Глубина

Гудки шли долго. Чимин уже решил, что Тэхён не возьмёт, когда на том конце щёлкнуло. — Чимин-а? — голос был чуть запыхавшимся. — Привет. Я только из бассейна. Что-то случилось? — Привет. Ничего страшного. Просто хотел поговорить о завтрашней репетиции. — А что с ней? Переговорная, полдень, кофе и чай. Я помню. — Я отменяю переговорную. Пауза. — Отменяешь? Почему? Чимин отлепился от стены, прошёлся по коридору. В соседнем крыле уборщица катила тележку, и он понизил голос: — Потому что ему не нужно ещё одно совещание. Ему вообще не нужны совещания. Он на них живёт и сходит с ума. Ему нужно что-то другое. И тебе, мне кажется, тоже. — Что ты имеешь в виду? — голос Тэхёна стал осторожнее. Чимин остановился у окна. За стеклом ночной Сеул мерцал тысячами огней. Он смотрел на город и думал, как объяснить то, что он понял за последние два дня. — Вы подписали контракт в среду. А в четверг утром ему позвонила мать. Я не знаю, что именно она сказала, но после этого звонка он сорвался. Второй день орёт на сотрудников, не спит, пьёт по вечерам. Я его таким не видел ни разу за три года. Тэхён молчал. Чимин слышал его дыхание в трубке — ровное, но более глубокое, чем обычно. — Почему ты мне это рассказываешь? — спросил Тэхён наконец. — Потому что ты имеешь к этому прямое отношение. — Я? — Ты ему нравишься. Не как партнёр по контракту. Как человек. Я видел вас в кофейне. Я видел, как он на тебя смотрит. Он сам, кажется, ещё не понял до конца. Но он уже не может делать вид, что это просто сделка. Его разрывает. В трубке было тихо. Чимин дал этой тишине побыть. — Тэхён? — Я здесь, — голос прозвучал глуше. — Просто... я не знаю, что сказать. — Скажи честно: он тебе тоже нравится? Тэхён выдохнул. Длинно, почти со стоном. — Чимин-а, ты же знаешь. Ты всегда всё знаешь. — Я хочу услышать от тебя. — Да. Нравится. С первой встречи, наверное. Когда он стоял у бортика — такой напряжённый, с поднятыми плечами, и смотрел на меня, как на врага народа. Я тогда подумал: «Боже, какой трудный человек. И какой красивый». А потом он заговорил, и я понял — он не трудный. Он просто запертый. И мне захотелось его открыть. Чимин прислонился лбом к холодному стеклу. За окном огни города расплывались в пятна. — Почему ты мне не сказал? — А что я должен был сказать? «Привет, Чимин, я, кажется, влюбился в твоего босса, с которым знаком две недели и который платит мне за то, чтобы я притворялся его парнем»? — Звучит как начало дорамы. — Это не дорама. Это моя жизнь. И его жизнь. И я не знаю, что делать. Контракт есть контракт. Я подписал. Я обещал. Чимин выпрямился, провёл ладонью по волосам. — Послушай. Завтра вы должны были встретиться в переговорной и обсуждать сценарии. Но это неправильно. Я понял это сегодня. Вы не должны репетировать. Вы должны просто побыть вместе. Без меня с планшетом. Без «Сторона А обязуется». Просто вы двое. — И что ты предлагаешь? — Я предлагаю другое место. Не офис. — Какое? Чимин помолчал. Идея пришла к нему ещё утром, когда он проходил мимо спортивного клуба рядом с