Весна - время перемен

Лето наступило внезапно, как взрыв. Свобода. Та самая, которой мы ждали. Но для меня она обернулась не облегчением, а новой формой пытки. Потому что школа была нашей нейтральной территорией, местом, где мы неизбежно пересекались. Лето же разорвало эту тонкую, но прочную нить. Теперь наши встречи нужно было планировать. Инициатива, как всегда, исходила от него. Он писал что-то вроде: «Эй, в библиотеке нашли тот учебник, который мы искали. Заскочишь, если свободен?» Или: «В парке в субботу будут бесплатно мороженое раздавать, идёшь на подвиг?» И я шёл. Каждый раз, преодолевая странную смесь радостного предвкушения и леденящего страха. Потому что каждая встреча теперь была испытанием. Для моей новой, хрупкой и пугающей реальности. Я стал замечать за собой не просто «странное поведение». Я стал его изучать. Как наркоман, который с отвращением и любопытством наблюдает за своей зависимостью. Я ловил себя на том, что перед встречей с ним дольше обычного выбираю футболку. Не ту, что чище, а ту, в которой, как мне кажется, я выгляжу... лучше. Я замечал, как мой взгляд самопроизвольно выхватывает его в толпе - по рыжей голове, по особой, чуть сутулой, но энергичной походке. И как при этом сердце делает глупый, отчётливый толчок. Я начал запоминать не просто факты о нём, а детали: как он прикусывает нижнюю губу, когда сосредоточен; как на его левом запястье едва заметная родинка; как пахнет его солнцезащитный крем - кокосом и чем-то химическим. И самое ужасное - я начал сравнивать. Раньше он был уникален сам по себе, как явление. Теперь же я невольно сравнивал его с другими. С парнями в нашем классе, с актёрами в кино, с прохожими на улице. И он всегда - всегда - выигрывал это сравнение. Не потому что был идеальным. А потому что был настоящим. Потому что его смех был не картинным, а сдавленным и хрипловатым, когда он действительно валялся от чего-то со смеху. Потому что его забота была не показной, а проявлялась в том, что он всегда нёс вторую бутылку воды, зная, что я забуду. Потому что в его глазах жила та самая сложная, взрослая грусть, которую никто другой не видел, но которую теперь видел и понимал я. Однажды мы поехали на велосипедах за город, к реке. День был жаркий, воздух звенел от стрекоз. Мы бросили велосипеды в высокой траве и растянулись на прогретом склоне, глядя на медленную, ленивую воду. Было тихо. Только шелест листьев и его ровное дыхание рядом. -Хорошо, - прошептал он, закрыв глаза против солнца. - Прям вот... ничего не надо. -Ага, - согласился я, глядя не на реку, а на его профиль: на ресницы, отбросившие тень на веснушчатые скулы, на расслабленные губы. И почувствовал острое, почти болезненное желание, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы мы могли оставаться здесь, в этой пузыре тишины и тепла, где нет ни его религиозных родителей, ни моего равнодушного отца, ни школ, ни экзаменов. Ни моих собственных, сбивающих с толку чувств. Просто он и я. Я отвёл взгляд, чувствуя, как по лицу разливается жар. Страх вернулся, острый и холодный. «Ты становишься таким же, как он», - прошипел внутренний голос. «Ты смотришь на него точно так же». Раньше эта мысль вызвала бы отвращение. Теперь она вызывала лишь паническое смятение. Потому что я больше не мог отрицать очевидное. Эти «странности» складывались в единую, неопровержимую картину. Картину влечения. Того самого, перед которым я так панически отступал, когда оно исходило от него. Обратно мы ехали молча. Но это молчание уже не было неловким. Оно было насыщенным, густым, как воздух перед грозой. Он что-то чувствовал. Должен был чувствовать. Эти украдкой брошенные взгляды, эта новая, почти болезненная внимательность с моей стороны. Когда мы уже подъезжали к его дому, он остановился, упершись ногой в тротуар. -Федя. -Что? Он не сразу нашёл слова,смотря куда-то поверх моего плеча. -Со мной всё в порядке в последнее время? - спросил он наконец. - Я имею в виду... я не делаю ничего такого, что тебе... ну, опять неприятно? В его голосе снова звучала эта старая, знакомая уязвимость. Он всё ещё боялся спугнуть меня. Боялся, что я снова отшатнусь. -Нет, - быстро ответил я, и голос мой прозвучал хрипло. - Всё нормально. Ты... ты в порядке. Он кивнул,но не выглядел убеждённым. -Просто... ты сам какой-то странный. Задумчивый. Я думал, может, я опять... -Нет, - перебил я его, слишком резко. - Это не ты. Это я. Со мной... что-то происходит. Я сам пока не понимаю, что. Я сказал это. Выпустил в пространство между нами эту мучительную, половинчатую правду. Он замер, изучая моё лицо. В его глазах мелькнуло понимание, затем - осторожная, испуганная надежда. -Понятно, - тихо сказал он. - Ну... когда разберёшься - расскажешь. Если захочешь. -Да, - прошептал я. - Расскажу. Мы разъехались. Я крутил педали до самого дома, и в ушах гудело от этого разговора. Я признался. Не в чувствах, а в их возможности. В том, что внутри меня идёт какой-то процесс, и он связан с ним. Это был огромный, пугающий шаг. Но сделав его, я почувствовал не панику, а странное, щемящее облегчение. Словно сбросил с плеч тяжёлый, невидимый груз лжи - в первую очередь, лжи самому себе. Лето только начиналось. И я понимал, что оно будет не отдыхом, а самой сложной и важной работой в моей жизни - работой по принятию не только его, но и той части себя, которую я так старательно хоронил все эти годы. И от исхода этой работы зависело всё.