Один из нас // One of us

Показатель на запястье неумолимо падал. 28%. Цифры горели мертвенно-зеленым — этим отвратительным, больничным светом, от которого у Нила всегда начинала болеть голова. Ещё в детстве, когда его держали в лабораторных боксах, такие же цифры бежали по мониторам: пульс, давление, уровень кортизола. Тогда он был подопытным. Сейчас — добычей. Ничего не изменилось. Он ненавидел эти проценты сейчас так, как еще минуту назад не ненавидел ничего на свете. Даже отца. Особенно отца. Этого запаса хватило бы на час — если бы он сидел на месте, сложив руки, и дышал, как монах на медитации. Но Нил бежал. Значит, реальность выглядела иначе: пятнадцать, может быть, двадцать минут. Если повезёт. Если не споткнётся. Если они не отрежут путь. Капсула ждала в гараже. Гараж — тремя пролетами ниже. Сквозь гул в ушах — тот самый, предобморочный, когда кровь слишком быстро отливает от головы — пробивалась одна-единственная мысль, рубленая, как приказ: успеть. Не думать. Не бояться. Просто бежать. Дыхание вырывалось из груди не просто звуком — хриплым, рваным, почти звериным стоном. Каждый вдох отдавался в легких огнем, словно внутрь лили расплавленный свинец. Воздух в баллоне был сухим, химическим, без привычной земной влажности — он резал горло, и Нил чувствовал привкус крови на языке. Он бежал, прыгал через опрокинутые стойки, уворачивался от тянущихся рук. Заражённые не собирались отпускать его просто так. Их было трое за спиной — может, четверо. Он не оборачивался. Слишком много, чтобы считать. Слишком близко, чтобы надеяться. Он слышал их дыхание — влажное, булькающее, с присвистом. У одного из них, того, что справа, был сломан нос — Нил слышал, как воздух проходит через перегородку с противным свистом. Мелочь. Бесполезная деталь. Но мозг цеплялся за эти мелочи, чтобы не захлебнуться в панике. Коридор тянулся бесконечно: длинный, стерильно-белый, вывернутый наизнанку лабораторный сон. Лампы дневного света мигали — половина перегорела, остальные бились в конвульсиях, превращая пространство в фильм ужасов с рваным монтажом. Свет, тьма, свет, тьма. Тени прыгали по стенам, множились, и Нил уже не мог отличить настоящих заражённых от собственной тени. Но пол... Пол давно забыл, что такое стерильность. Его заливало чем-то темным, густым, скользким — словно здесь прошла бойня. Или не прошла, а всё ещё продолжалась. Нил не хотел знать, что это за жидкость. Не хотел думать о том, сколько литров крови нужно, чтобы затопить коридор длиной в сотню метров. Не сейчас. Потом. Если будет потом. Нога в тяжелом ботинке то и дело ехала вперёд, теряя сцепление, и Нил каждый раз на доли секунды превращался в неуклюжего марионетку — падал на одно колено, обдирал ладони через перчатки, ловил равновесие и снова бежал. И вместе с каждым падением терял проценты воздуха. Щелк. Манометр мигнул: 24%. Четыре процента. За пару минут. Слишком быстро. Слишком. Нил не сбавлял шага — наоборот, выжал из горящих мышц невозможное. Адреналин — лучший допинг. Он делает тебя быстрее, сильнее, тупее. Ты перестаёшь чувствовать боль, перестаёшь сомневаться. Ты становишься машиной для бега. И это хорошо. Потому что если бы Нил сейчас почувствовал всё, что творится с его телом — разрывающиеся лёгкие, сведённые судорогой икры, стёртые в кровь пятки, — он бы просто лёг и умер. Коридоры лаборатории слились в одно размытое пятно: серое, холодное, воняющее кровью, озоном и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным. Формалин? Или это разлагается плоть? Нил не знал. Не хотел знать. Весь скафандр внутри промок от пота. Ткань прилипла к спине, к груди, к ногам. Каждый шаг оставлял на некогда белом полу влажный, липкий след — пот смешивался с кровью, и получалось что-то розовое, похожее на разбавленный сироп. За левым поворотом его ждал тупик. Нил понял это за долю секунды до того, как его ноги сами вкопались в линолеум. Мозг обработал информацию раньше, чем глаза: ширина коридора изменилась, свет стал темнее, исчезли разветвления. Стена. Кирпичная, глухая, без намека на дверь, без вентиляционной шахты, без люка. Абсолютный, беспощадный ноль. Нил замер. Сердце ухнуло вниз, в желудок. А сзади, совсем близко — всего в десяти метрах — топот заражённого. Тяжелый, неровный, с влажным причмокиванием. Тот самый, со сломанным носом. Он приближался. Не бежал — шёл. Значит, был умнее остальных. Или голоднее. Или просто знал, что жертва никуда не денется. Нил развернулся резко, на сто восемьдесят градусов. Подошвы взвизгнули, оставляя черные полосы на красном. В голове щёлкнуло: не тупик. Засада. Ты сам забежал в мышеловку, идиот. Заражённый приближался. Он был в трёх метрах, когда Нил принял решение. — Давай, тварь. Тормози. Он рванул обратно — прямо навстречу. Заражённый, чьи глаза закатились от голода так, что остались только белки, не успел затормозить. Он вообще не ожидал, что жертва побежит на него. В его помутнённом сознании была только одна команда: догнать. Схватить. Сожрать. С глухим, сочным хрустом он влетел грудью в стену — ту самую, кирпичную, — и его голова дернулась под неестественным углом. Позвонки хрустнули, как сухие ветки. Тело ещё секунду стояло, не понимая, что уже умерло, а потом осело на пол, дёргаясь в последних конвульсиях. Нил не обернулся. Он бежал дальше, перешагивая через тело, которое еще дышало — агонизирующее, с открытым ртом и вывалившимся