Ефраярск: Аптечный филиал.

Ох, как же я насладился этим уборочно-строительным марафоном. Вечность пролетела как один миг! И конечно, наш Великий Мастер со свойственной ему щедростью осыпал меня с головы до ног... горой работы. Прямо благодетель! А я, скромный труженик, дальше лавочки у подъезда не шагнул. Может, вообще забить на эту суету? Нет, ну а что? Я честный работяга! Сначала воздухом подышу – авось желание трудиться вернётся. С деловитым видом я подкатил к Начальнику всех времён и народов: — Выход в свет жизненно необходим, — воззвал я к его гуманизму с самым жалким театральным видом. Мастер хмыкнул в ответ. — Один? — он оценивающе глянул на меня, поправив фартук, который кое-как прикрывал его мощную грудь и плечи. — Хм... Тогда я с тобой пойду. А то гляди, бедняга, шмякнешься в канаву. — цокнул языком и привстал на хвосте, возвысился надо мной на добрых три головы. ...Я чуть не сел в лужу. Буквально. От такого внезапного великодушия ноги подкосились. — Э-э... То есть мы... вместе? — выдавил я, глядя снизу вверх на эту каменную глыбу в клетчатом фартуке. — А чё, тебе компания не нужна? — буркнул Мастер, уже загораживая собой весь дверной проем. Его хвост нервно подрагивал, выбивая ритм на полу. — Ну давай, шевелись, воздухом дышать собрался! Или передумал? Передумать? Да я уже мысленно пил чай на....ээ...что тут вместо скамейки? Но Великий Мастер в деле — это как бульдозер на тропинке. Против природы не попрешь. — Конечно нужна! — заверещал я, делая бодрую мину. — Компания — это ж святое! И... безопасно. Канавы-то кругом. — То-то же, — одобрительно крякнул он, выдвигаясь на улицу. Фартук развевался, как плащ супергероя. — А ну шагай впереди, мазунчик. Смотри под ноги, а то я тебя не вижу в траве. И вот я, "мазунчик", бреду по тропинке, чувствуя на затылке его испепеляющий взгляд. Свобода! Свежий воздух! И трехметровый благодетель сзади, готовый поймать, если я вдруг "шмякнусь". Эх, мечты о тихой лавочке... Теперь это групповой променад под чутким руководством. Начальник всех времен и народов не доверяет мне даже дорогу до угла. И, кажется, правильно делает. — Так, стоп! — вдруг рявкнул он. Я замер как вкопанный. — Ты куда? В лужу? Глаза где, лекарь? Вот и первая канава. Повезло тебе со мной, а? Дыши, дыши своим воздухом... и смотри под ноги! — Глаза-то тут! — пискнул я, балансируя на одной ножке над масляной лужей размером с озеро. Сердце в пятках. — Просто... любовался пейзажем! Мастер одним плавным движением ухватил меня за шиворот, как котенка, и отставил в сухое место. Его хвост недовольно хлестнул по воздуху. — Любовался... — фыркнул он, поправляя свой супергеройский фартук. — Щас бы без меня "полюбовался" вторично. С мокрым задом. Идиотский пейзаж! — Благодарствую, Великий Мастер! — затараторил я, отряхиваясь с показным энтузиазмом. — Без вас я б... э-э... расширил гидросферу района! — Заткни фонтан красноречия, — буркнул он, но уголок каменной пасти дёрнулся. Похоже, лестно. — И смотри не споткнись о этот булыжник. Видишь? — Вижу, вижу! — заверил я, почти целуя тропинку. Обычный камушек. Для него – булыжник, для меня – скала смерти. Мы двинулись дальше. Я – семенящий "маячок", он – неусыпная гора-покровитель. Каждую кочку, каждую щербинку асфальта он комментировал громоподобным шёпотом: — Лёгкий уклон! Не разгоняйся! — Вон ветка! Голову не сноси! — Тень от облака! Не пугайся! Свежий воздух? Ха! Я вдыхал исключительно пыль с дорожки да запах его трудового фартуха. Свобода? Свобода кончилась на пороге подъезда. — О! Лавочка! — воскликнул я с наигранной радостью, увидев вожделенную скамейку у парадной соседнего дома. Рай! Оазис! Мастер навис надо мной, заслонив солнце. Его тень накрыла лавочку целиком. — Сидеть? — он хмыкнул, как паровоз, выпуская пар. — А разминка? А кровообращение? Воздухом дышать – это двигаться, работяга! Не киснуть! Он ткнул здоровенной лапищей в сторону дальней аллеи. — Вон туда! Бодрым шагом! И смотреть не по сторонам, а под ноги! Канавы еще никто не отменял. Я посмотрел на уютную лавочку, почти плача. Она манила синей краской и обещанием покоя. Потом посмотрел на аллею – длинную, как жизнь Мастера. Потом на его лицо – непроницаемое, как скала. — Бодрым шагом! — повторил он, и в голосе зазвенел металл. Эх. Мечтал о глотке свободы, а получил строевую подготовку с личным тренером-титаном. Вздохнув, я поплёлся в указанном направлении, чувствуя его испепеляющий взгляд на затылке. И