Аконит в твоих глазах

      Каштановые волны волос, спускающиеся до самой поясницы, казались почти черными в тусклом свете комнаты, а глаза — глубокого цвета аконита — пристально изучали отражение. На мне был привычный «второй слой»: облегающий костюм из тонкой, как чешуя, ткани, переходящий в леггинсы и высокий гольф. Но истинная натура скрывалась под обманчивой нежностью наряда. Поверх была надета пышная розовая юбка, чьи глубокие карманы хранили в себе не дамские мелочи, а холодную сталь. На подоле распускался искусно вышитый синий цветок аконита — символ моей сути и моего проклятия. Завершала образ верхняя накидка с невероятно длинными и широкими рукавами. В их тяжелых складках, среди потайных креплений и магнитных защелок, можно было спрятать несколько десятков видов оружия — от метательных игл до складных клинков. В зеркале я видела лишь бледное лицо и кончики пальцев. Вид подобающий: идеальная кукла, смертоносная внутри.       Тишину разрезал свист. В зеркальном отражении мелькнула тень открывшейся двери, и стальное лезвие устремилось точно в мой затылок. Я уклонилась — инстинкт, вбитый годами тренировок, сработал раньше мысли. Нож с сухим треском вошел в деревянную раму зеркала, в нескольких миллиметрах от того места, где только что была моя голова. Не оборачиваясь, я выдернула клинок и поспешила к выходу. — Твое, Арго, — бросила я, возвращая оружие стоящему в тени мужчине, и вышла в сад.       Там, среди безупречных аллей, меня уже ждала великая дама клана Остролист. Мадам Валерия была воплощением ледяной воли; она не терпела лишних слов и признавала лишь одно — абсолютное подчинение. Я приближалась к ней мелкими, скользящими шагами, склонив голову в безупречном светском поклоне. Мадам обрезала розовый куст. Она делала это с таким упоительным наслаждением, будто каждый цветок был ее личным врагом, которого она собственноручно отправляла под гильотину. Я молча наблюдала за падающими бутонами, понимая: скоро на их месте окажусь я.             Неделю назад мне исполнилось восемнадцать, и теперь я стану лишь разменной монетой, стратегическим ресурсом, который клан бросит в топку политических союзов для укрепления своих границ. Я была здесь чужой. Мой родной клан выкорчевали с корнем десять лет назад, когда континент задыхался в огне великих битв за власть. У моего отца не было шансов против грубой силы. Мы были хитры, мы владели знаниями, накопленными веками, но даже самый острый ум не может остановить взрывную волну или усмирить ярость пожара. Теперь я — аконит в саду Остролиста: чужеродный цветок, который они вырастили для своей защиты, но который никогда не станет частью их почвы.       Час тянулся, словно густая смола. Солнце нещадно палило, а я стояла неподвижно, боясь даже вздохнуть лишний раз. Ноги затекли, превратившись в два чугунных столба, мышцы спины ныли от напряжения, а в голове, вопреки светской невозмутимости, билась раненой птицей паника. Когда последний куст лишился своего красного лепестка, Мадам Валерия медленно, с пугающей грацией, развернулась. Ее взгляд, холодный и острый, как лезвие секатора, пригвоздил меня к месту. — Ио, — ее голос прозвучал сухим шелестом опавших листьев. — Настал день, когда ты сделаешь клан сильнее. Все уже решено. Через три дня ты станешь щитом нашего рода. Мой брат был бы слишком мягок с внучкой, но, к счастью, его уже нет с нами. Теперь ты сможешь доказать свою силу рядом с сильнейшим. Ты обучена преодолевать любые яды… даже такой смертоносный, как «Черное море».       Сердце пропустило удар, а затем рухнуло куда-то в пустоту. Эти слова отозвались в сознании погребальным звоном гонга. «Черное море». Клан, где правят двое: старик Аким Рензо и его внук, Питер. В глубине души я отчаянно молилась, чтобы речь шла о старике. Потому что Питер Рензо не был просто «кошмаром». Он был тем, из-за кого кошмары существуют в нашем мире.       Его биография была написана кровью. В пять лет он лишился матери. В девять — мачехи. В двенадцать этот мальчик даже не моргнул, когда его отцу отсекли голову в пяти метрах от него. Слуги в его поместье купались в золоте, но стоило им допустить малейшую оплошность, как они исчезали навсегда, словно их существование было лишь неудачным черновиком истории. Мадам Валерия, сестра моего деда, всегда воспитывала меня как ценный, редкий товар, предназначенный для выгодной сделки. Но отдать меня Питеру Рензо… это было за гранью даже ее жестокости.             Спасло меня лишь одно: перед выходом в сад я приняла настойку акмеллы. Мой язык онемел, а челюсти едва двигались, лишая возможности вымолвить хоть слово. И слава богам. Если бы я заговорила сейчас, ядовитые слова сорвались бы с губ прежде, чем я успела бы их остановить, и тогда Мадам Валерия с тем же наслаждением пустила бы под секатор мою голову, как те несчастные розы.«Я выживу», — твердила я себе, глядя в ее пустые глаза. Я обещала это маме десять лет назад, среди пепла и огня. И я сдержу клятву, даже если мне придется войти в само «Черное море».       На столике рядом с Мадам Валерией, среди серебряных садовых инструментов, сиротливо белел конверт. Она даже не удостоила меня взглядом — лишь коротким, небрежным жестом вытряхнула из него фотографию на мраморную поверхность.— Через три часа он заберет тебя, — бросила она, и в её голосе не было ни капли сочувствия, лишь сухая констатация завершенной сделки. Я открыла рот, но слова застряли в горле.       