офисом. — Теннисный корт. В трубке повисла пауза. Потом Тэхён тихо рассмеялся: — Теннисный корт? Ты серьёзно? — Абсолютно. Есть открытый корт в спортивном клубе «Ханбит». Я забронирую на завтра, на два часа дня. Он будет пустой — я договорюсь. Только вы двое, ракетки, мячи и ничего больше. — Почему теннис? — Потому что это не совещание. Потому что на корте нельзя сидеть и делать вид, что ты занят. Надо двигаться. Надо смотреть друг на друга. Надо взаимодействовать. И это весело. Вы оба слишком серьёзные. Вам нужно что-то, что заставит вас просто... быть. — Ты хитрый, Чимин. Ты в курсе? — В курсе. Но я делаю это из любви. К вам обоим. Тэхён вздохнул. Но в этом вздохе уже не было сомнения — скорее смирение перед неизбежным. — Хорошо. Корты — это не моё. Я плаваю, а не бегаю с ракеткой. Я вообще не умею играть. — Вот и отлично. Он умеет — играл в школе. Будет учить тебя. Это сближает. — Ты скажешь ему то же самое? — Скажу. Только другими словами. — Ладно. Скажи куда и во сколько. — Я пришлю адрес сообщением. Не опаздывай. Чимин положил трубку. Постоял ещё минуту у окна, глядя на город. Потом пошёл по коридору — к кабинету Чонгука. Свет за дверью всё ещё горел. Он тихо постучал. — Я же сказал — не входить, — голос был глухим, усталым. — Это снова я. На минуту. Чимин приоткрыл дверь. Чонгук сидел за столом — без пиджака, с закатанными рукавами, с кружкой виски в руке. Галстук валялся на подлокотнике кресла. Татуировки были открыты. Он даже не пытался их спрятать — не перед Чимином. Перед Чимином можно было. — Что ещё? — спросил Чонгук, не оборачиваясь. — Теннисный корт. Спортивный клуб «Ханбит». Два часа дня. Я всё забронировал. Чонгук уставился на него. На его лице отразилась сложная смесь усталости, недоумения и чего-то ещё — может быть, благодарности. — Теннисный корт? — переспросил он. — Да. Свежий воздух. Движение. Никаких бумаг. Только ты и он. — Ты понимаешь, что я не играл в теннис со школы? — Понимаю. Но ты умеешь. А он — нет. Будешь учить. — Чимин... — Это не совещание. Это не работа. Это просто два человека на корте. Ты и Тэхён. Без контракта. Без сценария. Без меня. Просто вы. Чонгук отставил кружку. Потёр лицо ладонями. Чимин видел, как он устал — не физически, а глубже, на каком-то клеточном уровне. — Зачем ты это делаешь? — спросил он наконец. — Потому что ты мой друг. И потому что я знаю, что тебе нужно. — И что же мне нужно? — Тебе нужно перестать быть генеральным директором хотя бы на пару часов. Перестать контролировать. Перестать думать о контракте. Просто быть. А Тэхён — единственный человек, с которым у тебя это получается. Чонгук долго смотрел на него. Потом взял кружку, сделал глоток и сказал: — Ладно. Завтра в два. — И надень что-нибудь спортивное. — У меня нет спортивной одежды. — Купи. Или одолжи у меня. Но не приходи в рубашке. Это корт, а не совет директоров. Чонгук почти улыбнулся. Почти. — Иди домой, Чимин. Уже поздно. — Уйду, когда ты уйдёшь. — Тогда жди. Я скоро. Чимин кивнул и вышел. В коридоре он достал телефон и написал Тэхёну адрес и время.

