Теплое и мягкое

Тирион пил с Рамси. Он напился в сопли. Карлик едва удерживал в дрожащих пальцах тяжелый кубок, пока алкоголь туманил его разум, заглушая липкий страх и глухие звуки, доносившиеся снизу. — Твой отец редкий упрямец, — лениво протянул Рамси, откидываясь на спинку стула и легонько крутя в руках окровавленный нож. — Я таких еще не видел. Его гниль уже до костей добралась, а он все молчит и зубы скалит. — Мой отец та еще гнида, — выплюнул пьяный Тирион, и его лицо исказилось от застарелой, удушающей обиды. — Знаешь, что он сделал с моей женой? С моей Тишей? История Тиши подала Рамси идею. Глаза дредфортского бастарда хищно блеснули, а на губах расплылась самая мерзкая, безумная улыбка, на какую он только был способен. — По серебряному оленю за каждого, говоришь? — тихо, с глумливым восторгом переспросил Рамси, подаваясь вперед над столом. — А давай он познает это на себе? Только его не первой свежести задницей мы станем торговать за медяки. Серебра он не стоит. Пригоним сюда портовую шваль, матросов, самую грязную стражу... Пусть пользуют его, по медяку за разик. Глаза Тириона разгорелись безумным, пьяным огнем мщения. Последние остатки раскаяния и фамильной чести окончательно растворились в вине. — Ты гений, Рамси, — прошептал карлик, с грохотом опуская кубок на дубовый стол. — Распродадим задешево его собственную гордыню! И... я хочу это видеть. Пьяный Тирион и Рамси, пошатываясь, спустились в холодный смрад подземелья, чтобы лично объявить Тайвину Ланнистеру о его новой, позорной участи. Карлик, едва державшийся на ногах, хмельно ухмылялся, глядя на прикованного к стене Хранителя Запада, чье тело горело от воспалившихся ран. — Ну что, милорд, засиделся ты в тишине, — Рамси, кривляясь и красуясь перед Тирионом, подошел вплотную к пленнику и смачно сплюнул ему под ноги. — Твой заботливый сынок рассказал мне отличную историю про серебряных оленей. Мы решили, что Утесу Кастерли не помешает немного медяков. Завтра я пригоню сюда всю портовую шваль, матросов и самую грязную стражу. Будешь принимать гостей, старый лев, по медяку за разик. Тайвин слушал это, намертво сжав челюсти, его глаза полыхали дикой, яростной ненавистью, но он продолжал держать каменное лицо. Чтобы окончательно сорвать эту спесь, бастард Болтона, демонстрируя Бесу свое мастерство, еще пару раз ковырнул Тайвина ножом в самых наболевших, распухших местах. Лезвие глубоко вошло в багровую гниющую плоть, и Рамси провернул его, целенаправленно нажимая на воспаленные нервы, чтобы вырвать из груди лорда глухие, прерывистые стоны невыносимой муки. Добившись своего и вдоволь насмеявшись над поверженным львом, они ушли. За ними с грохотом захлопнулась тяжелая железная дверь, оставляя Тайвину лишь звенящую темноту и удушающее ожидание предстоящего. В голове Ланнистера кружились черные, безумные мысли. Весь его мир, вся его гордость, которую он ставил выше богов, были растоптаны карликом-сыном и северным психопатом. Осознание того, что завтра его тело отдадут на растерзание самой грязной портовой швали за паршивые медные монеты, жгло его разум сильнее, чем раскаленное железо. Он, великий Тайвин Ланнистер, перед которым трепетал весь Вестерос, теперь ждал позора, который невозможно смыть даже кровью. В эту ночь Тайвин Ланнистер не спал. Каждая секунда в тишине подземелья тянулась как вечность, а темнота казалась плотной, почти осязаемой. Воспаленное тело пульсировало непрекращающейся, изнуряющей болью, но куда сильнее горел его собственный разум. «По медяку за разик... Портовая шваль. Матросы», — эти слова ублюдка Болтона, поддержанные хмельным кивком его собственного сына, набатом стучали в ушах. Он закрыл глаза, судорожно втягивая ноздрями сырой, прогнивший воздух. Всю свою жизнь он положил на то, чтобы поднять дом Ланнистеров со дна позора, куда его загнал мягкотелый, слабовольный отец Титос. Тайвин помнил, как над его семьей смеялись, как вассалы вытирали ноги о львиные знамена, пока он не взял власть в свои руки. Тарбеки и Рейны из Кастамере посмели бросить ему вызов — и где они теперь? Их замки стали их же могилами, а песня об их уничтожении заставляла трепетать весь Вестерос. Он заставил Семи Королевств уважать золото Утеса. Он выстроил безупречную, монолитную стену из страха, гордости и абсолютного подчинения. И всё это рушилось сейчас. Не на поле боя. Не от руки великого полководца или драконьего пламени. Его уничтожал Бес — его собственное величайшее проклятие, уродливое напоминание о смерти любимой