Удобный человек

К концу недели я начал замечать за собой вещи, которые раньше показались бы мне странными. Например, я стал прислушиваться к звуку уведомлений на чужих телефонах. Не специально — скорее автоматически. Стоило где-нибудь рядом коротко завибрировать мобильному, как взгляд сам цеплялся за экран, а внутри мгновенно всплывал образ Хосока: спокойное лицо, длинные пальцы, быстро переворачивающие телефон экраном вниз, тихий голос за прикрытой дверью ванной. Наверно, именно так и начинается паранойя. Не резко. Не красиво. Она просто медленно врастает в повседневность, пока однажды не обнаруживаешь, что думаешь о чужом человеке чаще, чем о самом себе. К пятнице я был выжат настолько, что даже шум кухни начал раздражать сильнее обычного. Возле плит стояла невыносимая жара, масло в воках шипело так громко, будто кто-то непрерывно лил воду на раскалённый металл, а вытяжка над головой гудела уже несколько часов подряд, превращаясь в монотонный фон, от которого начинала болеть голова. Я быстро шинковал зелёный лук, почти не глядя на доску. Нож привычно ударялся о дерево ровным ритмом, пальцы двигались автоматически, а мысли всё равно расползались куда-то в сторону. — Чимин! Ты оглох?! Голос мистера Чао выдернул меня обратно слишком резко. Я дёрнулся и только тогда понял, что официант уже секунд десять ждёт заказ прямо напротив меня. — Извините. — Извините ему, — буркнул Чао, выхватывая тарелку из моих рук. — Ты сегодня как призрак ходишь. — Просто устал. — Все устали. Но только ты смотришь на лапшу так, будто она тебе изменила. Я нервно усмехнулся и потянулся за новым пакетом овощей. Пальцы слегка дрожали от недосыпа. В последнее время я действительно начал выпадать из работы чаще обычного, и это бесило меня сильнее, чем должно было. Кухня всегда была единственным местом, где голова наконец замолкала. Здесь всё строилось на привычке: нарезать, обжарить, промыть, собрать заказ, снова нарезать. Когда тело работало на автомате, внутри становилось тихо. Но теперь эта тишина постоянно чем-то нарушалась. Иногда — воспоминанием о разбитых костяшках Хосока. Иногда — мыслью о его телефонах. Иногда — этим неприятным ощущением, что я уже слишком внимательно наблюдаю за человеком, которого должен был воспринимать просто как соседа. — Эй. Я поднял голову. Мистер Чао стоял возле маленького телевизора в углу кухни и щёлкал пультом, пытаясь поймать нормальный сигнал между помехами. — Смотри, — буркнул он. — Опять. На экране появилась знакомая новостная заставка. Ведущая с идеально ровным голосом рассказывала об очередной смерти какого-то бизнесмена, которого нашли утром в собственной квартире. Самоубийство. Снова. Я сам не понял, почему замедлил движения. Наверно, потому что за последний месяц подобных новостей стало слишком много. — Богатые вообще странные люди, — фыркнул один из поваров рядом. — У них всё есть, а они всё равно дохнут. — Зато квартиры хорошие остаются, — отозвался другой. Кто-то коротко засмеялся. Только мне почему-то стало не по себе. На экране мелькнула фотография погибшего мужчины — дорогой костюм, часы на запястье, идеальная улыбка для камер. Часы. У него были почти такие же часы, как у Хосока. Я отвёл взгляд слишком быстро. Глупость. Совпадение. Такие модели носят тысячи людей. И всё же внутри снова неприятно зашевелилось знакомое чувство, от которого я в последнее время никак не мог избавиться. Мистер Чао покосился на меня через плечо. — Ты чего такой кислый? — Ничего. — Тогда работай быстрее. Я кивнул и снова взялся за нож. На доске лежало сырое мясо. Красное, влажное, с тонкими белыми прожилками жира. Лезвие легко входило в него, разделяя на ровные куски, а я вдруг слишком отчётливо вспомнил чёрную рубашку Хосока с бурым пятном возле манжета. Рука замерла. Всего на секунду. Но этого