Ефраярск: Аптечный филиал.

Я умер. Весь масштаб этого счастливого события дошел до меня лишь в тесной каморке, которую любезно предоставил здешний Мастер – шикарные апартаменты, не правда ли? Я застрял в этом чужом мире, пока мое бедное тело, щедро украшенное перерезанным горлом и истекающее последней парой литров крови, элегантно разлагается где-то в кустах рядом с дымящимися обломками поезда. Наверное, меня, в моем новом, более лаконичном состоянии, уже обнаружили какие-то неравнодушные граждане. Какой чудесный сюрприз для моих дорогих родителей – новость о том, что их чадо устроило себе столь... эффектный финал! Хм, как же трогательно. Должно быть, мои благородные родители в данный момент смакуют новость за утренним кофе: "Наш мальчик всегда отличался оригинальностью – даже самоубийство превратил в перформанс! Изысканный выбор локации, надо признать: кусты у железной дороги и рухнувший мост – это вам не банальная ванна с бритвой". А я пока наслаждаюсь здешним гостеприимством. Мастер, как оказалось, человек с тонким чувством юмора, выдал мне роскошный набор новосела. Разговорник для призраков.Ведро для тумана (зачем оно, мне не ответили)И, конечно, инструкцию «Как не сойти с ума, если работаешь лекарем» Ирония в том, что в кустах рядом с моим бренным телом валяется еще один "подарочек" – нож, любезно предоставленный местным криминальным автопромом, который сжег поезд. Наверное, стоило попробовать им воспользоваться ДО того, как стать экспонатом в коллекции железнодорожного патруля. Но кто же знал, что меня добьют, а не просто угрожают? Родителям, конечно, пришлют коробочку с прахом. Надеюсь, они оценят элегантную лаконичность моего нынешнего состояния – куда удобнее бабушкина ваза на комоде, чем вечно нывший менеджер на их шее! И да, кстати, Мастер тут же присвоил мне фамилию "Кровинский". По его словам, "чтобы Чизлеф вопросов не задавал". Знать бы еще, кто этот Кровинский... я почесал белую голову, плюхаясь на твердые доски, громко вскрикнув. Да когда придумают перину?! Спать на деревяшках и мешке, кладя под голову пакет своеобразной ваты и марли! Размышляя о прошедшем первом рабочем дне, о минусах и плюсах жизни в чужом теле я понял, что инструкция, выданная мастером, внезапно приобрела зловещий смысл. Особенно когда в амбулаторию (читай: соседняя комната с вечным хаосом из-за моего змеевидного мастера) Мастер притащил для меня первого пациента – призрака с топором в черепе, вечно ноющего о сквозняке. «У вас тут, лекарь Кровинский, марли не найдется? А то мозги опять подтекают...» Увидев пациента я чуть в обморок не упал и заматывал голову призраку слишком дерганными движениями, под внимательным взглядом Мастера. Я всего лишь менеджер четвертого этажа!! Вот и думай теперь: где больше абсурда? В том, что я, вечный менеджер среднего звена, вдруг стал лекарем в другом мире? Или то, что мой главный медицинский инструмент – это ведро для тумана (которое, как выяснилось, нужно для сбора стонов пациентов – санитарные нормы, понимаете ли). Когда я перевернулся набок в сторону входной двери пакет с ватой (пахнущий современным формалином и отчаянием) съехал в сторону. Я улегся поудобнее, насколько этого позволяли. Может, придумать им матрасы? Ортопедические!.. - Мастер! – завопил я, глядя на кончик хвоста нага в щели между дверьми. После моего крика кончик испуганно исчез и послышался шум сверху, там, где по идее живет и сам змее-мужик. И вообще, так подумать, я не сильно забочусь о том, что попал в чужой мир. Ну да, я почти бомж. Ну да, я ничего не знаю...но с другой стороны...