***

На следующий день Чонгук стоял перед шкафом и не знал, что надеть. Он перерыл все полки, но не нашёл ничего похожего на спортивную одежду. В его гардеробе были костюмы, рубашки, галстуки, несколько пар джинсов, кашемировые свитера, пальто, три пары начищенных туфель — и ни одной футболки, которую можно было бы надеть на корт. Ни одной, кроме... Он отодвинул вешалки. В глубине шкафа, на нижней полке, лежала старая футболка. Мягкая, тёмно-серая, с выцветшим рисунком на спине — он купил её ещё в университете, носил в общежитии, стирал до дыр и почему-то не выбросил. Она была слишком свободной, плечевой шов свисал, но именно в ней он чувствовал себя собой — не генеральным директором, не сыном своего отца, а просто Чонгуком. Он надел её. Посмотрел на себя в зеркало. Татуировки были открыты полностью — от запястья до плеча, весь правый рукав. Глаз, скелет, корона, цветы, тигр. Он не отдёрнулся, не отвёл взгляд. Простоял несколько секунд, разглядывая себя — и поехал. В спортивный клуб он приехал за пятнадцать минут до назначенного времени. Корты находились на открытом воздухе, под ясным майским небом. Пахло травой и нагретым асфальтом. Где-то стучали мячи, слышался смех, скрип кроссовок по покрытию. Тэхён уже ждал его у входа. Он стоял, прислонившись к ограждению, в светлых шортах и свободной футболке, с двумя ракетками в руках. Солнце падало на его лицо, и он щурился. — Ты рано, — сказал Чонгук, подходя. — Я всегда рано. А ты... — Тэхён окинул его взглядом и улыбнулся. — Ты в футболке. И без пиджака. И в кроссовках. — Чимин сказал: «Не приходи в рубашке». — Чимин — гений. — Иногда он перебарщивает. Но да, гений. Тэхён протянул ему ракетку. Чонгук взял её, повертел в руках — рукоятка легла в ладонь удобно, привычно. — Чимин говорил, что ты играл в школе? — спросил Тэхён. — Два года. Пока отец не запретил. — Почему запретил? — Сказал, что теннис — это для тех, у кого много свободного времени. А у меня его быть не должно. Я должен был учиться. Готовиться к университету. К бизнесу. К будущему, которое он для меня выбрал. Тэхён опустил ракетку. Смотрел на Чонгука — на то, как тот нахмурился, вспоминая. — Он многое у тебя отобрал, да? — Многое. Байк. Теннис. Свободу. Время. Я не злюсь уже. Просто иногда думаю — а кем бы я был, если бы он не решал за меня. Тэхён шагнул к нему: — Тогда давай решать сами. Ты научишь меня играть. Не для результата. Просто так. Потому что ты хочешь. — Ты не умеешь? — Вообще. С мячами у меня отношения не сложились. Так что ты будешь моим тренером. Чонгук посмотрел на него. На солнце в его волосах. На упрямый подбородок. На улыбку, которая не требовала ничего взамен. — Хорошо, — сказал он. — Тогда начнём с азов. Покажи, как ты держишь ракетку. Тэхён поднял ракетку. Взялся за рукоятку обеими руками — неправильно, как за бейсбольную биту. Вид у него был растерянный, почти детский. Чонгук не сдержал короткого смешка. — Что? — возмутился Тэхён. — Я же сказал, что не умею. — Я не смеюсь. Просто... это очень неправильно. Дай сюда. Чонгук взял ракетку из его рук. Показал, как держать правильно. — Правая рука — здесь, на рукоятке. Левая поддерживает сверху, но не сжимает. Хват должен быть крепким, но не мёртвым. Как будто держишь птицу. Не раздави, но и не дай улететь. Тэхён попробовал. Пальцы легли неловко, большой палец торчал в сторону. — Не так, — Чонгук покачал головой. — Можно? — Да. Чонгук встал за его спиной. Протянул руки, накрыл ладони Тэхёна своими. Поправил пальцы — один за другим. Его прикосновения были осторожными, почти невесомыми. Тэхён чувствовал его дыхание у своего виска. Чувствовал тепло его