Три недели — и в новую жизнь.

В школьном туалете пахло хлоркой, сыростью и дешёвыми сигаретами. Ремонт здесь не делали, кажется, со дня основания школы — лет двадцать точно. Краска на стенах облупилась, местами виднелась плитка, которую кто-то когда-то пытался приклеить, но бросил на полпути. Окно было приоткрыто — узкая щель, в которую с трудом пролезала рука, но дым тянуло хорошо. Ромка сидел на подоконнике, привалившись спиной к холодному стеклу и курил «Приму». Дешёвые сигареты без фильтра, крепкие, горькие — других денег не было. Мать опять всё пропила, и Ромка уже вторую неделю таскал мелочь из карманов куртки, надеясь наскрести хоть на пачку. Бяша стоял у соседнего окна, лениво стряхивая пепел прямо в раковину. Высокий, худой, с вечно прищуренными глазами и ухмылкой, которая не сходила с лица даже во сне. Из всей троицы он был самым спокойным — редко лез в драки, предпочитая наблюдать и делать ставки. Сёма же, наоборот, не мог стоять на месте. Коренастый, плотный, с короткой стрижкой и кулаками-кувалдами, он расхаживал по кафельному полу туалета, пиная невидимые препятствия. Он был зол. Всегда. Это было его обычное состояние. — Ну и чё он к тебе привязался? — басил Сёма, выдыхая дым в потолок. — Снежинки, блядь, вырезать! Ты видел? Пацан, ты в натуре будешь выглядеть как лох, если согласишься на такое! Ромка промолчал. Он смотрел в стену, невидящим взглядом следя за тем, как ползёт по кафелю маленький паучок. — Я серьёзно, — продолжал Сёма, распаляясь. — Этот Борисыч вообще берега попутал. Училка хренова. Пришёл, понимаешь, очкарик, строит из себя самого умного. «Вырезай», «помогай». А сам чё? Сам сидит, в окно смотрит, дрочит небось на свои книжки. Я такого конченого ещё не видел никогда! Игорь хмыкнул, но ничего не сказал. Ему было всё равно — снежинки там или нет, он просто курил и ждал звонка. — Ему вообще в нашей школе не место, — разошёлся Сёма. Голос его становился всё громче, разносясь эхом по пустому туалету. — Понаберут по объявлению всяких… Пидор гнойный. Только и знает, что свои очки протирать да стихи читать. Учить нас вздумал? Да он сам жизни не нюхал. Сидит в своей учительской, чаи гоняет, а потом выходит и командует! Да пошёл он нахуй, этот… — Сёма. Голос Ромки прозвучал тихо, но так, что Бяша сразу перестал ухмыляться и поднял брови. Сёма замер на полуслове, развернулся. — Чё? Ромка поднял на него глаза. Взгляд был тяжёлый, без обычной ленцы. Таким взглядом смотрят, когда внутри всё кипит, но наружу выходит только лёд. — Закрой пасть, — сказал Ромка спокойно, но так, что у Сёмы даже сигарета чуть не выпала. — В смысле? — Сёма не понял. — Ты чё, за него топить собрался? За этого… — Я сказал, закрой пасть, — повторил Ромка громче. Он спрыгнул с подоконника и сделал шаг в сторону Сёмы. Тот, несмотря на свою мощь, почему-то попятился. — Ты ничего не знаешь про него. Так что стой и кури молча, понял? Сёма открыл рот, закрыл, снова открыл. Бяша за его спиной присвистнул тихонько — такого он не ожидал. Ромка никогда не заступался за учителей. Ромка вообще ни за кого не заступался, если это не члены его банды. А тут — на тебе. — Ладно, — буркнул Сёма, отводя взгляд. — Спокойно… Я ничего такого… Бабурин отошёл к другому окну, демонстративно закурил новую сигарету и уставился в щель, делая вид, что его это не касается. Ромка вернулся на подоконник. Сел, обхватил колени руками, уставился в пол. В груди было погано. Так погано, что хоть вой. Он вспомнил, как уходил из кабинета. Вальяжно, с наглой ухмылкой, как будто ему всё похуй. Как бросил это «бабская хрень». Как даже не обернулся, когда Антон крикнул вдогонку. Крикнул — и Ромка сделал вид, что не слышит. А на