Весна - время перемен

Май раскрасил город в сочную, почти кричащую зелень. Учёба катилась к концу года, и в воздухе витало предвкушение каникул, свободы, долгих светлых дней. И с этим внешним обновлением пришло внутреннее. Тот самый вопрос - «а может, это нормально?» - перестал быть вопросом. Он стал тихим, но прочным убеждением. Да, нормально. Так же нормально, как то, что трава зелёная, а небо - голубое. Чувства Ромы перестали быть «проблемой» или «угрозой». Они стали просто фактом его биографии, таким же, как его рыжие волосы или страх перед родительскими нравоучениями. Я принял это. Без паники, без оговорок. Просто принял. Но природа, как водится, не терпит пустоты. И едва я разобрался с одним сюрпризом, жизнь приготовила мне другой, куда более личный и сбивающий с толку. Я начал замечать за собой странные вещи. Сначала мелочи. Я стал ловить себя на том, что в столовой автоматически ищу его взгляд через весь зал, чтобы поделиться немой оценкой происходящего - кривой усмешкой в сторону пересоленного супа или закатыванием глаз от очередной пафосной речи завуча по громкой связи. Я стал замечать, как он смеётся - не просто слышать смех, а видеть, как морщатся уголки его глаз, как вздымаются веснушчатые щёки, и как от этого на душе становится... тепло. Я стал запоминать, что он любит в столовой и что терпеть не может. Потом пошли вещи посерьёзнее. Однажды, когда он, увлечённо что-то объясняя у доски по физике, запачкал руку мелом, у меня возникло почти физическое желание взять и стряхнуть эту белую пыль с его запястья. Я сжал кулаки под партой. Другой раз он пришёл в школу с синяком под глазом, неудачно упал, и всё моё естество сжалось в тугой комок беспокойства. Я даже буркнул: «Тебя что, дома не учат аккуратнее быть?» - с такой интонацией, в которой звучала забота, и тут же сам испугался этой несвойственной мне резкости. Но самым пугающим стал случай на прошлой неделе. Мы готовились к итоговой контрольной по алгебре, сидя у меня дома. Он, как обычно, что-то быстро соображал в уме, а потом спотыкался на простейшей арифметической ошибке. Я, проверяя его решение, нашёл эту ошибку. -Здесь, - сказал я, указывая пальцем на строчку. - Ты семь на три умножил и получил двадцать четыре. Опять. -Чёрт, - пробормотал он, хватаясь за голову. - Вечно я так. Голова работает, а руки... Не думая, совершенно автоматически, я протянул руку и... слегка потрепал его по взъерошенной рыжей макушке. Легонько, почти нежно. Жест вышел таким естественным, будто я делал это тысячу раз. -Не торопись, - сказал я. - Пересчитай. В комнате повисла тишина. Он замер, широко раскрыв на меня глаза. Я сам отпрянул, как от раскалённого утюга, ощутив под ладонью тепло его волос и упругость черепа. Жар хлынул мне в лицо. -Извини, - выпалил я, отводя взгляд. - Это... нечаянно. Он ничего не сказал.Просто медленно покраснел, уставившись в тетрадь, и продолжил решать, но его уши горели ярче пожарной машины. С того вечера во мне поселилась новая, тихая паника. Что со мной происходит? Эти взгляды, это беспокойство, этот дурацкий, неконтролируемый жест... Это же были зеркальные отражения его жестов, которые так пугали меня раньше! Я начал анализировать каждую свою мысль о нём. Раньше я думал: «Рома сказал смешное». Теперь я ловил себя на: «Как здорово, когда он смеётся». Раньше: «Нужно помочь ему с алгеброй». Теперь: «Интересно, как он морщит лоб, когда думает». Это было сродни тому, как если бы я годами носил старые, выцветшие очки, а потом вдруг снял их и увидел мир в резких, ярких, почти болезненных красках. И главным объектом в этом мире стал он. Я пытался списать всё на благодарность. Мол, он был рядом, когда было плохо, и теперь я просто ценю его сильнее. На крепкую дружбу. Но друзья не заливаются краской от случайного прикосновения к волосам. Друзья не ловят себя на том, что замирают, наблюдая, как луч закатного солнца играет в рыжих прядях другого человека. Сейчас, сидя на скамейке в школьном дворе и наблюдая, как он с кем-то о чём-то спорит, размахивая руками, я чувствовал знакомый, тёплый комок в груди. И вместе с ним - леденящий страх. Потому что я наконец-то понимал, что это такое. Понимал на собственной шкуре. И это понимание не приносило облегчения. Оно ставило передо мной новую, оглушительно сложную дилемму: что делать, если твой мир перевернул не кто-то другой, а ты сам? И главное - как теперь смотреть в те самые голубые глаза, которые, кажется, стали для меня чем-то гораздо большим, чем просто глаза друга?