ладоней поверх своих. Чувствовал, как солнце греет плечи, а сердце стучит быстрее, чем нужно. — Вот. Теперь правильно, — голос Чонгука прозвучал тише, чем он хотел. — Спасибо. Чонгук не отходил. Его руки всё ещё лежали на руках Тэхёна. Пауза затянулась — на секунду, на две, на три. Тэхён повернул голову, и они оказались лицом к лицу. Близко. Очень близко. — Ты хорошо объясняешь, — сказал Тэхён, и голос его чуть дрогнул. — Я просто помню, как учили меня. Они стояли так ещё мгновение. Потом Чонгук мягко отпустил его руки и отошёл на шаг. — Теперь попробуй ударить. Просто подбрось мяч и ударь. Не думай о технике. Просто почувствуй. Тэхён подбросил мяч, замахнулся — и промахнулся. Мяч упал на корт и покатился к сетке. Он зажмурился, ожидая насмешки. — Ничего, — спокойно сказал Чонгук. — Ещё раз. Ты слишком напряжён. Расслабь плечи. — Ты сейчас говоришь как я. — Я учусь у лучших. Тэхён улыбнулся. Поднял мяч. Снова подбросил, снова замахнулся — и на этот раз ракетка встретилась с мячом. Удар вышел слабым, неуклюжим, мяч взлетел криво, но перелетел через сетку и шлёпнулся на противоположной стороне корта — далеко от Чонгука, который стоял и не пытался отбить. Просто смотрел. — Я сделал! — Тэхён вскинул руки, ракетка взлетела в воздух. — Ты видел? Он перелетел! — Видел. — Это первый раз, когда я ударил по мячу и он полетел куда надо! — Молодец. — Скажи это так, будто ты правда рад. — Я правда рад, — сказал Чонгук. И это была правда. Он стоял на корте, под майским солнцем, смотрел, как Тэхён смеётся и крутится с ракеткой, и чувствовал что-то, чего не чувствовал давно. Лёгкость. Простую, чистую, беспричинную лёгкость. Они играли почти два часа. Тэхён учился быстро — как всё, за что брался. Чонгук показывал ему подачу, удары справа и слева. Тэхён путал, промахивался, бил в сетку, но не злился. Каждый раз, когда мяч перелетал на другую сторону, он радовался как ребёнок — искренне, громко, заразительно. К концу тренировки он уже мог отбить простую подачу и даже раз попал в линию. Чонгук смотрел на него и думал, что никогда не видел, чтобы человек так радовался простому удару по мячу. Тэхён вообще радовался жизни — открыто, щедро, не пряча эмоций. И это было заразительно. Когда солнце начало клониться к закату, они сели на скамейку у корта. Тэхён тяжело дышал, волосы прилипли ко лбу, но он улыбался. Чонгук протянул ему бутылку воды. — Ты хорошо учишься, — сказал он. — Ты хороший тренер. — У меня был хороший пример. Тэхён отпил воды. Посмотрел на пустой корт, на оранжевое небо над головой. — Знаешь, что я подумал? — сказал он. — Что? — Это лучше, чем переговорная. Гораздо. Чимин знал. — Чимин всегда знает. Это пугает. Они помолчали. На соседнем корте кто-то собирал мячи. Где-то вдалеке шумела трасса. А здесь, на их корте, было тихо и хорошо. — Спасибо, — сказал Тэхён. — За что? — За то, что научил. За то, что был терпеливым. За то, что не смеялся. — У тебя хорошая координация. — Это комплимент? — Это факт. — Тогда спасибо за факт. Они переглянулись и улыбнулись. — Я рад, что ты согласился, — сказал Чонгук. — На контракт. Хотя это звучит странно. — Почему странно? — Потому что контракт — это сделка. А ты... — он запнулся. — Ты больше, чем сделка. Я понял это только сейчас. Тэхён повернулся к нему. Их плечи соприкоснулись. — Ты тоже, — сказал он. — Ты больше, чем работа. Больше, чем компания. Больше, чем сын своей матери. Ты — это ты. И я хочу узнать тебя. Настоящего. — Я не всегда знаю, какой я настоящий. — Тогда будем узнавать вместе. Чонгук опустил взгляд. Потом снова поднял. Встретился с глазами Тэхёна. — Идёт, — сказал он. — Вместе.