языком, — но уже не двигалось. Он бежал и чувствовал, как что-то горячее и солёное заливает глаза. Пот. Или слёзы. Какая разница. Нил врезался плечом в угол на повороте — так, что хрустнуло что-то внутри, — взвыл от боли, перепрыгнул через опрокинутый аппарат — громоздкую железяку, похожую на МРТ, но с острыми краями и торчащими проводами, — и вылетел, наконец, к лестнице. Манометр мигнул: 20%. Ступени уходили вниз, в темноту. Узкие, металлические, покрытые чем-то липким и тошнотворно блестящим. Перила — только с одной стороны. Второй край обрывался в пустоту шахты, где на глубине четырёх этажей что-то шевелилось и чавкало. Одно неверное движение — и он полетит кубарем. Сломает рёбра, позвоночник, а то и шею. И никто не услышит его крика. Здесь, в этом забытом богами коридоре, где стены помнят только крики. Сегодня удача была на его стороне. Или, может, это просто опыт. Тысячи часов бега по ржавым конструкциям в отцовском «тренировочном комплексе», который на самом деле был просто подземельем с ловушками. Отец говорил: «Если научишься бегать по моим этажам, сможешь сбежать от кого угодно». Нил научился. Сбежал. От отца — да. От того, что отец сделал с ним — никогда. Внутри шлема стало невыносимо душно. Пот заливал глаза — жгучий, соленый, он мешал смотреть, превращал мир в размытый акварельный кошмар. Фильтры забились. Нил знал, что их надо менять каждые два часа активного использования, но где сейчас взять новые? Он выдохнул, открыл рот, чтобы глотнуть воздуха, — и тут же мысленно выругался матом. Экономить. Надо экономить, идиот. Но лёгкие горели, а голова была пустой, как пересохший колодец в пустыне. Он боялся думать. Мысль — это роскошь. Если сейчас начнёт соображать, рефлексировать, планировать — споткнётся о собственную ногу, и всё закончится здесь, на грязной лестнице, в двух шагах от выхода. Тело двигалось само. Ноги несли его вниз, перескакивая через три ступени, руки хватались за перила — скользкие, покрытые той же липкой дрянью, — когда подошва соскальзывала с очередного кровавого пятна. Пальцы скользили по металлу, и Нил каждый раз на мгновение терял опору, и каждый раз сердце пропускало удар. Сзади, сверху, послышался новый звук. Не топот. Не рычание. Кто-то плакал. Тонко, по-детски, всхлипывая и причитая на незнакомом языке. Нил не обернулся. Он знал этот трюк. Заражённые иногда имитировали голоса — тех, кого съели. Их мозг сохранял фрагменты памяти, и эти осколки вырывались наружу, когда тварь голодала. Она сама не понимала, что плачет голосом мёртвого ребёнка. Она просто хотела есть. Плач приближался. Нил ускорился. Слишком быстро. Нога соскользнула. Мир накренился. Он успел схватиться за перила — обеими руками, вцепившись мёртвой хваткой, — и повис на них, болтая ногами над пропастью. Скафандр натянулся на плечах, затрещал по швам. Внизу, в темноте, что-то зашевелилось — тяжело, маслянисто, с влажным чмоканьем. Нил подтянулся. Один рывок. Второй. Мышцы спины закричали, плечевые суставы захрустели. Он встал на ступеньку. Побежал дальше. Не останавливаться. 17%. Лестница кончилась так резко, что мир кувыркнулся перед глазами. Нил едва не проскочил дверь — тяжёлую, герметичную, с табличкой «Гараж. Только для персонала. Нарушение — немедленное увольнение». Смешно. Будто их кто-то теперь уволит. Табличка была старой — ещё с довоенных времён, — с потёками ржавчины и въевшейся грязью. Нил ударил по ней ладонью, срывая остатки краски. Он знал эту дверь. Два года назад он сам помогал её устанавливать. Тогда лаборатория ещё работала, учёные спорили о формулах, а отец смотрел на Нила как на удачный эксперимент. Два года. Целая жизнь назад. Нил вылетел с лестницы, едва не сбив дверь плечом. Гараж был рядом — за углом, в двух шагах. Он почти чувствовал запах металла и смазки, хотя через фильтры шлема это было невозможно. Просто близость спасения пахла так. Бензином, машинным маслом, холодной сталью. Запахом жизни. А потом он споткнулся. Нога ушла вперёд по луже — маслянистой, скользкой. Не кровь. На этот раз просто техническая жидкость. Какая ирония: его убивает не заражённый, а какой-то дебил, который не убрал за собой. Тело, наконец, отказалось подчиняться. Мышцы просто выключились — все сразу, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Нил рухнул всем весом животом на бетон — так, что воздух вышибло из лёгких одним протяжным, влажным «кхх». Шлем глухо стукнулся о пол, и в ушах зазвенело. Прозрачный пластик покрылся паутиной трещин. Нил закашлялся — судорожно, рефлекторно разинул рот, глотая драгоценный кислород огромными, жадными порциями, и тут же замер, осознав: он только что убил себя сам. Манометр на запястье дёрнулся, словно в агонии. 