Улита

      Авдей проснулся оттого, что на него смотрел тяжёлый, влажный взгляд Улиты. Она стояла в дверях, босая, в его старой рубашке, которая едва прикрывала бёдра, словно белая хоругвь, сброшенная с алтаря. Глаза её были двумя чёрными солнцами, пожиравшими всякий свет, оставляя после себя лишь священную тьму. В такие мгновения она переставала быть женщиной и становилась сосудом, в котором бурлила густая, ядовитая, почти божественная мания — та самая, что заставляла его плоть напрягаться ещё до того, как разум полностью вернулся из сна.       Он не шевельнулся. Пусть смотрит. Пусть проникает в него своим безумием, как нож проникает в рану, чтобы сделать её священной. Авдей любил этот миг предчувствия: когда её болезнь только просыпалась, а тело уже дрожало в предвкушении полёта, словно ангел, готовый сорваться с небес прямо в бездну.       Улита вошла медленно, ступая по паркету, как по тонкому льду, готовому проломиться в ад. Кровать прогнулась под её весом. Она легла рядом, прижалась лицом к его груди, и он ощутил, как её сердце колотится часто и неровно, словно птица, бьющаяся в клетке из собственных рёбер.       — Авдей, — прошептала она хрипло, почти молитвенно, — сегодня я снова могу летать. Хочешь посмотреть, как я горю?       Он провёл ладонью по её спине, чувствуя под пальцами горячие позвонки, будто чётки святой, готовой к самосожжению. Кожа была влажной. В комнате стоял тяжёлый, сладковатый запах — смесь пота, дешёвых духов и чего-то глубоко животного, почти звериного, от чего у него кружилась голова.       — Хочу, — ответил он тихо.       Она поднялась над ним, оседлала бёдра. Рубашка задралась, открывая бледные, дрожащие бёдра. Улита двигалась резко, жадно, словно боялась, что волна вот-вот отступит и оставит её голой на холодном берегу реальности. Её ногти впивались в его плечи, оставляя красные следы, похожие на стигматы. Авдей смотрел в её пустые, сияющие глаза и чувствовал, как желание поднимается в нём тяжёлой, священной волной — питаемой её безумием, как огонь питается ладаном.       — Сильнее, — выдохнула она. — Разорви меня. Сделай меня святой.       Он вошёл в неё глубоко, почти жестоко. Она закричала — не от боли, а от восторга, от того, что мир вокруг снова стал ярким, электрическим, пропитанным божественным безумием. Её тело выгибалось, дрожало, словно в припадке священного экстаза. Авдей держал её за бёдра, впиваясь пальцами в плоть, и думал: вот она, его Улита. Его улитка, высунувшая нежные, дрожащие рожки из раковины безумия.       Их жизнь текла в этой маленькой квартире на окраине, где стены пропитались запахом её сигарет, его молчаливого обожания и чего-то тяжёлого, почти гнилостного, как аромат цветов на могиле. Авдей работал чертёжником, рисовал прямые, мёртвые линии домов, которые никогда не будут построены так, как он хотел. Но настоящая архитектура, полная изломов и провалов, происходила здесь — в изгибах её тела, в хаосе её настроений, в тех моментах, когда она становилась для него одновременно Богоматерью и блудницей.       Когда мания накрывала Улиту, она превращалась в богиню. Она танцевала по комнате голая, под музыку, которую слышала только она, — дикую, сладострастную, почти церковную. Её смех разрезал ночь, как нож по шёлку алтаря. Она могла исчезнуть на двое суток и вернуться с пакетами дорогих вещей, купленных в кредит, с горящими глазами и планами, от которых у обычных людей захватывало дух.       — Мы уедем в Италию, — говорила она, сидя на подоконнике с сигаретой, закинув ногу на ногу. — Я буду петь в маленьких кафе, а ты будешь рисовать меня обнажённой на фоне развалин. Мы станем легендами, Авдей. Святыми и проклятыми одновременно.       Авдей молчал, глядя на неё. Он знал, что через неделю она может рухнуть в такую чёрную яму, что не встанет с кровати по три дня. Но именно это и притягивало его сильнее всего: её падения были такими же прекрасными, такими же священными, как взлёты. В них было что-то от настоящей святости — той, что рождается из боли и разрушения.       Однажды ночью она стояла у окна, глядя на огни города, словно на далёкий, недостижимый рай.       — Авдей, а если я сейчас прыгну? — спросила она спокойно, почти ласково.       — Не прыгнешь.       — А вдруг? Представь, как я лечу. Красиво, правда?       Он подошёл сзади, обнял её за талию, прижал к себе. Его член упёрся в её ягодицы.       — Тогда я прыгну следом, — сказал он и вошёл в неё, стоя у окна.       Она застонала, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Внизу проезжали машины. Где-то далеко выла сирена. А здесь, в их комнате, расцветал самый ядовитый и прекрасный цветок — цветок, который питается безумием и похотью.       Потом началось лечение. Врачи, таблетки, строгий режим, тихие разговоры в кабинете с белыми стенами. Сначала Улита сопротивлялась яростно, почти красиво.       — Я не хочу быть мёртвой! — кричала она, швыряя пузырьки об стену. — Ты хочешь, чтобы я стала пустой, как все эти серые люди?       Но Авдей уговаривал её. Гладил по волосам, целовал старые шрамы на запястьях, шептал, что хочет видеть её счастливой. Он искренне верил в это — по крайней мере, днём. По ночам же, когда она засыпала спокойно, без дрожи, он лежал рядом и чувствовал внутри себя странную, тёмную пустоту. Что-то важное уходило. Что-то, без чего он не мог дышать.       