Сахар и дым

      Он чувствовал её запах.       Не тот, что бывает в трейлере по утрам: горелый кофе, яичница и примесь металла старой сковородки. Другой. Тонкий, сладковатый, с ноткой ванили и ещё чего-то неуловимого, отчего у него перехватывало дыхание. Её запах. Он чувствовал его везде — на подушке, на своей шее, куда она только что прижималась губами. Тёплыми, влажными губами, от которых у него, кажется, плавилась кожа.       Она лежала на нём сверху — полуголая, в этом белом кружевном белье, которое сводило его с ума именно тем, что оно всё ещё было на ней, чёрт бы его побрал. Её пшеничные волосы рассыпались по плечами, лёгкие, пахнущие клубникой, лезли в лицо, щекотали скулы, и он убирал их дрожащими пальцами, чтобы видеть глаза. Васильковые, тёмные в полумраке трейлера, с расширенными зрачками.       — Эдди, — шепнула она ему в ухо, и его имя сорвалось с её губ как молитва и богохульство одновременно. — Я хочу тебя.       Он не мог говорить. Его голос застрял где-то в горле, всё спустилось ниже. Намного ниже. Она целовала его шею — медленно, лениво, неторопливо. Её язык скользнул по яремной вене, горячий и мокрый, и он выгнулся, вцепившись пальцами в её бедра. Кожа под его ладонями была горячей, чуть влажной. Она пахла летом, солью и той проклятой ванилью, от которой у него плавились мозги.       — Принцесса, — выдохнул он почти жалобно. — Ты меня убьёшь.       — Не убью, — она улыбнулась той улыбкой, которую не видел никто, кроме него. Ни родители, ни учителя, ни друзья. Только он. — Я только начала.       Она опустилась ниже, и он почувствовал её губы на своей груди — там, где татуировка с демонической головой. Она целовала каждую линию, каждый завиток, от чего у него темнело в глазах. Его руки жили своей жизнью: одна скользнула по её спине, нащупывая застёжку лифчика, другая — ниже, под резинку трусов.       Хлоя застонала тихо, прямо ему в ухо — низкий, вибрирующий звук, похожий на гул бас-гитары. Этот звук прострелил его насквозь, ударил ему в пах с такой силой, что он чуть не кончил прямо там, не раздеваясь.       — Эдди, — снова прошептала она, и в её голосе появилась та самая нотка — требовательная, нетерпеливая. — Хватит ждать.       Он перевернулся вместе с ней одним движением — она ахнула, оказавшись под ним. Её волосы разметались по подушке нимбом, глаза блестели, губы припухли от поцелуев. Она была прекрасна. До боли, до реальной физической резки в груди.       — Ты уверена? — спросил он, хотя его член пульсировал так, что казалось ещё секунда — и взорвётся.       — Боже, Эдди, просто…       Она не стала договаривать — просто обхватила его ногами за талию и притянула к себе. Он почувствовал тепло через ткань, её нижнее белье было мокрым, это сломало в нём последний предохранитель.       Он отодвинул мокрую ткань в сторону, приподнялся на локтях, заглядывая ей в глаза. Она кивнула. Всего один раз, коротко. И он начал входить. Медленно, сначала только головкой. Хлоя выгнулась, закусила губу, и из её горла вырвался звук — низкий, грудной, который он никогда не слышал раньше. Это было лучше любой музыки. Он вошёл глубже. И ещё. И ещё…       — Эдди! — выдохнула она, впиваясь ногтями ему в спину. — Пожалуйста…       Он хотел ответить, хотел сказать что-то грязное и пошлое, но не мог — в этот самый момент всё его тело напряглось, и он почувствовал, что вот-вот…       — Да, да, да… — она шептала ему в ухо, её дыхание обжигало, язык касался мочки, и его накрыло.       Волна. Белая, горячая и ослепительная.