11% Шесть процентов. За один вдох. Шесть. Нил лежал на бетоне, глядя в потолок — серый, с трещинами, с ржавыми разводами вокруг вентиляционных решёток. В голове было пусто. Потом пришла злость. Горячая, как уголёк в горле. Нет. Не здесь. Не сегодня. Он попытался встать, но левая нога не слушалась — подвернул? сломал? неважно. Боль была, но какая-то далекая, неважная. Он поднялся на четвереньки, опираясь на дрожащие руки, и в этот момент услышал дыхание. Не своё. Чужое. За спиной. Совсем близко. Метр. Меньше. Он обернулся, и сердце пропустило удар. Заражённый стоял в трёх метрах — сгорбленный, дрожащий мелкими конвульсиями. Женщина. Когда-то, вероятно, красивая — Нил заметил остатки длинных светлых волос, слипшихся в грязные сосульки. Теперь — просто мясо с глазами. Её рот был разорван до самых ушей — свежая, сочная рана, из которой текла черная слюна, капая на бетон с тихим шипением. Длинный язык, влажный и быстрый, скользнул по губам, облизываясь в предвкушении. Она смотрела на Нила. Не моргая. Глаза — жёлтые, как у змеи, с вертикальным зрачком. Нил знал эту женщину. Доктор Эллис Смит. Генетик. Она подписывала его анализы каждый день в течение трёх лет. Она улыбалась ему, когда вкалывала сыворотку под лопатку. Она говорила: «Ничего страшного, милый, это всего лишь укол». Теперь она хотела его съесть. Нил не думал. Мысли кончились. Остался только инстинкт. Он рванул в сторону — кувырком, как в детстве, когда учился падать на матах. Перекат через плечо, удар локтем о бетон, новая вспышка боли. Нашёл глазами дверь в гараж. Прямо перед ним. Рядом. Ручка — ржавая, холодная. Он схватился, потянул. Замок не поддавался секунду. Целую вечность, растянутую между ударами сердца. Нил дёрнул снова — и снова ничего. Ключ? Код? Он забыл код. Два года прошло. В панике мозг выдавал только белый шум. Он ударил по ручке кулаком — раз, другой. Металл впился в костяшки даже через перчатку. А потом дверь со скрежетом, похожим на крик, поддалась. Замок сломался — или просто сдался. И в этот момент заражённая прыгнула. Острая боль вонзилась в икру — горячая, рвущая, такая, что мир потемнел. Нил закричал, но звук утонул в собственном кашле и хрипе. Зубы — или то, что их заменяло, — прокусили ткань скафандра, впились в кожу по самую кость. Тварь мотала головой, как бультерьер, разрывая мышцы. Нил чувствовал, как её язык — длинный, горячий, склизкий — облизывает его ногу поверх рваной раны. Боль была невыносимой. Нечеловеческой. Он видел, как темнеет край обзора — как будто кто-то закручивает диафрагму на объективе. Но где-то глубоко, в самой тёмной части сознания, что-то щёлкнуло. Не сегодня. Нил заорал уже не от боли — от ярости. Чистой, первобытной, той, которую он подавлял годами. Дёрнул ногой, ударил пяткой наотмашь, что было сил. Каблук попал по черепу — глухо, увесисто, с противным влажным стуком. Заражённая на секунду ослабила хватку, и этого хватило. Нил ввалился внутрь гаража, захлопнул дверь прямо перед её мордой. Клацнули зубы по металлу — раз, другой. Искры из-под клыков. Снаружи заскреблись — яростно, отчаянно, оставляя на двери глубокие борозды. Завыли — тонко, как брошенные щенки, но одновременно с присвистом, с бульканьем. Нил сидел на полу, прижимая обе руки к прокушенной ноге. Кровь текла сквозь пальцы — тёплая, липкая, слишком обильная. Чёрная. Нет — просто в темноте гаража она казалась черной. Он снял перчатку, дрожащими пальцами ощупал рану. Края были рваными, мясо висело лоскутами, кость? Нет, до кости не достала — повезло. Но... Нил замер. Рана не опухала. Не чернела. Вены вокруг не вздулись черными нитями — признак заражения, который он видел сотни раз. Не гноилось. И боль... боль уже начинала стихать. Не уходить — именно стихать, превращаясь из огненной в тупую, ноющую. Странно. Очень, очень странно. У него не было времени думать об этом. Снаружи заражённая всё ещё скреблась в дверь, а манометр показывал 5% Нил поднялся, пошатываясь, и, хромая, побрёл к капсуле. Каждый шаг отдавался в прокушенной ноге новой вспышкой боли, но он шёл. Потому что другого выбора не было. 4% Капсула стояла в углу гаража — серая, пулевая, похожая на гроб. Отец купил её на чёрном рынке за два года до того, как всё рухнуло. «На всякий случай», — сказал он тогда. Нил думал, что это для экспериментов. Теперь он знал: для побега. Просто не для отцовского. 3% Нил почти упал внутрь, захлопнул люк и нашарил кнопку блокировки. Воздух в кабине был спертым, пахло пластиком и чьими-то давними духами — может, здесь когда-то сидела мать. Но его — наконец-то — не нужно было экономить. Панель управления моргнула холодным светом. Нил начал нажимать кнопки — те, что знал наизусть с детства. Эвакуацию отрабатывали много раз. Просто никто не верил, что этот день наступит. Капсула была одноразовой — дешёвый гроб с двигателем. Места — на четверых, не больше. Сейчас внутри был только он. 2% Моторы взревели — так громко, что заложило уши, а зубы заныли от вибрации. Нил зажмурился, вжался в кресло и почувствовал, как тяжесть вдавливает его в амортизаторы. Перегрузка выжимала слёзы из глаз — или это просто от облегчения? С дрожащими руками он стянул шлем. Воздух внутри оказался пыльным, пахло озоном и дешёвыми химикатами для очистки — дёшево и сердито, но это был воздух. Свой. Не из баллона. Живой. Капсула автоматически проложила маршрут к ближайшему кораблю — «Икар-7», выскочило на экране. Экран мигнул зеленым, успокаивающим: «До прибытия — 4 часа 27 минут». Нил тяжело выдохнул. Каждая клетка тела болела, ныла, кричала. Мышцы сводило судорогой. Он даже не помнил, когда в последний раз просто сидел, а не бежал. Он стянул прокусивший скафандр, осмотрел ногу. Рана... она уже начала затягиваться. Края стянулись, кровь остановилась. Там, где ещё полчаса назад зияла рваная дыра, теперь розовела свежая кожа. Нил уставился на ногу. Не моргая. — Это невозможно, — сказал он вслух. Голос в тишине капсулы прозвучал чужим, испуганным. — Этого не может быть. Но это было. Он провёл пальцем по месту укуса — кожа была тёплой, живой, без единого признака