хватило. Сегодня снова чувствую, как начинаю терять концентрацию. — Блять. Лезвие полоснуло по пальцу почти безболезненно, и только через мгновение на коже выступила кровь. — Чимин! — рявкнул мистер Чао так громко, что я поморщился. — Ты и сегодня решил полностью себя нарезать?! — Всё нормально. — Если ещё раз скажешь мне «всё нормально», я тебя уволю. Он сунул мне полотенце и недовольно цокнул языком. — Домой иди после смены и спи. У тебя лицо человека, которого прокляли. Если бы всё было настолько просто. Домой я возвращался уже почти ночью. Дождь снова шёл. Казалось, этот город вообще больше не умеет быть сухим. Вода блестела на дорогах, стекала с крыш, собиралась в тёмные лужи возле тротуаров, а воздух в метро пах мокрой одеждой и усталостью. Я сидел возле окна вагона, лениво наблюдая за отражениями людей в стекле. Напротив дремал мужчина в офисном костюме. Рядом девушка листала что-то в телефоне. Чья-то голова тяжело опиралась о поручень. Обычные люди. Обычный вечер. И всё же в голове снова всплывал Хосок. Я пытался объяснить это себе простой логикой. В конце концов, ничего конкретного я не видел. Никаких доказательств, ничего по-настоящему страшного. Только странности, которые становились заметнее, если долго о них думать. А если не думать? Тогда всё выглядело почти нормально. Ну подумаешь, несколько телефонов. Ну подумаешь, ночные звонки. Ну подумаешь, разбитые руки. Люди вообще живут как угодно. И всё-таки мысль о нём продолжала сидеть где-то под рёбрами тупой занозой. Я вспомнил, как Хосок смотрел на меня вчера вечером через стол, пока я ел. Спокойно, внимательно, почти неподвижно. Слишком долго. Тогда я решил уточнить: — Что? А он только пожал плечами. — Ничего. Но это «ничего» потом ещё полночи крутилось в голове.

***

Когда я вышел из ванной, вытирая мокрые руки о старое кухонное полотенце, атмосфера в квартире уже ощущалась иначе. Не тревожно. Не тяжело. Наоборот — почти по-домашнему спокойно. Телевизор негромко шумел на фоне, разбрасывая бледный свет по стенам гостиной, за окном всё так же моросил дождь, а на кухне ещё держался запах горячего бульона и лапши. Хосок сидел на полу возле низкого столика, лениво развалившись боком на диван, и переключал каналы с таким расслабленным видом, будто находился здесь всю жизнь. Я сам не заметил, как это начало становиться привычным. Будто мы действительно были просто двумя людьми, живущими вместе. Без всей этой странности. Без ночных звонков. Без разбитых костяшек. Без тех мыслей, которые я в последнее время пытался от себя отгонять. — Если ты опять включишь этот идиотский боевик, я уйду спать, — пробормотал я, подходя ближе. — Ты говоришь так каждый раз. — Потому что каждый раз там один и тот же сюжет. Мужик с травмой детства бегает и бьёт всех подряд. — Это классика. — Это шизофрения с бюджетом. Хосок тихо усмехнулся, не отрывая взгляда от экрана. И вот это было самым опасным в нём. Иногда он выглядел настолько нормальным, что я начинал злиться на самого себя за собственные подозрения. За то, как внимательно наблюдаю за ним. За то, как прислушиваюсь к каждому слову. Потому что в такие вечера Хосок казался… обычным. Просто человеком. Я прошёл на кухню, поставил чайник и автоматически открыл шкафчик с чаем. Пакетики стояли ровно, по цветам, хотя ещё неделю назад я засовывал их туда как попало. И мне даже не нужно было гадать, кто всё переставил. — У нас закончился жасминовый, — донёсся голос Хосока из гостиной. Я замер. — Что? — Чай. Ты утром выпил последний пакетик. Я медленно обернулся через плечо. — Ты серьёзно следишь даже за этим? — Ты всегда пьёшь его после тяжёлых смен. Он произнёс это так спокойно, будто ничего особенного не сказал. А я вдруг понял, что не помню, говорил ли ему об этом вообще. Кажется, нет. Чайник начал шуметь. Я отвёл