Акмелла сделала своё дело: губы онемели, а разум вовремя подсказал, что любой звук сейчас обернется против меня. Протест, мольба, даже простой вопрос — всё было бы расценено как слабость или дерзость.Медленно, с той самой безупречной грацией, которую мне вдалбливали годами, я склонилась в прощальном поклоне. Мой уход из сада был почти призрачным: мелкая, скользящая походка гейши создавала иллюзию, будто я не иду, а парю над гравием, а пышная розовая юбка с синим аконитом плавно колыхалась, скрывая дрожь в коленях.       У самого выхода, прислонившись к каменной арке, стоял Арго. Его лицо было мертвенно-бледным, почти сливающимся с белизной статуй. Ему не нужно было объяснять — одного упоминания «Черного моря» хватило, чтобы разрушить его привычную маску суровости. Арго был моим личным адом и моей единственной опорой: мучитель на тренировках, строгий учитель и единственный защитник в этом ледяном клане. Но сейчас даже он выглядел раздавленным. Он знал о Рензо больше, чем кто-либо. Еще мальчишкой его собственный отец обменял его на свою жизнь, и те годы, что Арго провел в плену у «Черного моря», выжгли на нем неизгладимое клеймо: несколько отсутствующих пальцев на руке и уродливый шрам-ожог, закрывающий половину тела. Я видела, как он сглотнул, как в его глазах, обычно холодных и сосредоточенных, блеснули слезы бессильного отчаяния. Мой отъезд к Питеру Рензо для него был не просто разлукой — это был смертный приговор, подписанный моей собственной семьей.       Время утекало, как песок сквозь пальцы, — три часа превратились в стремительный обратный отсчет. В моей комнате пахло сухими травами и холодным металлом. Арго запер дверь на засов и, не проронив ни слова, начал помогать мне со сборами. Мы понимали друг друга без жестов: в «Черное море» нельзя было брать личные вещи, только то, что станет частью тебя. Первым делом мы проверили снаряжение. Арго достал из потайного отделения шкафа мои «игрушки». Тончайшие нити-гарроты, спрятанные в катушках, которые выглядели как обычные швейные принадлежности. Набор метательных игл, чей металл был обработан парализующим составом.— Питер Рензо не обыскивает женщин сам, — хрипло прошептал Арго, его голос дрожал. — Но его охрана... они используют сканеры.       Только керамика и усиленный пластик. Он протянул мне стилет из обсидиана — черное, матовое лезвие, невидимое для металлодетекторов. Я закрепила его во внутреннем кармане пышной юбки, там, где вышивка аконита была особенно плотной.       В широкие рукава верхней накидки отправились капсулы с едким дымом и миниатюрные отмычки, вшитые прямо в подкладку. Каждое движение Арго было пропитано горечью. Он проверял крепления на моих леггинсах так тщательно, словно затягивал швы на ране. Когда дело дошло до волос, он сам переплел мою каштановую гриву, спрятав среди прядей тонкую спицу с ядовитым наконечником — последнее средство, если руки будут связаны. — Слушай меня, Ио, — он на секунду сжал мои плечи, и я почувствовала холод его изуродованных ожогами пальцев. — В том доме нет теней, где можно спрятаться. Там всё — одна большая витрина. Не пытайся быть умнее Питера, просто будь... инструментом. Инструменты не вызывают подозрений, пока не придет время нанести удар.       Я смотрела на него через зеркало. Настойка акмеллы понемногу отпускала, и я смогла едва слышно выдавить: — Я не стану одной из его исчезнувших теней, Арго.       Он ничего не ответил, лишь вложил мне в ладонь крошечный флакон с противоядием общего действия. Три часа истекли.       Внизу, у главных ворот, послышался тяжелый рокот моторов — хищный и властный звук, возвестивший о прибытии «Черного моря».       Приказ Мадам Валерии прозвучал сухо и безапелляционно: «Спускайся. Он ждет» Я вышла на парадную лестницу, стараясь не выдать дрожи в коленях. У подножия, перегораживая собой полдвора, замер тяжелый иссиня-черный автомобиль, чья лакированная поверхность казалась маслянистой.       Из машины бесшумно вышел шофер — человек с каменным лицом и выправкой профессионального убийцы. Одним плавным движением он открыл заднюю дверь. Я замерла. Салон был пуст. Питер Рензо даже не соизволил явиться за мной лично. Для него я не была невестой или союзницей; я была посылкой, которую нужно забрать, товаром, за который уже уплачено. Это пренебрежение ударило сильнее, чем если бы он встретил меня с ножом в руках. Оно означало, что в его иерархии ценностей я нахожусь где-то между деталью интерьера и новым породистым псом.       Мадам Валерия, стоявшая на верхней ступени, едва заметно кивнула, сверля меня своим ледяным взглядом. В этом жесте читалось всё: «Иди и не смей нас опозорить». Я еще раз медленно, по всем правилам светского этикета, поклонилась ей — это был мой последний поклон в доме Остролиста.       Моя походка «парящей куклы» теперь казалась мне движением приговоренного к эшафоту, но я не позволила себе сбиться с ритма. Под шелест пышной юбки, скрывающей арсенал обсидиана и стали, я направилась к распахнутой пасти черного автомобиля. Шофер за моей спиной захлопнул дверь, отрезая звуки привычного мира. Внутри пахло дорогой кожей, холодным кондиционированным воздухом и чем-то неуловимо металлическим. Машина тронулась, и я поняла: мой клан остался позади, а впереди меня ждало «Черное море», в котором, если верить Арго, не было ни теней, ни жалости.