***

      Он резко сел на кровати, хватая ртом спёртый воздух. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь, а в паху пульсировало так, словно туда вшили мотор. Он не сразу понял, где он и что случилось.       Трейлер. Его комната. Стены давили. За окном ещё темно — только серый, грязный свет, пробивающийся сквозь плотные шторы, рисовал полосы на пыльном полу. На тумбочке часы показывают 5:58. Шесть утра. До звонка целый час, но он уже не заснёт.       — Чёрт, — выдохнул он, падая обратно на подушку.       Потолок был старым, с жёлтыми пятнами от протекавшей крыши. Он смотрел на них, пытаясь отдышаться, прийти в себя, но тело не слушалось. В груди всё ещё горело — от сна, от картинки, которая стояла перед глазами. Её лицо. Её стоны. Её запах.       — Чёрт, чёрт, чёрт.       Он опустил взгляд ниже — одеяло было поднято палаткой. Даже в полумраке было очевидно, что «проблема» никуда не делась. Мало того, член стоял так, что резинка трусов врезалась в кожу. Эдди застонал — на этот раз от досады — и откинул одеяло. Он посмотрел на себя, потом на потолок, потом снова на себя.       — Серьёзно? — спросил он у вселенной. — Серьёзно блядь?       Вселенная, как обычно, его проигнорировала. Только за тонкой, как картон, стенкой закашлялся дядя Уэйн — тот всегда вставал рано, чтобы успеть на смену.       Эдди сел, свесив ноги с кровати. Простыня сбилась, липла к коже, была влажной от пота — он весь взмок, как будто бегал марафон. Или правда трахался.       — Да что ж ты делаешь со мной, Принцесса, — прошептал он, закрывая лицо руками.       Он просидел так минуту. Может, две. Врубил в голове «For Whom the Bell Tolls», чтобы перебить шум крови. Не помогло. Пытался думать о чём-то отвратительном — о раздутых утопленниках, о школьном ледяном омлете, о вони в раздевалке после физры. Ничего не помогало. В голове была только она. Её голос, её руки, её бёдра. То, как она смотрела на него сверху вниз с этой своей дьявольской улыбкой.       — Ну и денёк будет, — пробормотал он, вставая и направляясь в ванную.       Холодный душ не помог. Вообще никак. Он стоял под ледяной водой, колотило так, что зубы стучали, а его член, казалось, насмехался над ним. «Думал, это поможет? Ничего не поможет. Ты хочешь её. И ты получишь её».       — Я получу её, — повторил Эдди вслух, выключая воду и хватая полотенце. — Сегодня. Обязательно.       Но до «обязательно» было еще целых семь часов ада. Семь часов, в течение которых она будет ходить в своих ёбаных розовых рюшечках и бантиках и делать вид, что он для неё — просто недоразумение. Семь часов, в течение которых он будет смотреть на неё и представлять, как стягивает с неё эту грёбаную блузку.       Он оделся быстрее обычного. Джинсы, футболка «Megadeth», поверх — косуха, тяжёлая, пахнущая кожей и сигаретами. Волосы он даже не пытался расчесать — только хуже сделает. Сунул в зубы сигарету, закурил прямо в трейлере, затянулся жадно, до треска бумаги, и, докурив до фильтра, щелчком отправил бычок в пепельницу, и вышел на улицу. Утро было прохладным. Над лесом стоял туман, от земли тянуло сыростью и прелой листвой. Эдди сел в фургон, скрипнув дверцей, несколько минут просто сидел, уставившись в мутное лобовое стекло, и всё ещё прокручивал сон. Каждую деталь. Каждый звук.       — Если ты не перестанешь, я съеду с катушек, — сказал он сам себе и завёл двигатель.       Он приехал на двадцать минут раньше, припарковался под той же старой ивой за два квартала от её дома, заглушил мотор и закурил снова. Он не мог её видеть, и это было даже к лучшему. Иначе он бы, наверное, полез на крышу.       