Джоанны. Существо, которое он ненавидел всем сердцем, но все же терпеливо растил как Ланнистера, теперь продавало его величие за паршивую медь. «Ты хочешь увидеть, как я сломаюсь, карлик? Хочешь услышать, как я буду умолять?» — Тайвин до крови прикусил губу, превозмогая вспышку боли в растерзанном паху. Мысль о том, что завтра в эту дверь войдет первый портовый матрос, грязный, пахнущий рыбой и дешевым элем, и прикоснется к нему, к Хранителю Запада, вызывала удушливую, ледяную ярость. Это было изощреннее смерти. Это было полным, окончательным стиранием его имени из истории, превращением великого лорда в посмешище для нищих. Но в этой удушающей тьме, посреди гниющих заживо пальцев и звенящих цепей, Тайвин Ланнистер упрямо нащупал остатки своей железной воли. Они растоптали его тело, они лишили его Утеса, брата, власти. Но пока в его груди билось сердце, а рассудок оставался чистым, он не станет их послушной куклой. Он не подпишет Бесу отречение. Он примет этот ад, захлебнется им, но не даст Тириону увидеть его слезы или услышать его мольбу. «Пусть приводят кого хотят, — подумал Тайвин, уставившись в непроглядную черноту подвала каменным взглядом. — Мое тело они осквернят. Но мою гордость они не купят даже за все золото Эссоса». Утро началось со скрежета ржавого засова. Тяжелая дубовая дверь распахнулась, впуская в сырой полумрак камеры тусклый свет факела и Рамси. За спиной бастарда Болтона, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял первый гость — приземистый портовый матрос, от которого за три шага несло тухлой рыбой, кислым элем и немытым телом. На его грязной ладони тускло блеснула стертая медная монета. — Ну что, милорд, встречай первого покупателя, — Рамси со звонким смешком отобрал медяк, подбросил его в воздух и ловко поймал. — Парень заплатил честную цену. Пользуй его, приятель, только помни: лорд у нас гордый, не балуй. Матрос, сперва робевший перед грозным именем Хранителя Запада, быстро осмелел, увидев скованного, полуодетого мужчину с гноящимися руками. Он шагнул вперед, ухмыляясь щербатым ртом. Тайвин Ланнистер даже не шелохнулся. Он намертво зафиксировал взгляд на трещине в противоположной каменной стене, полностью отсекая себя от происходящего, пока чужие грязные руки хватали его за плечи, разворачивая спиной к выходу. Весь этот день до самого вечера превратился в непрекращающийся, душный ад. Рамси Болтон подошел к делу с истинно безумным размахом. Дверь темницы практически не закрывалась. Пользуясь безграничной властью, которую ему дал пьяный Бес, бастард пригонял в подземелье худший сброд, какой только можно было отыскать в доках под Утесом Кастерли: оборванных портовых грузчиков, провонявших ворванью китобоев, пьяных матросов с чужеземных коггов и самую опустившуюся, грязную стражу из городских низов. Они шли нескончаемой вереницей, и каждый из них, давясь похотливым хохотом и глумливыми шутками, швырял под ноги Рамси свой медяк за право осквернить тело великого человека. Тайвин Ланнистер не издал ни единого звука. Его руки, закованные в тяжелое железо, бессильно висели на цепях, а разбитые Рамси пальцы пульсировали дикой болью при каждом толчке и грубом рывке его истязателей. Временами судорога сводила его бедра, а воспаленная рана в паху, наспех прижженная вчера кочергой, кровоточила, пачкая солому на полу багровыми каплями, но его лицо оставалось каменной, мертвой маской. Бывший десница упрямо смотрел в одну точку, прокусив губу до мяса, но не давая портовой швали и стоящему в углу Тириону услышать хотя бы намек на мольбу. Тирион присутствовал при этом с самого утра. Хмель полностью выветрился, оставив после себя жуткую головную боль и леденящую душу реальность. Карлик сидел на низком табурете у входа, судорожно сжимая кувшин с вином. На его глазах распродавали задешево собственную гордыню его отца, но вместо ожидаемого сладкого триумфа мщения Бес чувствовал лишь, как внутри него разрастается удушливая, липкая пустота. Глядя на то, как очередная грязная скотина пользует Хранителя Запада по медяку за разик, Тирион ловил на себе каменный, ледяной взгляд отца и понимал: Тайвин не сломался. Даже в этом позоре старый лев оставался лордом, а он, Тирион, окончательно становился чудовищем. К вечеру, когда поток иссяк, а Рамси со смехом сгреб в кожаный мешок звенящую кучу медяков, дверь наконец захлопнулась. Подземелье снова погрузилось в зловещую тишину. Скованный, растерзанный Тайвин остался один в темноте, тяжело дыша на грязной соломе и упрямо готовясь к следующему дню.