что такого было у меня в жизни, о чем я могу жалеть? Разве что о том, что кота перед смертью лично не накормил. Зато отвез до родителей перед командировкой. Может, начну новую жизнь? Интересно, что там делает Мастер... *** Утро началось с того, что мастер послал меня в соседнюю лавку за травами. Как я понял, что-то вроде дурмана, который используется в местных успокоительных Мастер явно переоценил мои познания в местной флоре. -Дурман, говоришь? Синий, с перламутровыми пятнышками?" – переспросил я, нервно теребя края холщового фартука, как у Мастера, который больше напоминал саван с карманами для ведерка. Змее-мужик лишь мотнул головой, его хвост раздраженно барабанил по полу, отбивая морзянку: -Торопись, Костанин, а то пациент с топором опять булькать начинает! Дорога в лавку пролегала мимо "Вечного болота Недовольства" (местная достопримечательность – воняет жалобами и гниющей надеждой). Лавчонка "Коренья и Суеверия" ютилась под сенью гнилого дуба. За прилавком восседала существо, напоминающее высохшую жабу в платке. Я даже почти не испугался, при виде ее! Почти... моя вампирская бледность стала еще сильнее, а к горлу плдступила тошнота, когда я подошел ближе и учуял вонь. – Дурмана! – выпалил я, пытаясь звучать профессионально. – Самого... успокоительного. Для одного особо буйного пациента. С топором. В голове. Жаба-старуха медленно подняла на меня один глаз, пожевывая что-то сизое. Рядом фыркнул кот – точь-в-точь мой Барсик, только с тремя глазами и дымящимся хвостом. Сердце (ну, или то, что его заменяет в этом мире) екнуло. – Топорников опять расплодилось? – прохрипела старуха, выдвигая ящик, доверху набитый пакетами с подозрительной растительностью. – Бери "Сон огурца". Синий, в пятнышках. Щепотка в ведро для стонов – и твой буйный до утра будет тихоней, как младенец. Только не переборщи, а то проснется через сто лет и снова начнет ныть про сквозняк. Три монетки Фрейга! Я замер, пошарив по карманам фартука. Голубеньких жучков?! Еще и три?! Мастер забыл упомянуть этакую малюханью деталь! А именно, что платить должен я! Мне на еду еле хватает! Я устроился только 3 дня назад! У меня под фартуком похолодело все от негодования и детской обиды. Я потом это ему еще припомню!... – Три Фрейга?! Бабушка, да я за три дня только два голубеньких жучка скопил! Один – на хлеб из заплесневелой муки, второй – на ржавый гвоздь вместо зубочистки! Старуха выпучила оба глаза сразу (оказалось, у неё их три, третьий прятался под платком). Кот-Барсик ехидно урчал, дымок из хвоста клубился зловещим узором: явно "смеялся". – Без монет – без дурмана, Костанишка, – прошипела жаба, тыкая костлявым пальцем в мою грудь. – Или твой "пациент" пусть булькает! Меня его топор не колышет, у меня кот – живая сигнализация! Отчаяние подкатило волной. Представил Мастера в его саване-фартуке, который орет: "Где мой дурман, Костанин?!", а тот буйный с топором уже не булькает, а орёт матерные частушки про сквозняки. – А в долг? – пискнул я, отступая к дверям. – Я через неделю зарплату получу... две гусеницы шелкопряда и кусочек лунного камня! Старуха фыркнула так, что сизая жвачка вылетела и прилипла к котлу с "чаем из вещих кошмаров". – Долги – это про надежды, а у меня тут болото ими воняет, – кивнула она в сторону окна. – Но... – глаз её заблестел хищно, – есть вариант. Видела, как ты пялился на моего Барсимодеона? Погладь его. Если выживешь – дурман в подарок. Кот встал, выгнул спину. Третий глаз открылся, пылая адовым огнём. Хвост дымил уже как труба крематория. Я вспомнил своего Барсика с Земли – того можно было таскать за хвост, и он только мурлыкал. – Ладно! – выдохнул я, мысленно прощаясь с вампирской нежностью. Рука дрожала, как лист на сквозняке. Прикоснулся к мохнатому загривку... Барсимодеон муркнул. Дым сменился на розоватый, пахнущий лавандой. – Неожиданно! – крякнула старуха, суя мне