взгляд, слишком сосредоточенно доставая кружки, лишь бы не думать о том, почему внутри снова появилось это неприятное ощущение. Словно Хосок знает обо мне больше, чем должен. — Тогда будешь чёрный, — бросил я чуть громче. — С двумя ложками сахара. — Я помню. — Знаю. И опять. Вот это короткое «знаю» почему-то задело сильнее, чем должно было. Пока я заваривал чай, из гостиной доносились голоса актёров и периодические комментарии Хосока, который, кажется, искренне наслаждался каким-то старым триллером. — Он сейчас умрёт. — Не спойлери. — Чимин, это фильм две тысячи пятого года. — И что? — И то, что ты единственный человек младше сорока, который ещё не видел его. Я фыркнул себе под нос, забирая кружки. Когда вернулся в гостиную, Хосок уже сидел чуть ровнее, опираясь локтем о колено. На экране какой-то мужчина действительно убегал от убийцы по тёмному коридору под слишком громкую музыку. — Вот почему они всегда падают во время бега? — пробормотал я, ставя кружку возле Хосока. — Это вообще ненормально. — Паника мешает координации. — Ты так сказал, будто лично проверял. — Может, проверял. Я коротко усмехнулся и сел напротив, поджав под себя ногу. Тёплая кружка приятно грела ладони. После смены тело постепенно начинало расслабляться, а шум дождя за окном смешивался с голосами из телевизора в какой-то почти усыпляющий фон. И именно поэтому следующий момент ощущался таким странным. На экране убийца наконец догнал девушку. Сцена была довольно жестокой — кровь, мясо, кишки крупным планом, крики. Обычно в такие моменты люди хотя бы морщатся. Хосок даже не моргнул. Он спокойно сделал глоток чая, продолжая смотреть на экран с тем же расслабленным выражением лица. Я сам не понял, почему продолжил наблюдать уже не за фильмом, а за ним. — Тебе вообще нормально такое смотреть? — спросил я, пытаясь звучать шутливо. — Это просто кино. — Всё равно мерзко. — Мм. И всё. Ни отвращения. Ни реакции. Ничего. Будто человеческое насилие не вызывало в нём вообще никаких эмоций. Я отвёл взгляд первым. Наверно, я опять накручивал себя. Люди по-разному реагируют на фильмы. Ничего странного. Абсолютно ничего. Только почему-то аппетит начал медленно пропадать. Через какое-то время фильм закончился, и Хосок переключил канал на новости. Ведущая с серьёзным лицом рассказывала о смерти какого-то чиновника. Я почти не слушал сначала, лениво помешивая чай ложкой, пока не услышал знакомое слово. Самоубийство. Опять. На экране мелькнула фотография мужчины в дорогом костюме, потом кадры возле оцепленного дома, полицейские машины, вспышки камер. — В последнее время их слишком много, — пробормотал я. — Кого? — Самоубийств. Хосок чуть пожал плечами. — Люди умирают постоянно. Я нахмурился. — Это прозвучало жутко. — Это прозвучало реалистично. Он говорил спокойно. Даже слишком. И снова это ощущение неправильности медленно просочилось обратно под кожу, разрушая уют вечера почти незаметно. Я сделал глоток чая. Тот уже начал остывать. — Тебя вообще ничего не цепляет? — спросил я вдруг. — Ну… такие вещи. Хосок перевёл на меня взгляд. И вот опять. Слишком внимательный. Слишком долгий. Будто он слушал не слова, а что-то глубже. — А должно? Я нервно усмехнулся. — Ну не знаю. Обычно люди хотя бы делают вид, что им жаль. — Тебе жаль этого мужчину? Я открыл рот и замолчал. Потому что… нет. Я его даже не знал. Хосок чуть склонил голову к плечу, внимательно наблюдая за моим лицом, и в этот момент мне вдруг стало неуютно от того, насколько легко он ловит чужие реакции. Будто изучает. Запоминает. — Вот видишь, — тихо сказал он. Телевизор продолжал что-то бормотать на фоне. Дождь всё ещё стучал по окнам. Пар от кружки медленно поднимался вверх. Обычный домашний вечер. Только почему-то именно сейчас мне снова захотелось проверить, закрыта ли входная дверь.