самом деле слышал. Каждое слово. Каждую интонацию. И голос этот — усталый, почти отчаянный — до сих пор звучал в голове. «Вернись обратно, Пятифанов!». Ромка зажмурился на секунду, сжал зубы. Херово. Всё херово. Антон же не виноват, что мать бухает и трахается с кем попало. Не виноват, что Ромке дома не выжить. Он вообще ни в чём не виноват. Просто хотел, чтобы он помог. По-человечески. А Ромка… Ромка опять включил режим «похуй». Опять сделал больно тому, кто не заслужил. Он вспомнил, как Антон смотрел на него  утром. Как спросил про ранний приход — и не настаивал, не лез в душу, просто оставил в покое. Дал ножницы. Дал возможность побыть рядом. А Ромка взял и плюнул в эту возможность. — Сука, — выдохнул он тихо, почти беззвучно. Игорь покосился на него, но ничего не спросил. Он вообще редко задавал вопросы — слишком умный для этого. А Сёма стоял у окна, обиженно сопел и курил, и думал, видимо, о чём-то своём, недалёком. Туалет наполнился тишиной, прерываемой только шипением сигарет и далёкими звуками школьной жизни — где-то хлопнула дверь, кто-то засмеялся, а они стояли и курили, и каждый думал о своём. Ромка думал об Антоне. О том, что теперь тот, наверное, считает его последним мудаком. О том, что исправить уже ничего нельзя — слова сказаны, дверь закрыта. О том, что, когда он уходил из дома на рассвете, ему казалось, что в школе будет легче. Что Антон — как тот самый свет в окне — согреет и спасёт. А он сам этот свет и задул. — Может на урок всё-таки пойдем, на? А то «белоснежка» наш заклюёт нас потом. — спросил Бяша, затаптывая бычок ногой. Бабурин уже стоял у двери, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Ему явно не терпелось вырваться из душного прокуренного помещения на волю, в коридор. — Пошли, — сказал Ромка глухо и спрыгнул с подоконника. Он докурил до фильтра, обжёг пальцы, выкинул окурок в окно и направился к выходу. Бяша и Сёма двинулись за ним молча — никто не хотел больше говорить после того, что случилось. Каждый думал о своём. Дверь туалета открылась, выпуская их в тихий школьный коридор. Здесь было светло, пахло побелкой и чуть-чуть — столовской кашей. И тут прямо перед ними, как Соник из игры, выскочил пацан. Он летел по коридору так, будто за ним гналась стая собак — растрёпанный, запыхавшийся, с развязавшимся шнурком на левом ботинке. Блондин. Светлые, почти белые волосы торчат в разные стороны. На носу — квадратные очки, почти такие же, как у Антона, только чуть великоватые для его худого лица. Одет в чёрную вязаную жилетку поверх белой рубашки и чёрные брюки. Весь такой аккуратненький, чистенький, прилизанный — ну вылитый ботаник из старых советских фильмов. Он пронёсся мимо них, даже не заметив, чуть не зацепив Ромку плечом, и просто помчал дальше по коридору, только каблуки застучали по линолеуму. Ромка замер. Сердце пропустило удар. На секунду показалось, что это Антон. Тот же рост, те же очки, те же светлые волосы, та же манера двигаться — слегка неуклюже, но быстро. Но нет. Меньше. Гораздо меньше. И не такой красивый. Не такой красивый, как Антон. Ромка поймал себя на этой мысли и сам удивился. С каких это пор он оценивает, красивый мужик или нет? Да ещё и учитель? Да ещё и так, что сердце ёкает? Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и уже шагнул в сторону лестницы, чтобы уйти, как вдруг услышал сбоку противный, режущий слух свист. Он обернулся. Сёма стоял, широко расставив ноги, руки в карманах широких штанов, и смотрел в ту сторону, куда бежал блондин. Губы его были сложены трубочкой — он свистел. Мерзко, нагло, по-хозяйски. — Эй, заяц! — крикнул Сёма своим корявым, прокуренным голосом. — Куда попрыгал, а?! Стоять, я сказал!