пакетик с синими пятнистыми листьями. – Он обычно сливает нахалов в болото. Беги, пока твой топорник не перестроил клинику под сквозняковую! Впившись пальцами в пакетик (от дурмана слегка покалывало в ладони, будто крапивой легонько), я рванул из лавчонки так, что платок у жабы-старухи заколыхался. Кот-Барсимодеон лениво махнул дымящим хвостом – прощай, редкий везунчик. Обратная дорога мимо «Вечного болота Недовольства» казалась короче, но вонь – ощутимей. Сегодня болото пахло конкретно: прокисшими надеждами на повышение зарплаты и гнилым компотом из нереализованных амбиций. Я прибавил шагу, холщовый саван-фартук хлопал по ногам, мешая бежать. Пациент с топором. Сквозняк. Мастер и его "Где дурман, Костанин?!!"– эти мысли стучали в висках быстрее, чем хвост Змея-мужика отбивал морзянку. Клиника – полуразваленная хижина "Клык и Кость" – уже маячила впереди. И маячила как-то... неестественно. Из щелей между бревнами вместо привычного тусклого света лился стробоскоп диких вспышек. А вместо бульканья... Ох. Вместо бульканья неслась какофония: дикий рев, звук рубящего дерева и хриплый голос, оравший частушки, от которых бы покраснел и тощий скелет на вышке: "Эх, сквознячок дурацкий, Подрубил мне сарай! Зарублю все лавочки, Чтоб не мешал, мешал!" ТУДАХ! – сопровождалось очередным ударом топора. У крыльца металась худая фигура в идентичном мне холщовом саване-фартуке. Мастер. Он ползал кругами, заламывая руки, и каждые три секунды взвизгивал в сторону двери: "Костани-и-ин! Он уже пол-приемной перестроил под вентиляцию! Он вырубил несущую стену! Он поет!!!" – Я-я здесь! – задохнулся я, подлетая. – Дурман! Синий! С пятнышками! "Сон огурца"! Мастер схватил меня за плечи, его глаза (темные, глубокие, как колодцы в забытой деревне) с узкими зрачками сверлили меня: - Где пропадал?! Щепотку! Только щепотку в ведро для стонов! Быстро! Он сейчас доберется до запаса заплесневелых бинтов! Я, дрожа (счастье, что не надо платить жуками!), развязал пакетик. Синие, перламутрово-пятнистые листья выглядели безобидно. Но пахли... нет, не лавандой, как дым Барсимодеона. Пахли старой пылью и тишиной после взрыва. И когда это я стал ощущать такие запахи? После попадания в новое тело? Аккуратно, стараясь не вдохнуть (а вдруг сто лет проспишь?), я ущипнул щепотку и, подбежав к двери, за которой гремел хор и топор, швырнул дурман в ведерко. Ведерко замерло. Прекратились даже тихие всхлипы "Ай, опять мозоль". Наступила секунда абсолютной тишины. Потом из ведерка вырвался сиреневый вихрь , похожий на миниатюрную грозовую тучу с перламутровыми молниями. Он рванул не к двери, где орал и рубил топорник, а прямо в потолок приемной. Туча с треском, напоминающим хруст сухих пыльных костей, разбила пару досок и зависла там, пульсируя тихим, гипнотическим светом. – Щепотку, я сказал щепотку, Костанин! – взвыл Мастер, прикрывая глаза пальцами, хвост шлепнул по доскам в мою сторону, якобы браня меня. – Ты что, полпакета туда швырнул?! Это же не "Сон огурца", это "Летаргия лешего"! Из-за двери внезапно стих топор. Частушки оборвались на полуслове: "Зарублю все лавочки, чтоб не ме..." Тишина. Потом – грохот, будто упал мешок с картошкой. Очень большой мешок. С топором внутри. Я прилип к замочной скважине. Топорник лежал посреди искромсанной приемной. Стены действительно напоминали решето, сквозняк гулял, свистя веселенькую мелодию. А сам буян... Он не спал. Он сидел, прислонившись к уцелевшему обломку стены, и тупо смотрел в сиреневую тучу под потолком. Его глаза стали огромными, стеклянными, как у совы на снотворном. Из полуоткрытого рта капала слюна. – Мешал... – пробормотал он тихо, сонно, глядя в пульсирующий перламутр. – Сквозняк... мешал... строить... вентиляцию... хорошую... Он