***

После корта они не разъехались по домам. Было ещё светло — майский вечер только начинался, солнце висело низко над городом, и воздух был тёплым, с лёгкой прохладой, какая бывает только в конце весны. Они стояли у выхода из спортивного клуба, оба всё ещё разгорячённые после игры, и молчали. Молчание было не неловким — оно было наполненным, как пауза между вдохом и выдохом. — Ты голоден? — спросил Чонгук. — Очень. — Я знаю место. Тут недалеко. Если ты не против. — Я не против. Веди. Они сели в машину Чонгука. Он повёл не в центр, не в деловой район, а в сторону старого города — туда, где узкие улочки петляли между низкими домами, где фонари уже зажигались, отбрасывая жёлтые круги на асфальт. Тэхён смотрел в окно, опустив стекло, и ветер трепал его волосы. — Ты часто здесь бываешь? — спросил он. — Раньше бывал. Когда ещё не был генеральным директором. — А теперь? — Теперь редко. Но сегодня захотелось. Ресторан, куда они приехали, назывался «Наль» — что означало и «день», и «лететь». Он был маленьким, на шесть столиков, с деревянными балками под потолком и открытой кухней, где пожилой повар переворачивал что-то на гриле. Пахло жареным мясом, кунжутным маслом и свежим рисом. У входа стояли кадки с бамбуком, и ветер шевелил листья. — Как ты нашёл это место? — спросил Тэхён, оглядываясь. — Случайно. Когда-то гулял здесь ночью после... — он запнулся. — После одного тяжёлого дня. Увидел свет в окне, зашёл. С тех пор иногда приезжаю. — Один? — Один. — А сегодня? — Сегодня с тобой. Им дали столик у окна. За окном был маленький внутренний двор — каменный фонарь, мох, крошечный пруд с золотыми рыбками. Тэхён засмотрелся. — Тут красиво, — сказал он. — Очень. Тихо. — Я хотел, чтобы было тихо. — Почему? Чонгук отпил воды. Посмотрел на Тэхёна поверх стакана. — Потому что я устал от шума. От офиса, от совещаний, от крика — моего собственного крика в том числе. Последние два дня я был... — он помолчал. — Не собой. И я не хочу, чтобы ты видел меня таким. — Я уже видел. В бассейне, когда ты пришёл в первый раз. Ты был напряжён, как струна. Но это был ты. Настоящий. — Тот я был просто уставшим. А в четверг и пятницу я был злым. Срывался на всех. Чимин сказал тебе. — Да. Он сказал. — И что ты подумал? Тэхён отложил палочки. Посмотрел на Чонгука — внимательно, без тени насмешки. — Я подумал: ему плохо. И мне захотелось быть рядом. — И ты сейчас рядом. Целый день. Чонгук опустил взгляд. Ему всё ещё было трудно принимать это — чью-то заботу, чьё-то желание быть с ним не из-за денег, не из-за контракта, а просто так. Принесли еду. Они ели и говорили — о корте, о теннисе, о том, как Тэхён учился плавать в детстве и как наглотался воды на первом занятии. Чонгук рассказывал о своей школе, о строгих учителях, о том, как однажды сбежал с уроков и весь день просидел в кинотеатре, глядя один и тот же фильм. Тэхён смеялся — открыто, запрокидывая голову, и на них оборачивались. Но им было всё равно. — Можно вопрос? — сказал Тэхён, когда принесли чай. — Да. — Чимин упоминал, что у тебя были сложные отношения. Расскажешь? Чонгук поставил чашку. Долго смотрел в окно, на каменный фонарь, на тени бамбука. — Их было трое, — сказал он наконец. — За последние десять лет. Первый — в университете. Его выбрала мать. Он был из хорошей семьи, красивый, умный. Мы встречались полгода, а потом я случайно услышал его разговор по телефону. Ему нужен был не я. Ему нужно было партнёрство с моим отцом. Он думал, что через меня получит контракт. — И ты расстался? — Я расстался. Он даже не спорил. Просто пожал плечами и ушёл. — А второй? — Второго я выбрал сам. Думал — вот, я взрослый, я сам решаю. Он был из смежной компании, весёлый, лёгкий. Говорил, что любит меня. А потом попросил денег на бизнес. Я дал. Он исчез через неделю после