Малек Синнер для сирот

Я снова не вывожу, эта осень так не закончится…

      Майский вечер дышал предвкушением свободы. Одри шла по улице, едва касаясь кедами прогретого за день асфальта. До конца учебного года оставалось всего пара дней — сущая формальность, финишная прямая, за которой расстилалось длинное, беззаботное лето. Воздух пах сиренью, молодой листвой и той особенной лёгкостью, которая бывает только в шестнадцать лет, когда кажется, что весь мир — это безопасная игровая площадка.       Она возвращалась поздно. Занятия в кружке по психологии затянулись, мозг всё ещё приятно гудел от сложных терминов, дебатов и попыток понять, как устроена человеческая душа. Ей нравилось копаться в чужих мотивах, разгадывать загадки чужих разумов. Она шла, полностью погружённая в себя, отгородившись от вечернего города плотным коконом большого капюшона и белых проводных наушников.       Внутри её черепной коробки звучал совершенно другой мир. Разрушительный. Тёмный. Осенний.       Одри любила русскую музыку. Было в этих надрывных, меланхоличных мотивах что-то такое, чего не мог дать сытый и правильный английский рок. Она знала перевод каждой строчки наизусть, смаковала каждое слово, примеряя этот чужой, красивый надрыв на свою пока ещё тихую, стерильную жизнь.       В такт её шагам в уши лился хриплый, отчаянный голос, поющий о грехопадении, крыльях и неизбежном финале.       «В моём сердце меркнет хроника, Не прыгай с подоконника...»       Одри мягко улыбнулась темноте переулка, поправляя провод. Ей казалось это безумно романтичным — вся эта эстетика сломанных мужчин, которые не вывозят, которые молятся на своих девочек среди ночи, скрывают их от лицемерной толпы и готовы вырваться из кожи ради прощения.       «Мне нужна ты одна, а тебе семнадцать только исполнится…»       Строчка отозвалась лёгким уколом где-то в груди. Ей самой шестнадцать. Почти семнадцать. Идеальный возраст для того, чтобы верить в вечную любовь, в то, что тёмного, опасного хищника можно отогреть у своей груди, стать для него тем самым светом, который освещает путь во тьме.       Она шла, заворожённая ритмом, и послушно подпевала про себя русские слова, перевод которых отпечатался на подкорке.       «Чёрные крылья мои стекают вниз до земли…»       Мир Одри, сотканный из надрывного голоса в наушниках и романтических мыслей, схлопнулся в одну долю секунды.       Чужая, тяжёлая ладонь мёртвой хваткой вцепилась в её предплечье. Из-за выкрученной почти на максимум громкости в ушах она не то что не услышала шагов — она даже тени не заметила. Одри инстинктивно рванулась, выдергивая амбушюры. Белые провода, запутавшись в прядях волос и зацепившись за плечи, безвольно повисли плетьми. Музыка не выключилась. Оставшись без изоляции, хриплый русский трек продолжал тонко и отчётливо шипеть на всю улицу прямо с её одежды.       В этот момент до Одри дошёл весь ужас её положения. До дома — почти сорок минут ходьбы. Пустынная вечерняя улица, на которую она так опрометчиво решила свернуть, чтобы прогуляться после кружка, сейчас казалась бесконечной.       Она попыталась закричать, вкладывая в этот крик весь воздух из лёгких. Звук успел сорваться с губ, разорвав тишину, но тут же захлебнулся — один из троих парней наотмашь залепил ей рот ладонью. Секунда — и её, как тряпичную куклу, хватают за волосы. Резкая, ослепляющая боль обожгла кожу на затылке, заставляя голову беспомощно запрокинуться назад. Одри даже не успела зафиксировать лица нападавших, только плотное кольцо чужих тел вокруг. Не давая ей опомниться, её грубо начали тащить в тёмный переулок, выламывая шею. Ноги беспомощно волочились, цепляясь мысками за камни, а спёртый, сырой воздух подворотни мазнул по лицу, окончательно отрезая от безопасной улицы.       Внутри Одри включился животный, яростный инстинкт самосохранения. Она не замерла. Она начала отчаянно и беспорядочно пинать парня по всему, до чего могла достать, выгибаясь всем телом. Изловчившись среди этой дикой возни, она изо всей силы вонзила зубы в удерживающую её ладонь. Кожа лопнула, в рот ударил солоноватый вкус чужой крови.       