медленно, как в замедленной съемке, повалился на бок и захрапел. Храп был громче, чем его частушки, и напоминал работу туго набитой паровой машины, пробивающейся сквозь болото. Мастер осторожно приоткрыл дверь, заглянул одним глазом, потом вторым, потом просунул кончик хвоста. – Фух... – выдохнул он, обмякнув. – Живой. Спящий. И, кажется, уже не буйный. Пока. – Он повернулся ко мне, и его глаза сузились в подозрительных щелочках. – Костанин... А сколько ты точно насыпал в ведро? Я нервно сглотнул, разглядывая почти пустой пакетик. Осталось всего пара сине-перламутровых листиков. – Ну... – замялся я. – Щепотка – понятие растяжимое? Рука дрогнула чуть-чуть... А ведро такое жадное... оно всхлипнуло "Ай, мозоль" и всосал... Мастер простонал, схватившись за голову кончиком хвоста (что было весьма зрелищно). – Он проснется через сто лет, Костанин! Через сто! И первое, что он спросит – почему тут сквозняк! И где его топор! А я, возможно, к тому времени уже превращусь в дряхлого старика! Или в компост для болота Недовольства! Он безнадежно махнул рукой в сторону мирно похрапывающего великана с топором. – Ладно... Хоть приемную не до конца развалил. – Мастер вздохнул и потыкал длинным пальцем в мою грудь. – А теперь, гений фармакологии, марш выгребать щепки и запирать то, что осталось от дверей. И да... – он зловеще понизил голос, – насчет твоей зарплаты... Две гусеницы шелкопряда? Забыл. сиреневый вихрь под потолком медленно погас, оставив после себя дыру размером с тарелку и осыпавшийся на пол перламутровый пепел. Мастер все еще колотил себя кончиком хвоста. – Две гусеницы... забыл... – прошипел он так, что даже сквозняк в решете-приемной на секунду затих. – Гениально, Костанин! Ты не только нашего дорогого пациента отправил в столетний отпуск, но и лишил меня будущего компоста! – Он резко ткнул двумя пальцами в сторону груды щепок, что раньше было дверью, и в мирно посапывающего великана. – Убирай. Сейчас. Пока "Летаргия лешего" не прибила нас обоих к полу этим топором во сне. И чтобы сквозняка не было! Я тупо уставился на него. – Сквозняка... не было? – переспросил я. – Мастер, тут половины стен нет! Сквозняк – это теперь постоянный резидент клиники "Клык и Кость"! Он тут прописан, платит за коммуналку вонью из болота! – Не умничай! – рявкнул Мастер, его саван-фартук развелся, как крылья раздраженной летучей мыши. – Выгони его! Закрой дыры! Чем угодно! Заткни собственным фартуком! Пациент проснется через сто лет, а сквозняк все еще будет?! Он снова взбесится! Представляешь? "Где мой топор? И почему тут СКВОЗНЯК?!" – Мастер изобразил нечто среднее между криком и предсмертным хрипом. – Марш! Будет сквозняк – без ужина! Если вообще будет ужин после твоих фокусов с дозировкой! Судорожно сглотнув комок обиды (он был на вкус как заплесневелый хлеб с гвоздем), я поплелся к руинам. Подобрал первую попавшуюся щепку – длинную, кривую, пахнущую свежей хвойной древесиной. Откуда тут хвойные? Топорник, видимо, успел сходить в лес. Я приставил щепку к ближайшей бреши между бревнами. Сквозняк тут же весело свистнул мне в ухо и сдул щепку прямо в лоб спящему великану. Шмяк. Тот всхрапнул громче, но не проснулся. Повезло. – Не выгоняется... – пробормотал я, подбирая щепку. – Упрямый, как тот жук, что сбежал у меня из кармана на хлеб. Внезапно Мастер, который нервно шарил по карманам своего савана, издал звук, от которого у меня похолодели даже уши. – Мои... гусеницы...– прохрипел он. Глаза его стали круглыми и пустыми, как дно колодца в безлунную ночь. – Костанин! Пакетик! Тот, с твоей зарплатой! Две гусеницы шелкопряда и кусочек лунного камня! Я... я хотел их съесть, чтобы успокоиться после твоего подвига! Они пропали!