Удобный человек

Наверно, если бы меня спросили сейчас, в какой именно момент всё пошло не так, я бы не смог ответить сразу. Память — мерзкая штука: она никогда не сохраняет катастрофу целиком, только какие-то обрывки, детали, звуки, запахи, случайные взгляды. Всё остальное мозг будто специально сглаживает, пытаясь убедить тебя в том, что ничего страшного не происходило. Что ты просто надумываешь. Что не было никакого предчувствия, никакой тревоги, которая тихо скреблась где-то под рёбрами ещё в тот вечер, когда сосед впервые переступил порог квартиры. Хотя, если быть честным, тогда я думал совсем о другом. О том, что мне надоело жить одному. В те месяцы квартира казалась слишком большой для одного человека, несмотря на свои крошечные размеры. Особенно по вечерам, когда после работы я возвращался уставший настолько, что иногда засыпал прямо на диване в одежде, не добираясь до комнаты. Тишина давила сильнее всего именно в такие моменты. Я включал телевизор просто ради фонового шума, открывал окна, чтобы слышать улицу, или слишком долго возился на кухне, растягивая процесс готовки до ночи, лишь бы не ложиться спать в пустой квартире, где скрип половиц казался чем-то живым. Поэтому новость о соседе я воспринял почти с воодушевлением. Аджума сообщила об этом так буднично, будто говорила о погоде. Она стояла в коридоре, придерживая локтем пакет с продуктами, и одновременно пыталась найти в сумке связку запасных ключей, недовольно цокая языком. — Парень приличный, звать Хосоком, — сказала она, наконец вытаскивая ключи наружу. — Не шумный, работает допоздна, так что мешать тебе не будет. — Это уже звучит лучше, чем прошлый сосед сверху, который орал в караоке в три часа ночи. Женщина коротко усмехнулась, но сразу же ткнула в меня пальцем: — Только уберись нормально. У него аллергия на пыль. Я закатил глаза. — Я и так убираюсь нормально. — Нет, Чимин, ты убираешься как человек, который пытается впечатлить санитарную инспекцию. Я серьёзно начинаю думать, что ты моешь полы чаще, чем ешь. — Полы хотя бы не разочаровывают меня. — А вот это уже звучит печально. Она сказала это между делом, но я почему-то запомнил. Тогда я только фыркнул и забрал у неё ключи, а после ещё долго стоял посреди кухни, машинально прокручивая кольцо на пальце и слушая, как за окном начинает накрапывать дождь. Весна в тот год выдалась холодной и сырой. Дожди шли почти постоянно, превращая улицы в серое месиво из мокрого асфальта, грязных луж и бесконечно спешащих людей под зонтами. В такую погоду особенно не хотелось выходить из дома, поэтому мысль о том, что вечером в квартире появится кто-то ещё, казалась неожиданно приятной. Смешно, насколько легко человеку становится достаточно малого, чтобы почувствовать себя чуть менее одиноким. В тот день я даже отпросился с работы. Мистер Чао посмотрел на меня так, словно я лично собирался поджечь ресторан, но всё-таки махнул рукой и отпустил домой. — Если ты снова переработаешь до обморока, кто будет чистить мне кальмаров? — проворчал он, поправляя фартук. — Вы только что признались, что цените меня исключительно за умение разделывать морепродукты? — А за что ещё? — Это было грубо. — Это было честно. Я тихо рассмеялся, натягивая куртку, и тогда ещё не знал, что в следующий раз буду вспоминать этот разговор с каким-то болезненным чувством тоски по абсолютно обычным вещам. Домой я возвращался под моросящим дождём. Капли оседали на волосах, стекали за воротник толстовки, а ветер тянул холодом от реки, заставляя прятать руки глубже в карманы. По дороге я зашёл в магазин у дома, купил мясо, зелёный лук, чеснок и рис, хотя изначально вообще не собирался готовить что-то серьёзное. Наверно, мне просто хотелось, чтобы первое впечатление о квартире не было таким унылым, каким обычно бывал я сам после смен. Уборка заняла почти весь день. Я вымыл полы, протёр полки, разобрал коробки с приправами на кухне