Парень, который был явно намного старше и крупнее неё, взвыл. Не удержав равновесия от резкой боли, он разжал руки и просто выронил Одри. Она тяжело рухнула прямо на грязный, холодный асфальт подворотни, сдирая ладони.       — Бешеная сука! — прорычал он, тряся окровавленной кистью в темноте.       Одри видела в этом падении свой единственный, отчаянный шанс. Спасение было так близко. Плевать на содранную кожу на ладонях, плевать на жгучую боль — страх выжег все остальные чувства. Она начала движение прямо с колен, даже не пытаясь сначала встать. Рывком проползая по грязному асфальту, она судорожно выталкивала своё тело ногами и руками вверх, цепляясь за воздух, лишь бы оказаться подальше от этой темноты.       — Помогите! Кто-нибудь! — её крик эхом полетел вдоль глухих стен, срываясь на ультразвук.       Но её догнали. Быстро, почти сразу же. Это был второй парень, не тот, которого она укусила. Чужие пальцы мертвой хваткой впились в ткань её куртки, рывком разворачивая назад. Одним мощным движением он вернул её вглубь подворотни и с силой швырнул к кирпичной стене. Одри больно ударилась лопатками, из лёгких вышибло остатки воздуха.       — Не рыпайся, — процедил он сквозь зубы, нависая над ней всей своей массой и отрезая любой путь к выходу.       Из наушников, всё ещё сиротливо болтающихся на её плече, продолжал еле слышно, цинично шипеть чужой надрывный голос.       Одри прижалась спиной к шершавому кирпичу, словно пыталась слиться с этой стеной, исчезнуть. Слёзы душили, застилали глаза, крупная дрожь колотила всё тело — от плеч до пальцев ног. Ей никогда в жизни не было так страшно. До этого момента её мир был безопасным и предсказуемым, а теперь он сузился до размеров этой тёмной, пахнущей сыростью подворотни.              — Пожалуйста... умоляю, отпустите меня, — голос Одри сорвался на сиплый, едва слышный шепот. Она судорожно, ломая ногти, начала рыться в сумке, вытряхивая содержимое наружу. — У меня есть деньги. Карта. Телефон, он дорогой, берите! Забирайте всё, что хотите...       Пальцы не слушались, мелочь со звоном полетела на грязный асфальт. Она пыталась выудить хоть что-то, что могло стать её выкупом, ценой за жизнь.       — Твоя смерть принесёт нам гораздо больше, чем ты способна дать, — отрезал первый. Тот самый, крупный, которого она укусила. Он стоял чуть поодаль, качаясь из стороны в сторону от боли и злости.       Одри хрипло, надрывно выдохнула, её рыдание перешло в судорожный, болезненный всхлип. Смысл его слов долетал до сознания с трудом, но от них веяло могильным холодом.       Вдруг из темноты подал голос третий парень. Всё это время он испуганно переминался с ноги на ногу у самого края подворотни, постоянно оглядываясь на улицу.       — Бля, пацаны, хорош... Давайте свалим, а? Нас точно вычислят и посадят. Погнали отсюда, пока никто не вызвал копов!       Второй, который держал Одри у стены, медленно повернул к нему голову. В его взгляде было столько ледяного, презрительного равнодушия, словно он смотрел на надоедливое насекомое. И Одри с подкатывающей к горлу тошнотой поняла: этого — не напугать тюрьмой.       А вот первый парень спокойствием не отличался. Его буквально трясло от бешеной, уродливой ярости. Он крепко прижимал к груди прокушенную, сочащуюся кровью кисть, и его глаза лихорадочно блестели в полумраке.       — Мне, сука, за операцию матери платить нечем! — рявкнул он, шагнув ближе к Одри. — Я на всё готов. Мне терять нечего. Если надо — я эту долбанную девку прямо здесь завалю!       Второй неожиданно тихо, мерзко усмехнулся. Этот чужой гнев его только раззадорил. Он медленно скользнул сальным, оценивающим взглядом по фигуре Одри, и в его глазах загорелся совсем другой, липкий азарт.       — Расслабься, всё под контролем. Власть сейчас у нас, — он шагнул к ней вплотную, так, что Одри почувствовала запах перегара и дешёвого табака. — Слышь, пацаны... А давайте её сначала трахнем? Вы только посмотрите на неё. Курточка тонкая настежь, под ней водолазка в облипку... И джинсы эти... всё же видно.       Он потянулся к её лицу, заставляя Одри в ужасе зажмуриться, и прошептал прямо в губы:       — Ну что, детка? Снимешь их сама или нам помочь?       Одри судорожно, почти до хруста в шее замотала головой, вжимаясь в холодные кирпичи. Из её горла вырывался только жалобный, тихий скулёж. Нет. Ни за что. Пожалуйста, нет. Её разум отказывался вмещать происходящее, реальность ломалась, превращаясь в липкий, душный кошмар.       — Мне шестнадцать… — взмолилась она, давясь слезами и глядя на них снизу вверх, пытаясь отыскать в этих лицах хоть каплю жалости. — Мне шестнадцать. Как вы… как вы вообще можете так?       Услышав цифру, первый парень — тот, с прокушенной рукой — резко нахмурился. Дикий гнев на мгновение уступил место тяжёлому замешательству. Он опустил окровавленную кисть и тревожно обернулся к выходу, переглядываясь с третьим, который всё ещё испуганно жался у самой подворотни. Возраст девчонки явно ломал их первоначальный, циничный план. Третий парень при виде этой заминки ещё сильнее побледнел и умоляюще мотнул головой, безмолвно призывая подельника остановиться. На секунду в воздухе повисла колеблющаяся, напряжённая тишина. Первый и третий медлили, осознавая, в какую пропасть они катятся.       Но второго эта пауза ни капли не смутила. Напротив, в нём не было ни страха, ни сомнений — только холодный, злой азарт. Он крепче прижал Одри к стене, не давая ей двинуться, и потемневшим взглядом оглядел её дрожащую фигуру.       — Не ври, сучка, — бросил он, хищно оскалившись прямо ей в лицо. — А эту грудь, что сейчас разорвёт твою водолазку, ты на капусте, что ли, наела? Посмотри на свою фигуру… Ты точно не малолетка. Кому ты лечишь?       Первый и третий продолжали молчать, не вмешиваясь, словно заворожённые его уверенностью. Второй же резко обернулся к парню у входа и с едким, ядовитым сарказмом крикнул, окончательно затыкая ему рот:       — За совершеннолетнюю меньше дадут! Слышишь, ссыкло? Нам же лучше.       Повернувшись обратно к Одри, он навалился сильнее, полностью лишая её возможности вздохнуть.       — Бля. Иди нахер. Я сваливаю, — третий парень у входа окончательно сдал назад. Его трясло, он судорожно поправил куртку, пятясь к едва залитой тусклым светом фонарей улице. Но перед тем как окончательно шагнуть из подворотни, он злобно зыркнул на второго: — Но долю ты мне всё равно дашь. За молчание. На карту переведёшь.       Первый, который всё это время баюкал прокушенную руку и лихорадочно соображал, резко шагнул вперёд. Мысль о насилии над шестнадцатилетней девчонкой, кажется, отрезвила его сильнее, чем страх перед копами.       — Мы не будем её насиловать, — жёстко отрезал он, вставая между вторым и зажатой у стены Одри. — Нам платят только за то, чтобы мы якобы ограбили её и убили. Кстати…       Он резко нагнулся и начал быстрыми, рваными движениями сгребать с грязного асфальта вещи из сумки Одри, которые она рассыпала в панике. Дорогой смартфон, кошелёк, ключи с брелоком — всё это с глухим стуком полетело по его карманам.       — Это всё, чувак, — парень выпрямился, тяжело дыша и глядя второму прямо в глаза. — Теперь давай её замочим. Мне правда нужны деньги. У меня мать загнётся без этой операции. Давай закончим.       Одри, ловя каждый вздох своих палачей, с безумной, дикой надеждой воззрилась сначала на спину уже собиравшегося уходить третьего, а затем на того, кого она только что до крови укусила. В её покалеченном ужасом сознании произошёл страшный сдвиг. Пусть убьют. Господи, пусть просто убьют сразу, быстро, прямо сейчас. Смерть от удара или удушья казалась ей спасением, высшей милостью. Она до дрожи, до тошноты не хотела перед этим стать грязной, разорванной, осквернённой чужой похотью.       — Я девственница… — этот хриплый, задушенный девичий плач вырвался из самой глубины её лёгких. Одри смотрела на них широко распахнутыми, полными слёз глазами. — Не делайте этого, пожалуйста… Пожалуйста, не надо…       Первый и третий под этим взглядом дрогнули. Как по команде, они одновременно отвели глаза в сторону, уставившись на щербатый кирпич стены. Интимная, чистая правда этой девочки на мгновение сделала их ничтожными в собственных глазах.       Но второго это не задело. Напротив, он лишь холодно прищурился, и в его взгляде мелькнуло что-то по-настоящему психопатическое. Он медленно перевёл взгляд с уходящего третьего на колеблющегося первого.       — Никаких денег вы не получите, если не сделаете так, как я скажу, — тихо, с леденящей уверенностью произнёс он. — С тем мужиком связь есть только у меня. Поняли? Только у меня. Я наберу его и скажу, что замочил девку сам, а вы двое сбежали как последние ссыкуны ещё до начала дела.       Он сделал полшага вперёд, нависая над подельниками.       — Я возьму все бабки сам и свалю из этого города. А вас… вас найдут потом мёртвыми в каком-нибудь таком же вонючем переулке. Наш заказчик свидетелей и должников не любит. Ну так что? Кто первый джинсы с неё рвать будет?       В этот момент Одри перестала слышать их голоса — они превратились в глухой, смазанный гул, сквозь который прорывался только собственный бешеный стук сердца. Время для неё замедлилось, растянулось в липкую, бесконечную секунду, запертую между кирпичными стенами подворотни.       В её шестнадцатилетней голове, ещё пару минут назад занятой теориями, терминами с кружка психологии и мотивами песни, произошёл страшный, тектонический сдвиг. Психология учила, что человек боится смерти больше всего на свете. Одри поняла, что это ложь. Прямо сейчас она молилась о смерти как о высшем милосердии. Пусть этот первый, злой и отчаявшийся, вытащит нож. Пусть ударит. Пусть задушит, заставив мир померкнуть быстро и безвозвратно. Умереть человеком, умереть собой — чистой, нетронутой Одри Мортен — казалось ей сейчас единственным спасением.       Но второй парень, нависающий над ней со своей уродливой, хозяйской ухмылкой, хотел забрать у неё не просто жизнь. Он хотел уничтожить её суть. Забрать её тотальный, выверенный контроль над собственным телом, который она так ревностно оберегала. Сломать её хрупкий, ещё совсем детский мир, ворвавшись в него с грязью, насилием и чужим перегаром. Осквернить её саму прямо здесь, на загаженном асфальте.       Ужас от осознания того, что с ней хотят сделать, оказался сильнее страха перед могилой. Он выжег в ней остатки девичьего стыда. Ей было плевать, как жалко и беспомощно она звучит, плевать, что она буквально вымаливает пощаду у тех, кто пришёл её убить.       — Я девственница… — этот хриплый, задушенный, срывающийся на сиплый писк крик вырвался из самой глубины её лёгких. Одри смотрела на них широко распахнутыми, блестящими от слёз глазами, переводя взгляд с одного лица на другое. — Пожалуйста… не делайте этого со мной. Убейте меня, если вам так надо, просто убейте сразу… Но не трогайте. Умоляю вас, не надо… Пожалуйста…       Она канючила, цеплялась пальцами за холодный кирпич, словно пыталась содрать ногти в кровь, лишь бы отсрочить неизбежное. В её взгляде, устремлённом на палачей, была такая концентрированная, первобытная мольба, что первый и третий не выдержали — их словно обожгло этой чистой, детской правдой, и они трусливо спрятали глаза в темноту переулка.       — Нахер. Просто нахер. Мне плевать. Я сваливаю. Засунь себе бабло глубоко в глотку, — третий судорожно помотал головой. Паника окончательно выжгла в нём остатки здравого смысла. На неслушающихся, ватных ногах он начал пятиться назад, к выходу, изо всех сил стараясь не смотреть в сторону Одри, чтобы не задохнуться от собственного стыда. Секунда — и он растворился в темноте улицы, оставив после себя лишь быстро затихающий топот кроссовок.       