заражения. Отец. Эта мысль пришла не сразу. Она выползла из подсознания, как змея из норы. Он что-то сделал со мной. В лаборатории. Когда я был маленьким. Все эти уколы, сыворотки, облучения... Он не просто мучил меня. Он что-то в меня вживил. Нил закрыл глаза. В голове было пусто и страшно. Глаза закрылись сами. Дыхание стало ровнее. Глубже. Нил уснул. И во сне он снова бежал. Но теперь за ним гнался не заражённый. За ним гнался отец — в белом халате, с улыбкой, с журналом наблюдений в руке. И улыбался. --- Корабль («Икар-7») — Ники! На кой чёрт ты притащил эту хрень?! Кевин почти рычал. Настоящее, низкое рычание — с хрипотцой, с брызгами слюны на прозрачную панель управления. Его лицо покраснело, на лбу вздулась вена — та самая, которая всегда появлялась, когда кто-то делал что-то не по инструкции. А Ники, как назло, вечно делал всё не по инструкции. Ники — высокий, вечно взъерошенный, с руками, которые росли явно из другого места, чем у нормальных людей — отмахивался от Кевина, как от назойливой мухи. Он был из тех людей, которых невозможно разозлить. Он просто не умел злиться. Максимум — обижаться. — Эй, во-первых, это не хрень, — сказал Ники тоном оскорблённого достоинства, — а важная, даже необходимая для нас вещь. Он поднял свёрток с яркими тряпками над головой, как знамя. Ткани свисали до пола: красный, синий, жёлтый, зелёный, голубой, оранжевый, черный и вообще ткань с принтом космоса — какой-то совсем уж безумный. — Во-вторых, — продолжил он, чеканя каждое слово и тыча пальцем в сторону Кевина, — я устал. Я устал смотреть на однотонные костюмы. У меня уже глаза болят от этого. Серый, серый, серый — как будто мы все умерли, просто забыли лечь. Лечь! Он повысил голос на последнем слове, и эхо разнеслось по рубке. — И ещё мне сложно понять, кто передо мной стоит. — Ники перевёл дух и заговорил тише, почти жалобно. — Аарон или Эндрю? Кевин или кто-то с дирижабля? Ну честно! У нас на корабле пятнадцать человек, а кажется — три, просто с клонами! Аарон, который копался в медицинском ящике в углу, поднял голову. Его лицо было раздражённым — Белый — это цвет, — произнёс он с раздражёнием. Ники развернулся к нему так резко, что полы куртки взметнулись. — Белый — это не цвет! — заорал он. — Белый — это оттенок, как и чёрный! Чёрный — это отсутствие света, а белый — то же самое, но с другой стороны спектра! Восемь лет университета, Аарон, восемь! Я знаю, что говорю! — Боже правый, дай мне сил, — простонал Аарон, потирая переносицу. — Просто дай мне сил не убить его. Своими руками. Здесь и сейчас. — Аарон, ты клятву Гиппократа давал, — заметил Мэтт, который появился из-за угла с батончиком в зубах. — Не можешь убивать. — Клятву Гиппократа я давал как врач, — поправил Аарон, даже не поворачивая головы. — Как частное лицо я могу делать что угодно. Мэтт пожал плечами и откусил от батончика. Он был одним из тех редких людей, кого ничего не выводило из себя. Спокойный, как удав, и такой же медлительный. Но когда нужно было — превращался в стену из стали и мышц. Поэтому его держали в охране. Громкая перепалка о «хрени» привлекла и других. Из капитанской рубки вышла Даниель. Она не спешила. Шла уверенно, бесшумными шагами хищницы, которая уже выбрала жертву и просто наслаждалась моментом перед броском. Но ей путь преградил Эндрю. Он появился из тени — всегда из тени, как будто специально выбирал самые тёмные углы. Был ниже Даниель ростом, но смотрел так, будто преграждал дорогу не капитану корабля, а расшалившемуся щенку. Спокойно. Скучающе. И от этого ещё страшнее. В правой руке Эндрю держал электро-пистолет — не угрожающе, не демонстративно, а так, будто это продолжение его собственной руки. Палец лежал на корпусе, но не на спусковом крючке. Ещё нет. Даниель закатила глаза — всем корпусом, как делают только уставшие капитаны, которым приходится иметь дело с параноиками. — Расслабься, Эндрю. — Её голос был мягче, чем обычно. Она давно поняла: с Эндрю нельзя на повышенных тонах. Он или не реагирует, или реагирует непредсказуемо. — Я просто посмотрю. Эндрю не пошевелился. Три секунды. Пять. Потом сделал шаг в сторону — ровно настолько, чтобы пропустить её, но не выпускать из виду. Даниель остановилась в паре метров от Ники, сложив руки на груди. Под глазами — тени. Капитан не спала вторые сутки, но держалась так, будто это была её обычная форма существования. — Что там? — спросила она коротко. Деловито. Без намёка на улыбку. Ники обрадовался — расцвёл, как одуванчик на солнце. Хоть кто-то обратил на него внимание, и этот кто-то — сам капитан! Он засиял, почти засветился в темноте рубки, и начал разворачивать свою добычу с церемониальной торжественностью фокусника. Ткани. Разного цвета: красный, синий, зелёный, чёрный, жёлтый, оранжевый, сиреневый, коричневый и голубой — последнюю Ники явно прихватил для себя. Поверх скафандров. Чтобы нашивать на плечи, грудь и спину. Опознавательные знаки, как у военных, но цветные, яркие, почти детские. Ден посмотрела на ткани — долго, внимательно, как смотрят на улику. Потом на Ники — с выражением «я тебя убью, но не сегодня». Потом на Кевина, который стоял с лицом человека, которого сейчас вырвет прямо на пульт управления. И сказала: — А знаешь... В голосе промелькнуло что-то новое. Опасное. Тёплое. Не разобрать. — Неплохая идея. Кевин издал звук, похожий на предсмертный хрип задыхающегося тюленя. — Мы