и даже залез под диван, откуда вытащил две старые зажигалки, носок и монету в сто вон, происхождение которой оставалось загадкой уже несколько месяцев. Окно в комнате будущего соседа пришлось открывать настежь — внутри действительно стоял тяжёлый запах закрытого помещения, пыли и старого дерева. Пока я менял постельное бельё, дождь за окном усилился. Он барабанил по подоконнику с такой настойчивостью, что квартира постепенно наполнялась этим монотонным шумом, смешанным с влажным воздухом улицы. Иногда мимо проезжали машины, рассекая лужи, и тогда в комнате на секунду становилось шумнее, но потом всё снова тонуло в равномерном шорохе дождя. К вечеру я чувствовал усталость даже в пальцах. Зато квартира выглядела почти уютной. Настолько уютной, насколько вообще может выглядеть дешёвая съёмная квартира с облупленными стенами и старым холодильником, который временами начинал гудеть так, будто собирался взлететь. На кухне было теплее всего. Пока мясо тушилось на медленном огне, помещение постепенно заполнялось запахом чеснока, соевого соуса и специй. Я стоял у плиты, помешивая соус, и лениво наблюдал за тем, как запотевает окно над раковиной. В такие моменты мне всегда становилось немного спокойнее. Готовка вообще действовала на меня почти терапевтически: пока руки заняты чем-то привычным, голова работает тише. Иногда мне казалось, что именно поэтому я так цепляюсь за бытовые вещи. За уборку. За готовку. За необходимость складывать одежду ровными стопками. Всё это создавало иллюзию порядка, которого в жизни обычно не хватало. Хосок должен был приехать около восьми вечера. В восемь я уже сидел на кухне с кружкой кофе и смотрел на часы чаще, чем хотелось бы признавать. В половину девятого я начал думать, что он вообще не приедет. А потом услышал, как в двери поворачивается ключ. Этот звук почему-то врезался в память слишком отчётливо. Даже сейчас я могу воспроизвести его до мелочей: короткий металлический щелчок, тихий скрип двери и холодный воздух, который сразу втянуло в квартиру с лестничной площадки. Сначала я почувствовал запах дождя. Мокрой ткани. Сырости улицы. А уже потом увидел самого Хосока. Он стоял в дверях с небольшим чемоданом в руке, высокий, худой и насквозь промокший, будто действительно решил пройти через половину города пешком. С кончиков его волос медленно стекала вода, капая на пол возле обуви, серая толстовка потемнела от влаги и прилипла к телу, а чёрные конверсы издавали тихий хлюпающий звук каждый раз, когда он двигался. И всё же выглядел он странно спокойно. Вот что запомнилось мне сильнее всего. Люди после такого дождя обычно выглядят раздражёнными или замёрзшими: начинают жаловаться на погоду, торопливо вытирают лицо, пытаются согреться. Хосок же стоял так, словно вообще не замечал холода. Его дыхание оставалось ровным, плечи расслабленными, а взгляд — слишком внимательным для человека, который только что вошёл в чужую квартиру. Он посмотрел прямо на меня, и на секунду мне стало неловко под этим взглядом, хотя я даже не смог бы объяснить почему. Не было в нём ничего откровенно неприятного. Скорее наоборот — Хосок выглядел располагающе. Красивый, с мягкими чертами лица, мокрой медной чёлкой и чуть размазанным карандашом у глаз, который почему-то совсем его не портил. Но его глаза… Сейчас я бы сказал, что они казались пустыми. Тогда же мне просто почудилось, будто он слишком долго изучает меня молча. — Любишь гулять под дождём? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать. Уголки его губ слегка приподнялись. — Люблю. Голос у него оказался неожиданно низким и спокойным. Таким голосом обычно рассказывают что-то не очень хорошее, но делают это настолько ровно, что ты продолжаешь слушать. — Ты Чимин? — Да. — Хосок. Он протянул руку, и когда наши ладони соприкоснулись, я едва заметно вздрогнул от холода его кожи. Серьёзно, его пальцы были ледяными. — Ты вообще живой? — машинально спросил я. Он тихо усмехнулся. — Иногда сам сомневаюсь. Наверно, нормальный человек уже тогда счёл бы эту фразу странной. Но я только неловко улыбнулся и забрал у него чемодан, пропуская внутрь квартиры. Пока Хосок разувался, я зачем-то продолжал украдкой рассматривать его. У него были длинные пальцы, тонкие запястья и слишком аккуратные движения для уставшего человека. Даже мокрую обувь он поставил ровно возле стены, не оставив грязных следов на полу. Это почему-то сразу мне понравилось. — Твоя комната в конце коридора, — сказал я, забирая с вешалки полотенце. — Можешь сходить в душ, иначе простудишься. — Не простужусь. Он ответил спокойно, без хвастовства или усмешки, будто просто констатировал факт. А потом всё-таки взял полотенце из моих рук, слегка касаясь моих пальцев своими. Холодными. Опять. Пока Хосок был в ванной, квартира наполнилась шумом воды. Я стоял на кухне, раскладывая еду по тарелкам, и сам не понимал, почему продолжаю прислушиваться. Наверно, дело было в том, что присутствие другого человека ощущалось непривычно остро после месяцев одиночества. Даже воздух в квартире будто стал другим. Когда дверь ванной наконец открылась, вместе с Хосоком в кухню пришёл новый запах — дорогой парфюм с древесными нотами, слишком тяжёлый для этой маленькой квартиры. Он переоделся в чёрную футболку и серые домашние штаны, влажные волосы были зачёсаны назад, открывая лоб, а смытый макияж неожиданно сделал его моложе. Красивее, наверно, тоже. Хотя было в этом что-то неправильное — настолько ухоженный человек в подобной квартире смотрелся почти чужеродно. — Пахнет вкусно, — произнёс Хосок, подходя ближе к плите. — Надеюсь, ты не соврал аджуме насчёт аллергии только ради того, чтобы заставить меня убраться. — Было бы неплохим планом. — Значит, всё-таки соврал? — Нет. Я действительно ненавижу пыль. Он говорил спокойно, с лёгкой улыбкой, и постепенно напряжение внутри меня действительно начало уходить. За ужином мы разговаривали о какой-то ерунде: о погоде, ценах на продукты, моей работе в ресторане. В основном болтал я, потому что тишина меня всегда смущала, а Хосок больше слушал, иногда задавая короткие вопросы. И слушал он слишком внимательно. Настолько внимательно, что спустя время мне стало не по себе. Создавалось ощущение, будто он запоминает каждую мелочь — как я морщусь, когда жалуюсь на клиентов, как постукиваю пальцами по кружке или автоматически поправляю рукава толстовки, когда нервничаю. В какой-то момент я поймал его взгляд на себе и неожиданно сбился посреди предложения. — Что? — спросил я. — Ничего. Но глаза он не отвёл сразу. Это длилось всего пару секунд, после чего Хосок снова спокойно вернулся к еде, а я почему-то вдруг почувствовал себя слишком заметным в собственной квартире. Позже, когда мы убирали со стола, я всё-таки увидел это. Хосок закатал рукава почти до локтей, чтобы помыть посуду, и тогда на его правой руке стали заметны свежие ссадины — сбитые костяшки, содранная кожа и тонкая царапина возле запястья, будто он совсем недавно ударил что-то настолько сильно, что содрал кожу до мяса. Я невольно замер, глядя на его руки чуть дольше, чем следовало. И Хосок, конечно же, это заметил. Он медленно поднял голову, встречаясь со мной взглядом через отражение в тёмном окне кухни, за которым всё ещё шумел дождь. — Что-то не так? — спросил он тихо. Я быстро отвёл глаза. — Нет. Просто… больно выглядит. На несколько секунд повисла странная тишина. Слышно было только шум воды из-под крана и далёкий гул проезжающих машин за окном. А потом Хосок усмехнулся едва заметно и снова посмотрел на свои руки. — Люди иногда сами напрашиваются на неприятности, — произнёс он так спокойно, будто говорил о погоде. И почему-то именно тогда у меня впервые появилось ощущение, что вместе с этим человеком в квартиру вошло что-то ещё. Что-то тяжёлое, чужое и пока ещё не до конца понятное мне самому.