Второй парень даже не обернулся ему вслед. Он лишь цинично ухмыльнулся и перевёл свой леденящий, давящий взгляд на оставшегося подельника.       — А ты? — процедил он, прищурившись. — Будешь охранять вход? Или ты тоже резко передумал помогать своей мамаше? Пусть дохнет в больничке?       Первый парень под этим взглядом словно сдулся. Вся его недавняя ярость, всё это бешеное, уродливое кипение от прокушенной руки куда-то испарилось, оставив после себя только серую, мертвенную покорность сломленного человека. Его плечи опустились.       — Буду, — глухо, почти беззвучно выдавил он, глядя куда-то в землю. — Только не проси меня смотреть. Слышишь? Не проси меня на это смотреть.       Второй лишь удовлетворённо хмыкнул. Он медленно, не торопясь, сделал широкий шаг к Одри, сокращая между ними последнее расстояние. В этот же момент первый послушно развернулся спиной и побрёл к началу подворотни — следить за улицей.       Видя, как её последняя, призрачная защита рушится, Одри вскрикнула. Звук вырвался изголодавшимся, судорожным всхлипом. Она мгновенно прижала обе ладони ко рту, ломая ногти о собственные губы, словно пытаясь затолкать этот крик обратно в горло, заглушить свой собственный ужас. Глаза её расширились до предела, глядя на приближающуюся фигуру насильника.       — Пожалуйста… — взмолилась она сквозь плотно прижатые пальцы, и этот задушенный плач едва пробивался наружу. — Вы же люди… Пожалуйста, вспомните, что вы люди…       Там, у входа в подворотню, первый парень заметно сжался от её слов, сильнее втянув голову в плечи, но не сделал ни единого движения, чтобы обернуться.       А второй лишь раздражённо закатил глаза, словно его утомила эта предсмертная, наивная девичья драма. Он протянул к ней свои тяжёлые, грязные руки.       Неожиданно Одри заметила боковым зрением странное, неестественное движение у входа в подворотню, прямо за спиной первого парня. В ту же секунду удушающая, липкая хватка второго на ней ослабла, а затем и вовсе разжалась.       Время вокруг словно превратилось в густой, застывающий кисель. Одри смотрела туда, где стоял её часовой, и всё происходящее казалось ей кадрами из чудовищной замедленной съёмки. Первый парень не успел ни вскрикнуть, ни обернуться. Он просто начал падать — тяжело, нелепо, как подкошенный сноп. Из него словно разом, в одно мгновение, выдернули стержень, словно лишая жизни. Его тело глухо ударилось о землю и замерло.       Второй резко отпрянул от Одри, окончательно бросая её у стены, и рванулся было к выходу, надеясь проскочить в темноту. Но не успел сделать и двух шагов.       Из полумрака выросла высокая, массивная фигура. Секунда — и второго парня буквально впечатали обратно в асфальт. Его скрутили чужие, большие, смуглые руки. Незнакомец действовал с пугающей, профессиональной жестокостью: он вывернул насильнику локти за спину до отчётливого, сухого хруста в суставах, заставляя того взвыть от боли, и грубо нагнул его лицом прямо в грязный асфальт.       Одри застыла, сползая по кирпичной стене. Её взгляд намертво прирос к этим рукам.       Она знала эти руки.       Знала форму этих пальцев, этот уверенный, жёсткий захват, эти смуглые запястья. Сердце, до этого собиравшееся разорваться от ужаса, пропустило удар и забилось совсем в другом, бешеном ритме. Осознание того, кто сейчас стоит в этой грязной подворотне и ломает кости её обидчику, хлынуло горячей волной, вытесняя остатки парализующего страха.       Она смотрела на него так, будто ничто больше не существовало на этом свете. Весь остальной мир — ушедший третий парень, лежащий без движения первый, хрипящий под чужим весом второй — просто перестал иметь значение. Сузился до одной-единственной точки.       Одри тяжело, рвано дышала, цепляясь взглядом за своего спасителя. Она ещё не до конца верила в происходящее и точно не знала, что именно этот душный майский день навсегда, безжалостно распишет её жизнь на «до» и «после».