перевода. — Чонгук... — Третий был самым красивым. И самым расчётливым. Он играл роль идеального партнёра почти год. Возил меня на свидания, знакомил с друзьями, говорил, что хочет семью. А потом предложил вложиться в его стартап. Я вложился. Он исчез быстрее, чем второй. Тэхён молчал. Чонгук продолжал смотреть в окно, но взгляд был отсутствующим. — После третьего я перестал пробовать. Решил, что со мной что-то не так. Что я притягиваю только тех, кому нужны мои деньги. — Это не так, — тихо сказал Тэхён. — Я знаю. Теперь знаю. Но тогда мне казалось, что я — просто кошелёк. Что меня нельзя полюбить. Можно только использовать. Тэхён протянул руку через стол. Накрыл ладонь Чонгука своей. — Посмотри на меня, — сказал он. Чонгук повернул голову. Их глаза встретились. — Я не просил у тебя денег. Кроме тех, что были в контракте — и я до сих пор считаю, что это было слишком много. Но контракта больше нет. А я всё ещё здесь. Ем с тобой ужин в этом дурацки красивом ресторане. Держу тебя за руку. И я не собираюсь исчезать. — Почему? — спросил Чонгук. Голос дрогнул. — Потому что ты — это ты. Не твоя компания. Не твои деньги. Не твоя фамилия. Ты — человек, который стоит на корте и поправляет мне пальцы. Который привёз меня в этот ресторан, потому что хотел тишины. Который прячет татуировки всю жизнь, но со мной перестал. Как я могу исчезнуть от такого человека? Чонгук не ответил. Он перевернул ладонь, переплёл их пальцы. Так они и сидели — над остывающим чаем, в тишине старого ресторана, пока за окном темнело и зажигались огни в каменном фонаре. — Тэхён, — сказал Чонгук. — М? — Просто... спасибо тебе. Тэхён не стал спрашивать за что. Он только сжал его пальцы в ответ и улыбнулся — мягко, понимающе. — Пожалуйста, — сказал он. — Но имей в виду — я могу попросить что-то другое. — Что? — Ещё один ужин. И ещё один корт. И завтрак. Много завтраков. — Идёт. Они вышли из ресторана в тёплую майскую ночь. Улочка была пустой, только вдалеке гудела жизнь и где-то играла музыка. — Давай пройдёмся? — предложил Тэхён. — Тут недалеко набережная. Я видел, когда мы ехали. — Давай. Они пошли пешком — через старые кварталы, мимо закрытых лавок с деревянными ставнями, мимо каменных стен. Улица вывела их к Хангану. Река была тёмной, гладкой, в ней отражались огни города — жёлтые, белые, красные, дрожащие на воде. Набережная была почти пустой — только вдалеке пара гуляла с собакой и кто-то ехал на велосипеде. Они остановились у парапета. Чонгук облокотился на перила, посмотрел на воду. Тэхён встал рядом — плечом к плечу. — Красиво, — сказал он. — Да. Чонгук достал из кармана пачку сигарет. Повертел в пальцах. Потом выбил одну, закурил. Огонёк зажигалки на секунду осветил его лицо — усталое, но спокойное. Он выпустил дым в темноту. — Ты часто куришь? — спросил Тэхён. — Только когда нервничаю. Или когда думаю о чём-то тяжёлом. — Сейчас ты нервничаешь? Чонгук затянулся. Выпустил дым. — Сейчас я думаю. — О чём? — О тебе. О сегодняшнем дне. О том, что он почти закончился. О том, что я не хочу, чтобы он заканчивался. Тэхён повернулся к нему, облокотился на парапет спиной, так что теперь он смотрел на Чонгука в профиль — на его острый подбородок, на то, как огонёк сигареты разгорается и гаснет, на то, как дым уносит ветром. — Расскажешь про свою маму? — спросил он тихо. — Про свою семью. Про гала-ужин, которого ты, кажется, боишься больше, чем совета директоров. Чонгук усмехнулся — горько, но без злости. Затянулся. Дым ушёл в сторону, подхваченный ветром. — Боюсь. Ты прав. — Почему? Чонгук снова поднёс сигарету к губам. Затянулся. Дым выходил медленно, струйками, пока он говорил. — Моя мать — удивительная женщина. Серьёзно. Она умная, сильная, красивая. Она вырастила меня одна, потому что отец... — он запнулся. — Отец ушёл, когда