теряем время, — прошипел он. Голос сорвался на фальцет. — Ресурсы. Воздух. А ты говоришь про цветные тряпки?! Капитан, с какой планеты ты упала?! Ден не повысила голоса. Даже не изменила позы. Только посмотрела на Кевина — тем особенным взглядом, который бывает у людей, прошедших войну. — Я говорю про идентификацию, — сказала она спокойно, почти ласково. И от этого спокойствия Кевин заткнулся так резко, что щёлкнул зубами. — Если кто-то из вас упадёт за борт. Или попадёт в другой отсек. Или потеряет связь. Я должна знать, кого искать по камерам. А в серых скафандрах вы все на одно лицо. Она сделала паузу и повернулась к Эндрю. — Эндрю. Ты готов нести ответственность, если я перепутаю тебя с Аароном и открою шлюз не с той стороны? Эндрю ничего не сказал. Вообще ничего. Даже бровью не повёл. Просто подошёл к столу, взял чёрную ткань — самую большую, — сунул в карман и вышел. Молча. Шаги затихли в коридоре. Ники радостно кивнул, чуть не подпрыгивая на месте. Если бы у него был хвост, он бы им вилял. — Спасибо, Ден! Хоть ты меня понимаешь! — Не благодари, — буркнула она, и только уголки губ дрогнули — чуть-чуть, на миллиметр. — Но в следующий раз спрашивай разрешения. Протокол номер семь. Ники замер на полсекунды. Протокол номер семь — «Ничего не вносить на борт без досмотра». Он его нарушил. Мог бы получить выговор. А мог и не получить. — Протокол номер семь, — повторил он, как заклинание. — Точно. Извините, капитан. Больше не повторится. — Повторится, — сказала Ден без тени улыбки. — Ты повторяешь эту ошибку каждый месяц. Поэтому я и не наказываю — экономия бумаги. Ники улыбался почти до ушей — обычная человеческая улыбка, просто очень широкая, почти пугающая своей искренностью. На таких людей невозможно долго злиться. Даже Кевин, который минуту назад был готов его убить, невольно дёрнул щекой — то ли усмехнулся, то ли просто нервный тик. — Раз мне капитан разрешила, — с этими словами Ники посмотрел на Аарона и Кевина с торжеством победителя, — значит, я делаю всё правильно. Чур я беру голубую. В крапинку. — Только через мой труп, — сказал Кевин. — Это можно устроить, — ласково отозвался Аарон. — Мальчики, — сказала Ден. Одно слово. И все замолчали. Она забрала красную и синюю ткани — для себя и для Мэтта, который в этот момент доедал батончик, совершенно не вникая в происходящее. — Спасибо, капитан, — кивнул Мэтт. — Я синий люблю. — Я знаю, — ответила Ден и ушла в капитанскую рубку. Аарон закатил глаза — так, что стало слышно, — взял стерилизатор, белую ткань (самую скучную, разумеется) и просто пошёл в медицинский отсек. На ходу бормоча под нос что-то о кретинах, цветах и восьми годах университета коту под хвост. Ники остался в рубке один. Разложил ткани, как карты. Перебирал их, гладил, нюхал. Улыбался. --- Нил проснулся за полчаса до прибытия на корабль. Сон был липким, тяжёлым, как мокрая простыня, которой накрыли с головой. Ему снилось прошлое — и это было хуже любой погони. Лаборатория. Холодный стол. Свет ламп дневного света — ровный, белый, безжалостный, от которого через час начинало тошнить. Люди в белых халатах — их лица он забыл специально, вытравил из памяти, как стирают жёсткий диск, — но фигуры остались. Тени. Контуры. Движения рук. Эксперименты. Над ним. Он лежал пристёгнутый за запястья и щиколотки — кожа стерта до мяса от постоянных попыток вырваться, — и не мог пошевелиться. Только смотреть. Только молиться, чтобы мучения закончились. Сначала молился Богу. Потом понял, что Бога нет. Потом понял, что есть только отец, и это хуже, потому что отец — учёный, а у учёных нет жалости, есть только гипотезы и результаты. В те моменты Нил думал: лучше уж его сожрут заражённые. Быстро. Без скальпелей, без пробирок, без журнала наблюдений, куда отец записывает каждую его судорогу. Но после побега эти мысли перестали его преследовать. Почти. Нога болела. Сильно. Нил сел в кресле — всё тело затекло, руки и ноги онемели, в шее что-то хрустнуло при повороте. Четыре часа в одной позе — не для человеческого позвоночника. Он осторожно пошевелил пальцами левой ноги. Двигались. Все пять. Хороший знак. Температура в районе раны была намного выше, чем во всём теле — горячо, почти жжёт, словно там под кожей тлеет уголёк. Воспаление? Абсцесс? Или... Когда Нил осторожно приподнял край прорванного скафандра, увидел: рана почти затянулась. Там, где ещё несколько часов назад зияла рваная дыра с лоскутами мяса, теперь была плотная розовая кожа — новая, свежая, как у младенца. Ни шрама, ни рубца. Только немного более тёплая на ощупь, чем остальная нога. Нил смотрел на это и не мог дышать. Слишком быстро. Слишком... правильно. Словно кто-то перемотал плёнку времени. Или словно его тело научилось тому, чему не умеет ни одно человеческое тело. Отец. Это имя, как заноза, сидела в голове всё глубже. Что ты со мной сделал? Нил тряхнул головой, отгоняя мысли. Если думать — сойдёшь с ума. Сначала — выжить. Потом — разобраться. Он решил привести себя в порядок. Стянул рваный, пропитанный кровью и потом скафандр — ткань противно чавкнула, отделяясь от тела, и запах ударил в нос: железо крови, кислый пот, сладковатая вонь разложения от заражённой, которая его укусила. Нил скривился и кинул скафандр в угол капсулы. Достал запасной из аварийного ящика: новый, чистый, пахнущий пластиком и стерильностью. Даже не распакованный — в заводской упаковке, с