Он курил, смотрел на дорогу и думал. О том, как она смеётся. По-настоящему, а не тем вежливым смехом, которым одаривает учителей. О том, как она краснеет, когда он при всех говорит ей какую-нибудь пошлость, а потом под партой прижимается ногой к его ноге. О том, как она шепчет ему в ухо по вечерам своим низким, мурлыкающим голосом, от которого у него плавится мозг.       Он докурил вторую сигарету, потом третью. Пепельница в фургоне была переполнена — он высыпал её в окно, не заботясь о последствиях. В конце концов, Хокинс не станет грязнее от одной горсти пепла.       И вот в 7:40 он увидел её.       Она вышла из-за дерева — белая блузка, тёмная юбка, розовый рюкзак с плюшевым единорогом. Волосы заплетены в две косички, бантики на концах. Со стороны — идеальная девочка, которая никогда не курила, не целовалась, даже не держала парня за руку. Эдди сжал оплётку руля так, что побелели костяшки.       Она открыла дверь и забралась внутрь. В фургоне резко запахло ванилью, шампунем и клубничным блеском для губ — запах ударил в голову, перебил табак и бензин.       — Доброе утро, — сказала она, улыбаясь. — Ты рано. Я думала, ты будешь…       Она не договорила, потому что он схватил её за затылок и притянул к себе. Поцелуй был грубым, зубы стукнулись, он вцепился в её губы, как умирающий в последний глоток воздуха, и она сначала замерла, толкнула его ладонью в грудь, а потом ответила — с тем же жаром, впуская его язык. Он скользнул в её рот, и она застонала — тихо, но он услышал — и это только сильнее завело его.       — Эдди… — прошептала она, когда он оторвался на секунду, чтобы перевести дыхание. — Ты чего?       — Соскучился, — хрипло ответил он и снова поцеловал.       На этот раз его руки пошли в ход. Одна скользнула под её блузку, нащупала гладкую кожу живота — горячую, мягкую, настоящую. Не как во сне. Лучше. Пальцы поползли выше, к груди, и она выгнулась ему навстречу. Вторую руку он опустил на её бедро, сжал, провёл выше, под юбку…       — Эдди! — она отстранилась, схватив его за запястье. Её лицо было красным, глаза блестели, губы припухли. — Стоп. Стоп-стоп-стоп.       — Что? — он смотрел на неё бешеным взглядом, всё ещё не отпуская.       — Мы в фургоне. Недалеко от моего дома. Через двадцать минут звонок.       — Мне плевать.       — А мне нет, — она мягко, но настойчиво отодвинула его руку. — Подожди до конца уроков. Пожалуйста.       Это «пожалуйста» прозвучало так, что он чуть не передумал. Но она смотрела на него своими большими глазами — невинно, но с хитринкой. Она знала, что делает.       — Ты издеваешься, — выдохнул он, откидываясь на сиденье и закрывая лицо руками.       — Нет. Я просто… — она поправила юбку, пригладила волосы, — я не хочу, чтобы кто-то увидел. Ты же знаешь.       — Знаю, — буркнул он. — Ненавижу.       — Неправда.       — Ненавижу, что ты права. И что ты такая красивая. И что пахнешь, как проклятый пирог.       Она засмеялась — тихо, по-настоящему. Он выглянул из-за ладоней и увидел, как она улыбается. У него сжалось сердце. И член.       — Поехали, — сказала она, беря его за руку. — Я обещаю, после уроков… — она наклонилась к его уху, щекоча дыханием и прядью волос, и прошептала что-то, от чего у него реально свело челюсть и потемнело в глазах.       Он завёл двигатель, даже не ответив. Ехать было невозможно — нога дрожала на педали, руки скользили по рулю. Рядом сидела она, поправляла косички и делала вид, что ничего не случилось. Но её щёки всё ещё горели.