знаете что? Впервые за день я действительно смотрел под ноги. Осторожно, как сапёр. Потому что знал: одно неверное движение – и Великий Мастер снова будет меня спасать. А этого позора я б, пожалуй, не пережил. — Благодарю за бдительность, о Великий! — начал было я, но нога внезапно споткнулась о что-то толстое, чешуйчатое и... живое. Хрусть. Тишина. Ледяная. Гуще бетона. Я замер, словно влитый в асфальт. Мозг пронзила единственная мысль: "Хвост. Священный Хвост. Я наступил на Хвост". Мастер не зарычал. Не закричал. Он просто... перестал дышать. Я медленно, как в кошмаре, отвел ногу. Подошва сапога щедро украсила его могучий хвост узором из уличной грязи. Безупречная кладка чешуи – и мой похабный отпечаток. — ... — ...Великий Мастер, я... — ... Он медленно-медленно повернул голову. Шея хрустнула, как ломающиеся балки. Глаза – две узкие щели раскаленного шлака – уставились сначала на хвост, потом – на меня. — Щас, — прошипел он тихо, и это "щас" прозвучало страшнее любого рева. Я отпрыгнул назад, но было поздно. Его хвост взметнулся, как кнут. Не для удара – просто смахнуть грязь. Но для меня он был размером с железнодорожную шпалу. Шлеп! Хвост припечатал меня к пыльной аллее. Не больно. Но унизительно. Как муху. Я лежал пластом, носом в пыль, чувствуя, как тяжелая чешуя давит на спину. — Грязь, — прозвучало сверху, ледяным тоном скульптора, разглядывающего испорченный мрамор. — На моем инструменте. От твоей подошвы. — Э-это... технологический процесс! — выдавил я из-под хвоста, пытаясь хоть как-то вывернуться. — Очистка поверхности! Абразивное воздейств... Ай! Хвост чуть придавил – предупреждение. — Простите! — прописсипел я, сжимаясь в комок ожидая еще удара хвостом или хотя бы рыка. Но Мастер... нежнопосмотрел. Как на разбитую фарфоровую куклу. Как на котенка, который опрокинул вазу прабабушкиного фарфора и теперь сидит в луже вина и осколков. И это... это было в тысячу раз страшнее любого рева. Его каменные черты смягчились. В глазах, еще секунду назад полных раскаленного шлака, появилось что-то похожее на... сожаление? На снисходительную жалость? Его хвост, только что готовый снести мне голову, мягко лег на асфальт. Он даже вздохнул. Негромко. Как ветерок в трубе заброшенной котельной. — Ох, работничек... — прошелестел он, и его голос звучал не громом, а тихим шелестом высохшей штукатурки. — Совсем же ты... неприспособленный. Хрупкий. Он наклонился ниже, его идеальное лицо оказалось в сантиметре от моего носа. Я замер, боясь дышать. Его горячее, дыхание обжигало лицо. — В муравейник — лезешь, — продолжил он почти шепотом. — На хвост — наступаешь. На лужи — как магнитом тянет. — Он покачал своей массивной головой. — Ходить тебя, видно, не учили. Совсем. Бедный, бедный птенчик вымокший... Я почувствовал, как коленки подкашиваются уже не от страха, а от чистой, неподдельной жути. Этот тон... эта жалость... она проникала под кожу, как ледяная игла. Лучше бы он орал! Лучше бы топал! Лучше бы грозил нерпами до скончания веков! — Я... я научусь, Великий Мастер! — залепетал я, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Щетку! Ведро! Особый раствор! Я все принесу! Все отмою! Я... — Тише-тише, — он приложил здоровенную лапищу мне на плечо. Не давил. Просто... положил. Как тяжелую, теплую гирю. — Не дергайся так. Сломаешься. Хрупкий же. Совсем. — Он вздохнул еще раз, глядя на меня тем пронзительно-жалостливым взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю. — Ладно... Пойдем, птенчик. Домой. До заката. Пока совы не повылетали. Тоже, небось, на тебя налетят, бедолагу. И он повернулся, осторожно, как будто боясь сдуть меня порывом ветра, и потащил меня за шиворот обратно к подъезду. Не как провинившегося подмастерья. А как... как жалкий, беспомощный сверток, который надо унести с опасной стройплощадки, пока он сам себя не угробил. Каждая его осторожная поступь, каждый оглядывающийся "ты не отстал?" взгляд, каждый мягкий воркующий звук вместо привычного бурчания — все это кричало громче любого гнева: "Ты — ничтожество. Ты — ноль. Ты даже гнева не достоин". И пока мы шли обратно, мимо той самой злополучной лавочки, я понял страшную вещь. Новость о собственной смерти показалась бы мне теперь... ну, может, не радостной, но хотя бы понятной. А этот путь домой под нежную опеку каменного гиганта, который смотрел на меня как на разбитую игрушку... это и было самым страшным наказанием. Хуже канав. Хуже нерп. Хуже всего.