пломбами. Отец хотя бы это предусмотрел. Горькая насмешка: тот, кто превратил его жизнь в ад, позаботился о том, чтобы он выжил. Чтобы мог бежать. Чтобы мог вернуться? Нет, об этом лучше не думать. На теле Нила было много шрамов. Старые укусы — ещё с детства, когда отец бросал его в вольеры с полудохлыми заражёнными, чтобы проверить реакцию. Следы от уколов — целые созвездия на венах, особенно на сгибах локтей и на шее. На запястьях и щиколотках — глубокие белые отметины от фиксаторов. Некоторые из них не побелели со временем, остались красными, воспалёнными. Некоторые участки старого скафандра прилипли к коже из-за запёкшейся крови. Пришлось медленно, с болью, выдирать их вместе с волосками и кусочками верхнего слоя кожи. Нил шипел сквозь зубы, но не остановился. От него пахло кровью, потом и химическими веществами — запах лаборатории, который, казалось, въелся в поры навсегда. Даже новый скафандр не скрыл его полностью. Новый скафандр был чуть великоват — сидел мешком на плечах, болтался на ногах, в районе поясницы собирался складками. Но Нилу не привыкать. Он затянул ремни потуже, насколько хватило сил. Всё равно болтается. Ну и чёрт с ним. Он подошёл к панели управления и взял рацию. Посмотрел на неё. Выдохнул — глубоко, как перед нырком в холодную воду. Руки дрожали. Не от страха — от напряжения. Он включил. — Приём. Приём. Из динамика — только шипение. Мёртвая тишина космоса. Нил несколько раз ударил по приёмнику, тряхнул его, постучал по корпусу костяшками пальцев. Бесполезно. Снова начал, медленно, чётко выговаривая каждое слово: — Приём. Это сообщение от капсулы, приближающейся к вашему кораблю. Ответьте. Опять тишина. Только шипение, похожее на чей-то далёкий выдох. Или на дыхание мёртвого. — Твою ж мать, — выругался Нил сквозь зубы. Злость поднялась из груди — горячая, спасительная, знакомая. Она заглушала страх. С ней было легче. — Диспетчер, ответьте мне. — Голос сорвался на крайнее раздражение, почти на крик. — Я знаю, что вы меня слышите! Рация работала — зелёный индикатор горел ровно, не моргая, ярко, уверенно. Значит, проблема не в нём. Сигнал идёт. Значит, его просто не хотели слышать. Молчали специально. Прикидывались, что пустота — это нормально, что никого нет, что капсула, пролетевшая четыре часа, просто померещилась. Прошло пять минут. Триста секунд. Нил сидел на холодном металлическом полу капсулы, прислонившись спиной к стене, и смотрел в потолок. В голове было пусто — та особая пустота, когда мозг перегружен и просто отказывается работать. Он уже обматерил всех вокруг — вслух и мысленно, несколько раз ударил рацией об кресло, так что треснул корпус и на пластике пошла паутина, швырнул её на пол и сам сполз вниз, обхватив голову руками. Рация так и осталась висеть на проводе, чуть раскачиваясь, как повешенный. Из динамика послышался женский голос — спокойный, деловой, до жути безразличный. Голос человека, который принимает сотый вызов за смену, устал от каждого из них и разучился сочувствовать. — Я вас слушаю. Приём. Сначала ответьте на вопросы: кто вы? Сколько вас? Есть ли на борту заражённые? Нил вскочил так резко, что закружилась голова. В глазах потемнело, пришлось схватиться за стену. «Наконец-то» — пронеслось в голове. Он схватил рацию так, что побелели костяшки. — Я Нил. Нил Джостен, ID 10807. На борту только один человек. Заражённых... нет. — Откуда вы? — Голос изменился. Совсем чуть-чуть, на полтона, но Нил услышал. В нём появилось что-то новое. Интерес? Или настороженность? Или страх? Нил замер. Язык прилип к нёбу. Сказать правду? А есть ли выбор? Он выдохнул. Выдох получился долгим, дрожащим. — Я... с заражённых земель. В рации повисла долгая тишина. Такая, что стало слышно, как гудит двигатель капсулы — низко, на одной ноте, как будто поёт похоронный марш. Такая, что Нил услышал собственное сердцебиение — слишком частое, слишком громкое. Он уже хотел спросить, слышат ли его, когда голос вернулся. Ещё холоднее, чем раньше. Теперь в нём был металл. И сталь. И что-то острое, как скальпель. — С заражённых земель. Один. Без заражённых на борту. Вы понимаете, как это звучит? — Понимаю, — тихо сказал Нил. — Но это правда. — А может, вы заражены? — Голос из рации резанул, как лезвием по горлу. Это звучало не как вопрос. Это звучало как факт, который уже занесли в протокол. — Где гарантии, что вы не заражены? Документы? Анализы? Подписи десяти независимых врачей на орбите? Сертификат о здоровье от самого бога? Нил молчал. Что он мог сказать? Что у него нет документов? Что анализов никто не делал, потому что в лаборатории отца не было независимых врачей, были только подчинённые? Что он бежал с голыми руками, в чём был? — У вас есть открытые раны? — спросил голос после паузы. Нил посмотрел на ногу. Рана затянулась полностью. Даже следа не осталось — только чуть более бледный участок кожи размером с монету. Но свежий шрам был на щеке — от заражённой, которая царапнула его в коридоре. И ссадины на ладонях. — Нет, — сказал он. Голос не дрогнул. Хорошая ложь — это просто ещё одна правда, которую никто не проверял. — Вы уверены? — Да. Пауза. Долгая. Нил слышал, как на том конце совещаются: шёпот, шелест ткани, щелчок кнопок. Потом другой голос — мужской, раздражённый: «Скажи ему, пусть ждёт. Спросим у капитана». Потом снова женский, теперь официальный, как автоответчик. — Тогда слушайте инструкцию. Стыковка