***

      Первый урок был пыткой. Второй — адом. Третий — долбаным чистилищем. Мистер Ларсон бубнил про квантовую физику, но Эдди слышал только шум собственной крови и тихий скрип её ручки.       Эдди не мог сосредоточиться ни на чём, кроме неё. Она сидела через два ряда, делала вид, что слушает учителя, писала в тетради аккуратным почерком. Но он видел, как иногда её рука замирала. Как она кусала кончик ручки — и у него сразу включалось воображение.       Он представлял, как она кусает его. Плечо. Шею. Нижнюю губу. Как у неё закатываются глаза.       — Мансон! — голос мистера Ларсона прозвучал как выстрел. — Вы с нами?       — Что? А, да, — он выпрямился. — С вами. Всегда.       Класс захихикал. Эдди поймал взгляд Хлои — она приподняла бровь, едва заметно покачала головой. «Ты идиот», — говорил её взгляд. Он в ответ лишь подмигнул.       На перемене он перехватил её у шкафчика. Вокруг были люди — слишком много людей. Он не мог сделать ничего, кроме как прошептать ей на ухо:       — Ты сегодня не надела то бельё, которое я люблю.       Она покраснела — мгновенно, густо, до корней волос.       — Эдди, здесь же…       — А я заметил, — продолжил он, почти касаясь губами её уха. — В прошлый раз, когда ты надела чёрное кружево, у тебя была кардиган. Сегодня его нет. Значит, ты надела что-то другое.       — Ты… ты это запомнил?       — Я всё запоминаю, Принцесса. Всё.       Она толкнула его локтем в бок и быстро ушла, но он успел заметить, как дрожали её пальцы, закрывая шкафчик.       После четвертого урока он зажал её в углу за лестницей, где пахло хлоркой и сырой штукатуркой. Обхватил за талию, впечатал в стену, вжался всем телом, лбом к её лбу. Она охнула.       — Эдди, не сейчас…       — Сейчас, — он вжался бёдрами в неё, давая понять, насколько «сейчас». — Чувствуешь? Это из-за тебя. Весь день. Я уже час не могу сидеть ровно.       — Это… — она закусила губу, её глаза расширились. — Это заметно?       — Не знаю. Но мне больно.       Она рассмеялась — коротко, нервно, выдохнула ему в рот. А потом сама прижалась к нему, провела ноготками по его ширинке — один раз, с нажимом, быстро, но он вздрогнул и застонал сквозь зубы, втягивая воздух.       — После уроков, — прошептала она. — Клянусь. Я с тобой сделаю всё, что захочешь. Но сейчас отпусти.       — Если я тебя отпущу, я умру.       — Не умрёшь. Ты сильный.       Он зажмурился, уткнулся лбом в её плечо и простоял так несколько секунд, пытаясь выровнять дыхание. Она гладила его по спине — легонько, успокаивающе.       — Ты справишься, — сказала она. — Всего три урока осталось.       — Три. А потом ты моя.       — А потом я твоя, — эхом отозвалась она.       Он отпустил её. Она поправила юбку, отряхнула блузку и ушла — быстрым шагом, не оглядываясь. Он смотрел ей вслед и думал о том, что этот день когда-нибудь войдёт в историю как самый длинный день его жизни.

***

      Она знала, что он придёт.       Она была уверена. Весь день он ходил за ней тенью, задевал локтем, «случайно» трогал бедро под партой, дышал в затылок на перемене, шептал на ухо такие вещи, от которых у неё подгибались колени. И когда на перемене после шестого урока она свернула в дальний коридор — тот самый, где не отремонтированные туалеты, где почти никогда никого не было, — она уже знала, что он там. Он ждал её у поворота.       — Привет, Принцесса, — сказал он, и в его голосе не было игривости. Только голод. Настоящий, животный.       — Эдди, — она оглянулась по сторонам. Коридор был пуст. — Нас увидят.       — Никого нет. Я проверил.       Он шагнул к ней, и она отступила на шаг назад — спиной к стене. Он шёл за ней, не отрывая взгляда. В его глазах горело что-то тёмное, почти опасное.       — Я больше не могу ждать, — сказал он, упираясь руками в стену по обе стороны от её головы. — Весь день я представлял, как срываю с тебя эту блузку. Как ты стонешь. Как ты…       — Эдди, — прошептала она, закусывая губу.       