие часы, когда он остаётся один. — Дайте мне руки. Он не просто отдаёт ей холодную безжизненную маску; он вверяет ей самое сокровенное, что у него есть. Пусть будет одной из немногих, кто знает главу Ковчега в лицо. Его конфиденциальность, его безопасность, его жизнь теперь находились в её руках. — Господин Канцлер, — Райна изменилась в лице, осознав, что произошло, — только не говорите мне, что вы… — Можете открыть глаза. Ничего не бывает без последствий, мисс Рейн. Пути назад больше нет. *** Они смотрели друг на друга так, как будто стремились вспомнить всё, что было и чего не было. Фрагменты снов, обрывки дневных видений, воспоминания, случайные и запланированные встречи, скромные и не очень мысли и чувства. Всё складывалось воедино, как и должно было быть на самом деле. — Господин Канцлер, — смущённая Райна не сводила с него глаз, — признаюсь, была не права. Я думала, что вы на него похожи, а тут выясняется, что вы — это он и есть. — А я всё думал, отчего вы так долго молчите… — А я просто так долго вами любуюсь, — она завороженно переводила взгляд то на его глаза, то на его губы. — Простите. Я могу узнать, как вас зовут? Канцлер достал из кармана своего кителя жетон с личным номером и протянул ей. — Октавиан Кейвар, — прочитала девушка. — Нет, я точно сплю, — она положила жетон обратно в его карман. — Вас в моих снах так же звали. Почему вы на самом деле решили меня навестить? — Честность подразумевает взаимность, мисс Рейн, — Канцлер осознавал, что имеет дело с человеком с амнезией, и открытая правда может скорее навредить, нежели принести пользу. — Не так давно мне приснился крайне тревожный сон с вашим участием. По пробуждении я сделал выводы, что испытываю потребность поговорить с той, кого это касается напрямую. Даже если вы посчитаете меня сумасшедшим. — Не посчитаю, — Райне плохо удавалось скрывать волнение. — Может, потому, что я хотела, чтобы вы пришли. Хотела вас увидеть, поговорить с вами, но не знала, как. — Я и подумал, что мне проще будет к вам прийти, чем вам ко мне. С ней было удивительно легко. Какая-то ментальная связь, когда не надо ничего долго объяснять, всё понятно и без слов, на подсознательном уровне. И предсказуемо, и вместе с тем волнующе. Она хотела, чтобы он пришёл. — Так, значит, вы видели меня во сне? — осторожно уточнила Рейн. — Что в нём было такого, что вызвало у вас тревогу? Канцлер пересказал ей сюжет сна, временные рамки которого сложно было детерминировать. Если это будущее, то его можно попробовать предотвратить. А если всё-таки прошлое, то его не изменить, не переписать с чистого листа. И спросить-то не у кого, что на самом деле произошло с Райной Рейн 235 лет назад. Единственная тому свидетельница сидела перед ним и пребывала в чистейшем неведении. Но сон будто подсказывал — ничего хорошего с ней тогда не произошло. Вряд ли она, несмотря на всё своё отчаяние, могла довести саму себя до такого состояния. Не иначе как кто-то поспособствовал. — Вы были в нём на грани жизни и смерти, раненая и сломленная, — заключил он. — Не такая, как в других моих снах. — В других? — она, казалось, перестала дышать. — И давно с вами такое началось? — Ещё до того, как я узнал о вашем существовании, мисс Рейн. Вроде как и не солгал, и правды не сказал. По сути, облик-то её один и тот же, просто обстоятельства так сложились, что пришлось знакомиться заново. На счастье Канцлера, знакомство оказалось обоюдно желанным, в противном случае он бы не решился на столь активное взаимодействие. — Получается, вы тоже испытали déja-vu, когда меня увидели? И déja-vu, и déja-entendu, и даже déja-baisée. Правда, очень давно. — Можно и так сказать. — И что я обычно делала… в ваших снах? Канцлер даже не знал, как ей и ответить. Много чего она делала в его снах. И порой так реалистично, что по пробуждении каждый раз чувствовалось болезненное напряжение и неудовлетворённость. — Примерно то же, что и я в ваших, — он отвёл взгляд. Ему хотелось коснуться её снова, но он боялся, что она исчезнет как мираж, рассеется как иллюзия, развеется как прах по ветру. Уже успел пожалеть о том, что сказал. Райна и без того беспокойнее некуда, а тут ещё эта его откровенная провокация. — Вы меня смущаете, — после недолгого молчания произнесла она. — Но мне это даже нравится. Даже если вы посчитаете меня сумасшедшей. — Не посчитаю, — искренне сказал Канцлер. — Неужели вы совсем меня не боитесь? — А должна? — робко улыбнулась Рейн. — Вы мне ничего такого не сделали, чтобы я вас боялась. Мне хорошо с вами. — Вот как, — он развернулся к ней. — Из-за чего дрожите тогда? Она не ответила. Приблизилась ещё теснее и опустила голову на его плечо. Что ж он, в самом деле, спрашивает. Видно же, что вся извелась, не знает, как подступиться. Разве что не заявляет в открытую, что он строптивый идиот. Где же его хвалёная решимость, когда дело касается Райны Рейн? Волосы её — белые как снег, на ощупь как шёлк. С виду, издалека, стройная гармоничная фигура, но если провести рукой по спине, чувствуется худоба, об этом свидетельствует каждый позвонок. Руки её нежны, но этими руками она каждый раз цепляется за жизнь и, если в том будет необходимость, непременно задушит того, кто посягнёт на то, что ей дорого. И обнимает его в ответ. Так, словно больше не отпустит. Сама себе чужая, но такая родная ему. Губы её мягкие. Райна замирает, но спустя пару мгновений отвечает на поцелуй, поначалу предупредительно. Но лишь только осознав происходящее, становится требовательнее, позволяя этот поцелуй углубить. Ей неудобно в полуразвороте. Ей надо ближе. Ей всегда мало. Видит бог, Канцлер бы не осмелился, если бы она не решилась. Если провидению так было нужно, чтобы сбывались их сны, то грех жаловаться на судьбу. Тело её лёгкое, податливое, но вместе с тем ощутимое, весомое. Мужчина сам не заметил, как усадил Райну к себе на колени, пока целовал. Глаза её светло-голубые. Она смотрит не столько на него, сколько ему в душу. Хмурится, будто нарочно долго ёрзая и устраиваясь поудобнее, зная, что без последствий ничего не бывает. Канцлер убрал её длинные волосы назад, обнажая шею и выступающие ключицы. Хрупкая, беззащитная, уязвимая. Пусть хоть с ним почувствует себя такой. Первый алый след, появившийся на бледной коже, побудил Райну издать тихий прерывистый стон и инстинктивно сжать бёдра. Так его надолго не хватит. Стыдно — даже разрешения у неё не спросил, можно ли. На той, которой что облака созерцать, что в зеркало глядеться, всё одно, так заметно будет. Второй алый след. Второй сдавленный стон, сорвавшийся с влажных губ. — Меня никто не услышит? — девушка отстранилась, вся взволнованная. — Только я, — заверил он, перехватив её расфокусированный взгляд. — Вы так спрашиваете, будто желаете продолжить. — А вы хотите оставить всё как есть? — застенчиво возразила она. — Не хочу. Просто должен был спросить. Риторический вопрос, учитывая, какие дорогие кружевные чулки облегали её кожу, и как долго, наверное, она всё это надевала, зная, что захочет впоследствии снять. Пришло время снова сменить дислокацию. Места становилось критически мало.