Месяц за месяцем она менялась. Глаза потухли, потеряли тот священный блеск. Движения стали ровными, предсказуемыми, почти механическими. Она начала готовить ужин, спрашивать, как прошёл его день, улыбаться той мягкой, взрослой улыбкой, от которой у него сжималось сердце. В постели она стала нежной, спокойной, почти заботливой. Почти нормальной.       Авдей чувствовал, как внутри него что-то медленно умирает. Желание уходило, словно вода из треснувшего кувшина. Он смотрел на неё, сидящую на кухне с чашкой чая, и не испытывал ничего, кроме лёгкой, почти братской нежности. Его плоть оставалась равнодушной даже когда она ласкала его своими мягкими, уже не дрожащими руками.       Однажды вечером она спросила прямо, глядя ему в глаза:       — Что с нами происходит, Авдей?       Он долго молчал, глядя в пол.       — Ты стала... другой.       — Нормальной? — она горько усмехнулась, и в этой усмешке на мгновение мелькнула прежняя Улита. — Ты любил меня больной. Сумасшедшей. Признайся.       Авдей поднял взгляд. В нём была сложная, мучительная смесь вины, нежности и голода.       — Да. Я любил тебя именно такой. Когда ты горела. Когда ты падала. Когда ты была... живой.       Улита кивнула. В её глазах мелькнула та самая пустота, но теперь это была пустота понимания — холодная, взрослая, безжалостная.       — Тогда уходи.       Он ушёл. Жил в съёмной комнате, работал, встречался с женщинами, которые были здоровы, предсказуемы и невыносимо скучны. По ночам ему снилась прежняя Улита — дрожащая, с пустыми глазами, кричащая от восторга и ужаса одновременно. Он просыпался твёрдым, злым, одиноким и ненавидел себя за эту слабость.       Слухи дошли до него через общих знакомых. Улита сорвалась. Перестала принимать таблетки. Три дня не спала, говорила без умолку, потом рухнула в такую тяжёлую, чёрную депрессию, что соседи вызвали скорую. Она лежала в больнице, привязанная к кровати мягкими ремнями, и шептала его имя, как молитву.       Авдей пришёл. Она лежала бледная, осунувшаяся, с глубокими кругами под глазами. Когда он вошёл, она медленно повернула голову. В её взгляде снова загорелся тот самый огонь — дикий, больной, прекрасный.       — Вернулся, — прошептала она.       Её голос был слабым, но в нём уже звучала прежняя Улита.       — Да.       — Потому что я снова сломалась? Потому что без этого ты не можешь меня любить?       Он сел рядом, взял её руку. Провёл пальцем по тонким белым шрамам, словно читая священный текст.       — Я не знаю, как любить тебя иначе, — сказал он тихо, и в этих словах была вся его сложная, противоречивая правда: и нежность, и эгоизм, и почти религиозное преклонение перед её болезнью.       Он наклонился и поцеловал её в сухие, потрескавшиеся губы. Она ответила жадно, почти отчаянно. В этом поцелуе было всё — её безумие, его голод, их общая проклятая и священная любовь.       Теперь они снова вместе. Улита вышла из больницы ещё более хрупкой, словно стеклянная статуэтка, которую уже дважды разбивали и кое-как склеили. Иногда она часами сидела у окна, глядя в одну точку, и в эти минуты Авдей чувствовал странное, почти болезненное облегчение. Иногда она говорила без остановки, строя грандиозные планы, которые никогда не осуществятся, и тогда он снова возбуждался от одного её голоса.       Авдей ухаживал за ней. Кормил, когда она отказывалась есть. Вытирал слёзы. Ночью прижимал к себе и ждал — ждал, когда она начнёт дрожать, когда её глаза снова станут огромными и пустыми, когда она прижмётся к нему всем телом и прошепчет хрипло:       — Авдей... сегодня я могу всё.       И он входил в неё, чувствуя, как в её теле снова бьётся тот самый электрический, священный ток, который питал его желание. Её стоны были похожи на молитвы падшего ангела. Её ногти оставляли следы на его спине, словно печати. А он смотрел в её измождённое, прекрасное, безумное лицо и чувствовал себя почти святым — тем, кто причащается тёмных, запретных даров.       Однажды ночью, после особенно долгого и яростного соития, она лежала на его груди, тяжело дыша.       — Ты бросишь меня, если я когда-нибудь выздоровею по-настоящему?       Авдей долго молчал. Его рука гладила её спутанные волосы.       — Я не знаю, — ответил он честно. — Я пытаюсь любить тебя всю. Но... когда ты здоровая, я чувствую себя пустым. Словно меня самого нет.       Она подняла голову. В её глазах была та самая пустота, которую он так любил — глубокая, священная, бездонная.       — Тогда не давай мне выздоравливать. Никогда.       Он поцеловал её в лоб.       — Не дам.       Так они и жили. В тесной квартире, где каждый день мог стать последним. Улита расцветала в безумии и увядала в здоровье. Авдей следил за ней, как садовник за редким ядовитым растением — поливал своей заботой, своей похотью, своей тёмной любовью.       Иногда по ночам она просыпалась в холодном поту.       — Авдей, мне страшно. Я чувствую, как внутри что-то ломается.       — Хорошо, — отвечал он, прижимая её к себе. — Ломайся. Я здесь.       И входил в неё медленно, почти благоговейно. Её тело отвечало дрожью. Её глаза становились пустыми и прекрасными. А он чувствовал себя тем, кто причащается святых даров — тёмных, запретных, но единственно настоящих.       За окном шёл дождь. В комнате пахло их телами, сигаретами и чем-то сладковатым, почти гнилостным — запахом любви, которая питается разрушением.       И в этом разрушении они оба были по-настоящему живы.