Он наклонился и поцеловал её — глубоко, жадно, не оставляя места для воздуха. Его руки скользнули под её юбку прежде, чем она успела возразить. Пальцы коснулись внутренней стороны бедра, задевая кружево — горячее, влажное от возбуждения. Она выгнулась ему навстречу.       — Боже, — выдохнул он ей в губы. — Ты уже мокрая.       — Это из-за тебя, — ответила она, и её голос дрожал. — Из-за того, как ты смотрел на меня на истории. Из-за твоих слов. Я всю вторую половину дня…       Она не договорила. Его пальцы отодвинули бельё и плавно вошли внутрь, и она застонала — громко, отчаянно, и тут же зажала рот ладонью.       — Тсс, — прошептал он, улыбаясь. — Нас услышат.       — Тогда… тогда прекрати.       — Не могу.       Он начал двигать пальцами — медленно, ритмично, размазывая влагу, наблюдая за её лицом. Её запах здесь, в тесном коридоре, смешивался с хлоркой и мелом, что было самым возбуждающим сочетанием в мире. Её глаза закрылись, ресницы трепетали, губы были приоткрыты. Она кусала тыльную сторону ладони, чтобы не издать ни звука.       — Ты такая красивая, когда стараешься молчать, — сказал он. — Но я хочу слышать тебя.       Он ускорился, и она не сдержалась — короткий, сдавленный стон вырвался из горла. Большой палец нашёл клитор и стал поглаживать его круговыми движениями через ткань трусов. Он чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг его пальцев, как её дыхание сбивается, как она близка. Очень близка.       — Эдди… — прошептала она. — Я сейчас…       Он остановился. Резко. Полностью. Вытащил мокрые пальцы, отступил на шаг, нарочито медленно, глядя ей прямо в глаза, облизал их. У неё подкосились ноги, она чуть не сползла по стене.       — Что… — она открыла глаза, слезящиеся от возбуждения и отчаяния. — Зачем ты?       — Чтобы ты знала, — сказал он спокойно, хотя его самого трясло. — Я здесь главный.       — Ты… засранец, — выдохнула она.       — Любимый засранец, — поправил он.       Она попыталась выпрямиться, одёрнуть юбку, взять себя в руки. У неё дрожали пальцы. Эдди смотрел на это и чувствовал, как его собственное терпение лопается по швам.       — Пойдёшь на урок? — спросил он, кивая в сторону класса.       Хлоя подняла на него глаза — красные, бешеные, полные желания и злости одновременно.       — Нет, — сказала она. — Не пойду.       — Тогда что ты будешь делать?       Она шагнула к нему, схватила за косуху, притянула к себе и прошептала в губы:       — Веди меня в фургон. Немедленно.

***

      Фургон стоял на своём обычном месте — в дальнем конце парковки. Эдди открыл заднюю дверь дрожащими руками, и Хлоя забралась внутрь первой.       Внутри пахло табаком, старым ковролином, пылью и бензином. Они никогда ещё не делали этого в фургоне — кожа прилипнет к дерматину, окна запотеют, машина будет качаться прямо на школьной парковке, в десяти метрах от машин учителей.       — Быстро, — выдохнула Хлоя, падая на старый матрас, который Эдди возил сзади для «экстренных случаев». — У нас меньше часа.       — Мне хватит и пятнадцати минут, — усмехнулся он, забираясь следом и захлопывая дверь.       Он навис над ней, опираясь на локти. В полумраке фургона её глаза казались почти чёрными. Она смотрела на него с вызовом и нежностью одновременно.       — Ты уверена? — спросил он. Серьёзно. Потому что он хотел услышать «да».       — Я уверена с той минуты, как села в твой фургон в первый раз, — ответила она. — Не тормози.       Он стянул с неё блузку — плевать на тряпку, пуговицы посыпались на пол, застучали по металлу, и она рассмеялась:       — Мама убьёт.       — Скажи, что это кот.       — У нас же нет кота.       — Тогда скажи, что это я. Честно.       Он расстегнул её лифчик, и её грудь оказалась перед ним — бледная, с розовыми сосками, которые мгновенно затвердели от прохладного воздуха. Он наклонился и поцеловал одну, потом другую. Она запустила пальцы в его волосы, больно сжала, притягивая ближе, царапая ногтями затылок.       — Эдди, — простонала она. — Пожалуйста, не мучай. Я хочу тебя внутри. Прямо сейчас.       