***

Когда я наконец добрался домой, в квартире неожиданно оказалось тихо. Не тревожно тихо, как бывало иногда, а почти уютно. Из кухни тянуло чем-то тёплым и острым — кажется, рамёном. Свет в гостиной был приглушён, телевизор негромко работал на фоне, а сам Хосок сидел на полу возле низкого столика, лениво переключая каналы. Он поднял взгляд сразу, как только я вошёл. И снова — это странное ощущение, будто меня ждали. — Ты сегодня позже на двадцать минут. Я замер, ещё не успев снять обувь. — Ты издеваешься? — Нет. — Ты серьёзно считаешь? — Иногда. Сказано это было абсолютно спокойно. Я коротко усмехнулся, пытаясь перевести всё в шутку, хотя внутри что-то снова неприятно напряглось. — Очень крипово, вообще-то. — Зато ты всегда возвращаешься. Я не нашёлся что ответить. Пока мыл руки в ванной, вдруг поймал себя на том, что смотрю на своё отражение слишком внимательно. Усталое лицо, тени под глазами, влажная чёлка, порез на пальце, заклеенный пластырем. Интересно, Хосок замечает всё это так же хорошо, как замечает время моего возвращения? От этой мысли стало неуютно. На кухне уже стояли две тарелки. — Ты готовил? — удивлённо спросил я. — Мм. — Мир перевернулся. Хосок едва заметно улыбнулся. — Не драматизируй. Еда оказалась неожиданно нормальной. Не такой, как у меня, конечно — слишком простой, без специй почти, — но вполне съедобной. И почему-то именно это ощущалось самым странным. Обычный вечер. Обычный ужин. Телевизор бормочет что-то на фоне. За окном дождь, к которому надо бы уже привыкнуть. Я сижу напротив человека, которого начинаю бояться всё сильнее, и ем приготовленный им рамён. Абсурдность этой мысли заставила меня тихо усмехнуться себе под нос. — Что? — спросил Хосок. — Да ничего. Просто устал. На экране телевизора снова шли новости. Что-то про коррупционный скандал, каких в последнее время стало слишком много. Ведущий с серьёзным лицом рассказывал о расследовании смерти очередного чиновника. Очередное самоубийство. Я машинально поднял взгляд на Хосока. И понял, что смотрю уже не новости. А на его реакцию. Точнее — на её отсутствие. Он спокойно ел, лениво держа палочки в пальцах, будто голос ведущего вообще не имел значения. Ни интереса, ни раздражения, ни удивления. Ничего. Словно смерть незнакомых людей была для него чем-то настолько обычным, что даже внимания не заслуживала. — У тебя лицо странное, — вдруг сказал Хосок. Я моргнул. — Какое? — Ты слишком много думаешь. — Очень страшное обвинение. Он тихо усмехнулся. Потом выключил звук телевизора. И вот тогда в квартире стало слишком тихо. Только дождь за окном. Только слабый гул холодильника. Только стук палочек о край тарелки. Хосок смотрел на меня спокойно, чуть склонив голову к плечу, и от этого взгляда внутри начало медленно нарастать необъяснимое напряжение. — Чимин. — Мм? — Если бы ты случайно узнал о человеке что-то плохое… ты бы рассказал полиции? Я почти сразу фыркнул от смеха. — Что за вопрос вообще? — Просто интересно. — Ты так говоришь, будто уже кого-то убил. Я усмехнулся тогда, даже не отрываясь от еды. Только Хосок не улыбнулся. И смех сам собой затих. Несколько секунд он просто смотрел на меня. Спокойно. Слишком спокойно. А потом негромко спросил: — Ну так что? Почему-то внезапно стало трудно отвечать. Я отвёл взгляд к телевизору. — Не знаю. Зависит от ситуации. — Например? — Например… — я нервно повёл плечом, — от того, что именно сделал человек. — А если бы он заслуживал смерти? Я нахмурился. — Это уже звучит как допрос. — И всё же. Голос у него оставался мягким, почти ленивым, но внутри меня начало медленно скапливаться неприятное напряжение. Сам разговор ощущался неправильным. Не из-за темы даже — из-за того, как внимательно Хосок слушал ответы. Будто они действительно имели значение. — Наверно… нет, — пробормотал я после паузы. — Люди не имеют права решать, кто заслуживает смерти. — Правда? — Конечно. — Даже если полиция бесполезна? Я открыл рот и снова закрыл его. Дождь за окном усилился. Капли тихо застучали по стеклу, а в полумраке кухни лицо Хосока вдруг показалось мне почти чужим. — Ты сегодня очень странный, — попытался отшутиться я. — А ты нервничаешь. — Потому что вопросы у тебя психопатские. Он снова слегка улыбнулся. Но глаза остались совершенно спокойными. — А если бы это был близкий тебе человек? — В смысле? — Если бы человек, о котором ты узнал что-то плохое, был тебе дорог. Я медленно отложил палочки. Почему-то именно сейчас мне впервые захотелось закончить этот разговор. — Не знаю, Хосок. — Соврал бы ради него? Я поднял на него взгляд. И снова почувствовал это. Будто под обычным разговором скрывается что-то ещё. Что-то, чего я пока не понимаю. — С чего вообще такие темы перед сном? — Просто интересно, какой ты человек. — И какой я человек по твоему мнению? — Удобный. Это прозвучало тихо. Почти мягко. Но легче почему-то не стало. Позже, уже стоя возле раковины и моя посуду, я вдруг понял, что Хосок всё это время почти не смотрел телевизор. И даже не особо следил за разговором. Большую часть вечера он наблюдал за мной. Я почувствовал его взгляд ещё до того, как обернулся. Хосок сидел в полутьме гостиной, опираясь локтем о спинку дивана, и спокойно смотрел в мою сторону. Не на экран. Не в телефон. На меня. И почему-то именно в тот момент по спине впервые по-настоящему пробежал холод.