Аукцион

Прошла неделя. Вару уже не лежал без сознания круглые сутки. Теперь он мог сидеть в постели, если подложить под спину кучу подушек, мог пить воду сам, хоть и дрожали руки, и иногда даже отвечал на вопросы короткими фразами. Глаза всё ещё были мутные, но уже не такие пустые. Иногда в них мелькало что-то старое — та самая искорка, от которой раньше все вокруг нервно вздрагивали. Но чаще он просто смотрел в стену или в окно, молчал и ждал, пока препараты окончательно выйдут из крови. Пик почти не отходил от него. Сидел в кресле напротив кровати, иногда вставал, приносил еду, заставлял есть хоть по ложке. Не давил, не спрашивал ничего про те три года — понимал, что сейчас Вару и так на грани. Но внутри у Пика всё кипело. Каждый раз, когда он видел новые синяки, которые проступали под кожей, или когда Вару вздрагивал от любого громкого звука, или когда ночью просыпался в холодном поту и хватался за простыню, как будто всё ещё в цепях — внутри Пика росла злость. Медленная, тяжёлая, как камень. Он знал, что не успокоится, пока не найдёт каждого, кто к этому причастен. А Эмма… Эмма не умела ждать. Она приходила каждый день. Иногда по два раза. Влетала в комнату, бросала на стол пакет с нормальной едой (никакой больничной каши), ругалась на врачей, которые «слишком медленно выводят эту дрянь», потом садилась на край кровати и начинала говорить с Вару. Резко, но не зло. Просто по-своему. Эмма: Ешь давай, худой как спичка. Хелен вчера испекла эти дурацкие булочки с корицей, сказала, что специально для тебя. Если не съешь — я сама тебе в рот засуну. Вару слабо улыбнулся уголком рта. Вару: Ты всегда такая… заботливая. Эмма: Заткнись и жуй. А то я сейчас Хелен позову, она начнёт тебя обнимать и плакать, а мне потом тебя от неё отдирать. Но когда Вару засыпал или просто закрывал глаза от усталости, Эмма поворачивалась к Пику. И вот тогда начиналось настоящее. Эмма: Пик. Мы сегодня ещё троих допросили. Двоих из охраны аукциона и одного из тех, кто их поставлял. Они уже поют как соловьи. Пик: Что сказали? Эмма: То же самое, что и первые. Вару попал к ним не сам. Его привезли. Три года назад. Сказали, что «поймали дикого», что он буйный, что нужно держать на препаратах постоянно. Платили наличкой, без имён. Но один из охранников видел лицо того, кто привозил. Описал. Высокий, шрам на щеке, татуировка на шее — змея, которая кусает свой хвост. Мы уже ищем. Пик кивнул. Молча. Эмма: А ещё… они признались, что дозы увеличивали каждый месяц. Потому что он… пытался сбежать. Два раза. Первый раз — через полгода после того, как попал. Вырвался из клетки, убил одного охранника, ранил второго. Потом его поймали. И после этого начали колоть сильнее. Чтобы не дёргался. Чтобы был… послушным. Пик сжал кулак так, что костяшки побелели. Вару в это время спал. Дыхание ровное, но лицо напряжённое даже во сне. Эмма: Я их всех перебила бы. Прямо там. Но Пик сказал — нет. Живыми. Чтобы всё рассказали. И я послушалась. Пока. Пик: Продолжай. Эмма: Завтра привезут ещё двоих. Тех, кто был на складе, где его держали последние полгода перед аукционом. Я уже предупредила — если будут юлить, я им пальцы начну ломать по одному. Они знают, что я не шучу. Пик: Не перегибай. Нам нужна правда, а не трупы. Эмма фыркнула. Эмма: Я знаю меру. Почти. Но на самом деле Эмма мера уже давно потеряла. За эту неделю они с Пиком разобрали почти весь аукцион по косточкам. Сначала был сам аукционист. Его привезли в подвал Пиковой империи на второй день после того, как Вару стабилизировали. Он пришёл сам — ноги подкашивались, лицо серое. Знал, что если не придёт — его найдут. И будет хуже. Пик сидел напротив. Эмма стояла за спиной аукциониста, скрестив руки. В комнате было холодно, лампа светила прямо в лицо. Пик: Говори. Всё. С самого начала. Аукционист: Я… я не знал сначала… мне сказали, что это обычный товар… что он сам согласился… но потом… когда увидел вас на аукционе… я понял… Эмма: Ты понял, что тебе пиздец. Говори по делу. Аукционист: Его привезли три года назад. Не ко мне. К тем, кто поставляет. Они держали его где-то внизу города, в старом складе. Я только последние полгода знал. Они говорили — «особый клиент», «нужно держать тихо», «деньги хорошие». Я не спрашивал. Деньги… они всегда хорошие. Пик: Кто привозил? Аукционист: Не знаю имени. Высокий. Шрам на щеке. Татуировка змея на шее. Он приезжал раз в два месяца. Привозил новые препараты. Забирал отчёты — как ведёт себя, сколько ест, спит ли. Эмма: И ты молчал? Аукционист: А что я мог? Они сказали — если проболтаюсь, найдут мою семью. У меня дочь… ей двенадцать… Эмма шагнула вперёд. Схватила его за воротник. Эмма: А у него была жизнь. Три года в цепях. Накачанный. Сломанный. Ты думаешь, мне интересно про твою дочь? Пик поднял руку. Эмма отпустила, но стояла близко. Пик: Продолжай. Аукционист рассказал всё, что знал. Про то, как Вару первые месяцы орал, бился, пытался драться. Как потом затих. Как начали увеличивать дозы. Как он стал вялым, послушным. Как перед аукционом ему вкололи двойную порцию — «чтобы красиво стоял на сцене». Как переборщили. Когда аукционист закончил, он плакал. Эмма смотрела на него с таким отвращением, что казалось — сейчас плюнет. Эмма: Уводи его. Пусть живёт. Пока. Пика это устраивало. Пока. Потом были охранники. Их привезли по одному. Каждый раз одна и та же картина. Сначала молчали, потом начинали говорить, когда Эмма начинала «помогать». Она не била сильно — не хотела, чтобы они теряли сознание и не могли говорить. Просто больно. Очень больно. Пальцы, суставы, рёбра. Пик сидел и смотрел. Не вмешивался. Только иногда задавал вопросы. Один из охранников — здоровый, с татуировками по всему телу — сломался быстрее всех. Охранник: Он… он был не как другие. Сначала дрался как зверь. Укусил меня за руку так, что шрам остался. Потом… когда препараты пошли… стал тихим. Иногда плакал по ночам. Просил отпустить. Говорил — «Пик найдёт». Мы смеялись. Думали — никто не найдёт. Эмма: Смеялись, значит. Она ударила его по лицу. Не сильно. Но кровь пошла из носа. Охранник: Мы не хотели… но приказ был… держать на цепи… колоть каждый день… он… он уже не сопротивлялся… просто лежал… Пик: Кто отдавал приказы? Охранник: Тот, со шрамом. Он главный. Зовут его… Кай. Кажется. Он говорил — «это личный заказ». Что кто-то очень хочет, чтобы этот зелёный парень исчез навсегда. Пик запомнил имя. Кай. Шрам. Змея на шее. Эмма: Где он сейчас? Охранник: Не знаю… он исчез после того, как вашего… продали на аукцион. Сказал — «работа сделана». Пик встал. Подошёл ближе. Пик: Ты видел, что с ним делали? Охранник: Да… видел… цепи… голод… препараты… он… он уже не тот… был… Эмма: Заткнись. Она вышла из комнаты. Пик остался. Посмотрел на охранника долго. Пик: Ты будешь жить. Но если соврал хоть слово — я вернусь. Охранник кивнул так быстро, что голова чуть не отвалилась. Так прошла вся неделя. Каждый день — новые люди. Новые признания. Новые кусочки правды. Эмма приходила злая, уходила ещё злее. Но каждый раз, перед тем как уйти домой, заходила к Вару. Сидела молча. Иногда просто держала его за руку. Вару не отнимал. Он уже привык, что она такая — резкая снаружи, но внутри переживает. Однажды вечером, когда Вару уже мог говорить чуть больше, Эмма села рядом. Эмма: Слушай… я тогда… когда ты пропал… думала, ты сам свалил. Типа — надоел, ушёл. Злилась на тебя. А потом… потом поняла, что это херня. Но не знала, как сказать. Извини, что была холодной. Вару посмотрел на неё. Глаза усталые, но уже живые. Вару: Ты… всегда была такой. Резкой. Но… я знал, что ты не бросишь. Эмма отвернулась. Вытерла глаза рукавом. Эмма: Заткнись. Не ной. Но улыбнулась. Чуть-чуть. Пик в это время стоял в дверях. Смотрел. Молчал. Ночью он сидел у кровати Вару один. Вару спал. Пик смотрел на него и думал. Три года. Три года он искал. Три года думал, что Вару мёртв. Или ушёл сам. Или предал. А теперь знал — его держали. Ломали. Накачивали. Чтобы он стал пустым. Чтобы забыл, кто он. Но Вару не забыл. Он просыпался и шептал: Вару: Пик… я… помню. Как шутил над тобой. Как ты злился. Помню. Пик гладил его по волосам. Осторожно. Пик: Я тоже помню. И верну всё обратно. Он знал — это не быстро. Вару сломан сильно. Препараты ещё сидят в крови. Тело слабое. Голова путается. Но он вернётся. Тот самый — хитрый, наглый, задиристый. Пик сделает всё, чтобы вернуть. А пока… пока они с Эммой продолжают. Завтра привезут ещё двоих. Тех, кто знал Кая. Тех, кто видел, как его привозили три года назад. Эмма уже точит нож. Шутит, что это «для красоты». Но Пик знает — она не шутит. И он тоже не шутит.