Он поднял голову, посмотрел на неё. Её лицо было красным, губы припухшими, в глазах стояли слёзы — настоящие, от перевозбуждения.       — Ты уверена? — спросил он ещё раз.       Вместо ответа она сама расстегнула его ремень, ширинку, запустила руку внутрь. Он застонал, уткнувшись лбом в её плечо.       — Да, — прошептала она. — Ещё как.       Он избавился от джинсов быстрее, чем когда-либо в жизни, матерясь сквозь зубы, когда ремень зажевало. И вот он уже нависал над ней — горячий, твёрдый, пульсирующий, упираясь головкой в её живот.       — Смотри на меня, — сказал он, и она послушалась.       Он вошёл. Медленно. Сначала только головкой — скользко, горячо, узко. Она выгнулась, вцепившись ногтями ему в плечи, оставляя красные полосы, и из её горла вырвался звук — низкий, грудной, такой же, как во сне. Только теперь в сто раз громче и реальнее.       — Боже, Эдди… — выдохнула она.       — Знаю, — ответил он, начиная двигаться. — Знаю.       Фургон качался. Легкий скрип амортизаторов смешивался с их дыханием, со стонами, с приглушёнными вскриками, которые они уже не пытались сдерживать. Где-то далеко хлопнула дверь школы, и Хлоя вздрогнула, сжавшись вокруг него сильнее.       Он смотрел на неё — растрёпанную, красную, с размазанной тушью — и понимал, что никогда никого не хотел так сильно. Что каждый его нерв, каждая клетка тела кричит её имя. Что она — его зависимость, его наркотик, его единственное спасение от серого Хокинса.       — Блядь, я люблю тебя, — сказал он, срываясь на низкий и хриплый стон.       — Я знаю, — ответила она, притягивая его к себе для поцелуя. — А теперь трахни меня так, чтобы я не могла ходить.       Он засмеялся — коротко, безумно — и ускорился. Её стоны стали громче, её бёдра поднимались ему навстречу, и он чувствовал, что близок. Что они оба близки.       — Вместе, — прошептал он. — Считай до трёх.       — Раз, — выдохнула она.       — Два.       — Три…       Его накрыло волной — белой, горячей, ослепительной. Позвоночник прострелило током, он кончал так сильно, что перед глазами заплясали чёрные точки, и он забыл, как дышать. Он кончил в неё, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него, и она кончает тоже — с тихим, почти беззвучным криком, зажмурившись и вцепившись в него так, будто он единственное, что держит её в этом мире.       Они лежали несколько минут в тишине. Только их дыхание и звуки снаружи — где-то хлопнула дверь машины, кто-то прошёл по асфальту.       — Урок идёт, — прошептала Хлоя.       — Да, — ответил Эдди, не двигаясь.       — Мы пропустили физику.       — К чёрту физику.       Она улыбнулась, прижалась к нему, и он обнял её, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его.       — Эдди, — сказала она через минуту.       — М?       — Я не могу ходить.       — Ты же просила. Полежим ещё.       — Мы опоздаем домой.       — Твоя мама знает про меня, — напомнил он. — Скажешь, что задержалась с репетитором.       — С каким репетитором?       — С мистером Мансоном. Анатомия.       Она рассмеялась, уткнувшись носом ему в шею. Пахло потом, сексом, бензином и свободой. И он знал, что этот запах останется с ним навсегда.       Через двадцать минут они кое-как оделись, давясь смехом и шипя друг на друга в полумраке. Блузка Хлои больше не застёгивалась на две верхние пуговицы, пришлось заколоть брошкой. Эдди нашёл на полу заколку и помог, пачкая пальцами светлую ткань.       — Ты сегодня останешься? — спросил он, когда она поправляла юбку.       — Не могу. Отец дома. Но завтра, может быть… — она посмотрела на него. — Позвони мне вечером. В десять.       — Как всегда.       Он поцеловал её в лоб нежно, и она улыбнулась.       — Поехали, милый. Отвези меня домой.       Он завёл фургон, и они выехали с парковки под звуки «Master of Puppets». Солнце пробивалось сквозь облака, и Хокинс за окном был обычным, скучным, провинциальным. Но внутри фургона пахло любовью и табаком.       И Эдди знал, что этот день он запомнит навсегда.