через шлюз номер три. Выходите медленно. Очень медленно. Руки держите на виду, пальцы разжаты. На вас наденут фиксаторы и отведут в карантинную зону. Сопротивление будет означать, что вы заражены. Мы имеем право открыть огонь на поражение без предупреждения. — Понял, — тихо сказал Нил. — Повторите инструкцию, — сказал голос. Это был тест. Проверка на адекватность. — Шлюз три. Выхожу медленно. Руки на виду. Фиксаторы. Карантин. Сопротивление — огонь на поражение. — Верно. — Коротко. Деловито. — Ждите. Рация отключилась. Щелчок. Тишина. Нил стоял посреди капсулы и сжимал и разжимал кулаки. Пот заливал глаза — даже через новый скафандр, даже с работающей вентиляцией. Он не чувствовал холода. Только жар. До прибытия на корабль оставалось двенадцать минут. Нил решил убрать следы крови с пола. Не потому, что был чистоплотным. Потому что кровь — это улика. Кровь — это вопросы. Кровь — это повод провести «дополнительный медицинский осмотр», который может закончиться чем угодно. Он взял тканевую салфетку из аварийного набора и начал тереть. Кровь высохла и въелась в пластик, как краска. Розовые и коричневые разводы только растягивались по полу, не исчезая. Нилу нужна была жидкость. Он пожертвовал частью своей хлорной воды для очистки скафандра — совсем чуть-чуть, граммов сто. Вылил на пол. Кровь зашипела, пошла розовой пеной, стала легче оттираться. Хлор пах резко, едко, щипал глаза даже через закрытый шлем. Нил тёр. Яростно. Быстро. Пока пол не стал чистым. За этим занятием — монотонным, почти медитативным — прошли те самые двенадцать минут. Из панели управления послышался механический, равнодушный голос, предупредивший Нила о прибытии. Нил взял управление в свои руки — джойстики дрожали от напряжения, — и аккуратно, с точностью хирурга, подвёл капсулу к шлюзу. Клацнули магнитные захваты. Капсулу качнуло — один раз, второй. Зашипели компенсаторы давления. Нил стоял у люка. Он не садился. Не мог. Колени дрожали. Он дышал слишком часто. Слишком глубоко. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках, в кончиках пальцев, в прокушенной ноге — которую больше не было больно. На лбу выступили капельки пота — холодного, липкого, не такого, как от бега. Он заговорил с самим собой — тихо, сквозь зубы, шёпотом, чтобы не слышали снаружи. — Чёрт возьми, Нил. Возьми себя в руки. Это всего лишь люди. Похожие на него. Возможно, даже не люди, а группа заражённых... хотя это мало вероятно. Просто дыши. Руки на виду. Не делай резких движений. Он поднял руки. Ладони вперёд. Пальцы растопырены. Показал их пустоте перед собой — тренировка, репетиция. Снаружи лязгнул замок. Люк начал открываться — медленно, с механическим стоном, с шипением, выравнивающим давление. Свет ударил в глаза — яркий, белый, больничный. Нил зажмурился на секунду, потом открыл. На пороге стоял человек. --- Эндрю ждал у шлюза. Он стоял, прислонившись плечом к холодной стене — не расслабленно, а именно так: спина прямая, ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди. Пистолет висел на поясе — вытащить успеет. Не пистолет, электро-отключатель. Оружие, которое не убивает. Только оставляет без воздуха. Эндрю не любил оружие, которое убивает. Смерть — это быстро. А человек должен страдать. Особенно если он врёт. В технической зоне, у шлюза, воздуха было критически мало. Достаточно, чтобы человек не задохнулся сразу. Недостаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности. Эндрю дышал ровно — он привык к таким условиям. Здесь были его любимые 12% кислорода. Душно, тяжело, но голова ясная. На таких процентах люди говорят правду. Или молчат. И то и другое Эндрю устраивало. Индикатор стыковки мигнул зелёным: «Капсула заблокирована. Стыковка завершена». Эндрю не пошевелился. Он смотрел на люк, не мигая. Считал секунды. Люк открылся. С шипением, с металлическим лязгом, с запахом озона и горелого пластика. На пороге стоял парень. Молодой — сколько? Двадцать? Двадцать два? Рыжие волосы, прилипшие ко лбу от пота. Бледный — не просто белокожий, а именно бледный, как после тяжёлой болезни или кровопотери. В слишком большом для него скафандре, который болтался, как мешок на плеши, — складки на плечах, на коленях, на поясе. И руки. Парень держал их на виду — ладонями вперёд, пальцы растопырены. Всё по инструкции. Слишком правильно. Эндрю посмотрел на его лицо. Изучил. Глаза — синие, почти голубые, широко раскрытые. Зрачки расширены — адреналин, страх, или что-то тяжёлое. Губы сжаты в нитку. На щеке — свежая царапина, ещё не затянувшаяся до конца. Корочка розовая, без гноя. Не заражён, — подумал Эндрю. — Или уже переболел. Или врёт про раны. Палец на поясе скользнул к пистолету. Не взял. Просто коснулся. — Ты Нил? — спросил он. Голос ровный, почти скучающий. Голос человека, который пересмотрел слишком много смертей, чтобы волноваться ещё об одной. Парень кивнул. Один раз. Медленно, плавно, как в замедленной съёмке. Эндрю ждал, что он заговорит. Скажет что-нибудь. «Спасибо», «Я не заражён», «Помогите». Что угодно. Нил молчал. Это было... интересно. — Иди за мной, — сказал Эндрю и развернулся. — И не делай резких движений. Он пошёл по коридору. Пистолет не достал. Но держал руку на поясе — большой палец на застёжке кобуры, остальные — на ремне. Секунда — и оружие в руке. Нил пошёл следом. Эндрю слышал его шаги — неровные, с лёгкой хромотой на левую ногу. Слышал дыхание — тяжелое, слишком частое для медленного шага. Слышал, как парень сглатывает — громко, судорожно. — Ты ранен? — спросил Эндрю, не оборачиваясь. Пауза. Слишком долгая. — Нет. Врёт. Определённо врёт. Эндрю улыбнулся уголками губ — невидимо, только для себя. Врёт. Значит, есть что скрывать. — Карантин семь дней, — сказал Эндрю. — Еда и вода будут. Выхода нет. Дверь снаружи закрывается кодовым замком. Код знаю только я и капитан. Нил молчал. — Если попытаешься сбежать — я тебя найду, — продолжил Эндрю всё тем же ровным голосом. — И отключу кислород в твоём скафандре. Ты задохнёшься за три минуты. Успеешь пожалеть о своём решении, но не успеешь ничего изменить. Нил остановился. Эндрю тоже — через два шага, не оборачиваясь. — Я не собираюсь сбегать, — сказал Нил. Голос хриплый, севший от крика и бега. — Конечно, — ответил Эндрю. — Все так говорят. Он пошёл дальше. Коридор был тёмным — энергосбережение, только каждый третий светильник. Пол — металлический, с резиновым покрытием, которое давно пора менять. Воздух — спертый, с запахом рециркуляции и дешёвого кофе. Где-то вдалеке гудел вентилятор. Нил шёл сзади. Эндрю слышал его дыхание — и шаги. И тихий всхлип, когда парень наступал на левую ногу. И скрип зубов — от боли или от напряжения. Впереди была дверь карантинного блока. Серая, тяжёлая, с маленьким зарешеченным окошком. Рядом — кодовый замок, к которому Эндрю приложил ладонь. Сканер снял отпечаток. Дверь щёлкнула. — Внутри, — сказал Эндрю, кивнув на открывшуюся темноту. Нил вошёл. На пороге замялся на секунду — и Эндрю снова это заметил. Оглянулся? Нет. Просто застыл, словно примеряясь к пространству. Как зверь в новую клетку. Эндрю закрыл дверь. Клацнули замки — три штифта, один за другим. — Семь дней, — повторил он через дверь. — Не скучай. И пошёл прочь, не дожидаясь ответа. По пути он зашёл в капитанскую рубку. Даниель сидела за пультом, пила кофе — чёрный, без сахара, такой горький, что у нормального человека свело бы скулы. На столе лежали ткани — красная и синяя. — Ну? — спросила она, не поднимая головы. — Не заражён, — сказал Эндрю. — Внешне. Хромает на левую ногу. Врёт про раны. — Все врут про раны, — пожала плечами Ден. — Этот врёт лучше других, — ответил Эндрю. Даниель подняла голову. Посмотрела на него — долго, внимательно. — Следи за ним, — сказала она. — И если что-то пойдёт не так... — Я знаю, — перебил Эндрю. Он вышел. На пороге столкнулся с Аароном — тот нёс стерилизатор и смотрел куда-то в пол. — В карантине новенький, — бросил Эндрю, проходя мимо. — Я слышал, — ответил Аарон. — Семь дней. Потом проверю. — Проверь особенно тщательно, — сказал Эндрю. — У него что то с ногой. Аарон остановился. Посмотрел на брата — тем особенным взглядом, который бывает у людей, знающих друг друга слишком хорошо. — Это как? — Вот и узнай, — ответил Эндрю и ушёл. Коридор тонул в полумраке. Эндрю шёл по нему, перебирая в голове детали. Взгляд Нила. Его молчание. Его руки — дрожащие, но поднятые. Его нога — хромая, но не заражённая. Интересно, — подумал Эндрю. — Очень интересно. --- Дверь за спиной закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Три замка. Три стальных штифта, которые вошли в гнёзда. Нил стоял посреди карантинного блока и не двигался. Помещение было маленьким — метров четыре, не больше. Стены — голый металл, сварные швы видны невооружённым глазом. Кровать — узкая, армейская, с тонким матрасом и одной подушкой в жёлтых пятнах. Стол — привинчен к полу. Стул — такой же. Умывальник без зеркала. Унитаз без крышки. В углу — камера. Их было несколько. Красный глазок горел ровным, немигающим светом. За стеклом — ничего. Только темнота. Только отражение его собственного лица — бледного, испуганного, с размазанной по щеке грязью. Нил медленно опустился на кровать. Пружины жалобно скрипнули. Он не снял шлем — не до конца. Только отстегнул застёжки, чтобы дышать не из баллона, а из комнатного воздуха. Пахло здесь кисловато — затхлостью, старой простыней, дешёвым мылом. Семь дней Семь дней, чтобы решить, что делать. Он поднял штанину скафандра и посмотрел на ногу. Там, где ещё сегодня утром была рваная рана, теперь красовалось пятно розовой кожи. Чистой, здоровой, без единого шрама. Как будто укуса никогда не существовало. Нил провёл пальцем по этому месту. Кожа была тёплой. Живой. Слишком живой. Отец что-то сделал со мной, — подумал он. — Какой-то эксперимент. Какая-то вакцина. Какая-то... мутация. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо отца — холодное, безжалостное, с вечно прищуренными глазами. «Ты ничтожество, ты всего лишь мусор » Нил всегда думал, что это было издевательством. Теперь он не был уверен. Он лёг на кровать — поверх одеяла, в скафандре, не разуваясь. Смотрел в потолок. Металлические балки. Проводка. Трубы. Камера смотрела на него немигающим красным глазом. Пусть смотрят, — подумал Нил. — Всё равно они не увидят того, что я сам не понимаю. Он закрыл глаза. Сон не приходил. В голове крутились обрывки мыслей, лиц, цифр. 28%. 17%. 11%. Доктор Эллис с разорванным ртом. Парень в черном скафандре с рукой на пистолете. Голос из рации: «Где гарантии?» Никаких гарантий. Нил открыл глаза и посмотрел на камеру. — Я не заражён, — сказал он тихо. — Но вы мне всё равно не поверите. Красный глазок мигнул. Один раз. То ли записал, то ли просто моргнул. Нил отвернулся к стене и закрыл глаза. семь дней