мне было двенадцать. Не физически — он всё ещё был в семье, он всё ещё приходил на ужины и проверял мой дневник. Но он не был отцом. Он был надзирателем. — Поэтому ты говоришь о нём с такой болью? — Да. Он решал всё. Что мне носить, с кем дружить, куда поступать, чем заниматься. Он запретил мне теннис, потому что это «пустая трата времени». Он запретил мне байк, потому что это «опасно и глупо». Он запретил мне музыку, потому что «музыканты не зарабатывают». Всё, что я любил, он отменил. И мать... она не спорила. Она просто смотрела и молчала. Чонгук затянулся ещё раз. Сигарета уже догорала, но он не замечал. — Ты злишься на неё? — спросил Тэхён. Чонгук помолчал. Огонёк сигареты дрожал в его пальцах. — Я не знаю. Иногда да. Иногда нет. Она тоже была под его контролем. Когда он наконец ушёл — совсем ушёл, к другой женщине, — ей было уже за пятьдесят. Она осталась одна, с компанией, которую он оставил в долгах. И она вытащила её. Сама. Без него. С тех пор она стала другой — сильной, жёсткой, требовательной. Но она так и не научилась... — он запнулся. — Не научилась чему? — Любить. Не условиями. Не ожиданиями. Просто. Она хочет, чтобы я был счастлив, я знаю. Но она думает, что счастье — это успех. Что если я генеральный директор, если у меня компания, если я приведу на ужин достойного человека, то я буду счастлив. А я... — он замолчал. — А ты? Чонгук затянулся в последний раз. Сигарета почти обжигала пальцы. Он затушил её о парапет — медленно, тщательно, будто ставил точку. Выбросил окурок в урну и снова облокотился на перила. Теперь обе руки были свободны. — А я сижу на этом ужине и чувствую себя экспонатом. Она смотрит на меня и видит не меня. Она видит проект. Успешный сын. Продолжение фамилии. Компанию, которую она спасла и передала мне. И я не могу её разочаровать. Тэхён слушал молча. Ветер с реки трепал его волосы, и он убирал пряди с лица, но не прерывал. — Гала-ужин через неделю, — продолжил Чонгук. — Я должен прийти туда с тобой. Ты должен быть идеальным. Она должна одобрить. И я боюсь не того, что ты не справишься. Я боюсь, что она увидит во мне то, что вижу я сам. — Что именно? — Что я не справляюсь. Что я не знаю, как быть счастливым. Что я нанял себе партнёра, потому что не могу найти настоящего. Что я... — он осёкся. Тэхён взял его за руку. Просто взял и держал. Чонгук почувствовал тепло его пальцев — после холодных перил это было особенно заметно. — Ты не нанимал, — сказал Тэхён. — Контракт был идеей Чимина. И ты расторг его. Забудь про контракт. Его нет. — Но мать не знает. — И не узнает. Потому что мы не врали. Мы не играли. Мы просто... — он замялся. — Мы просто нашли друг друга. И это правда. Даже если контракт и был — то, что сейчас, это правда. Чонгук повернул голову и посмотрел на него. В свете фонарей лицо Тэхёна было мягким, открытым. — Ты правда так думаешь? — спросил Чонгук. — Я знаю. Я чувствую. И твоя мать почувствует тоже. Матери это умеют. Чонгук покачал головой: — Моя мать — не обычная мать. Она видит фальшь за километр. И если она заподозрит... — Не заподозрит. Потому что мы не фальшивые. Ты смотришь на меня — и я вижу, что ты настоящий. Ты рассказываешь мне про отца, про мать, про теннис, про байк, про татуировки. Это не игра. Это ты. Чонгук опустил взгляд. Потом снова поднял. Встретился с глазами Тэхёна. — Спасибо, — сказал он. — За то, что слушаешь. — Я всегда буду слушать. Они постояли ещё немного, глядя на реку. Вода текла тёмная, спокойная, унося отражения огней. Потом Тэхён мягко потянул его за руку: — Пойдём? Уже поздно. — Да, — Чонгук выпрямился. — Я отвезу тебя домой. Они пошли обратно к машине. Ехали недолго — Тэхён жил недалеко от бассейна, в тихом районе со старыми пятиэтажками и раскидистыми деревьями. Чонгук припарковался у подъезда и заглушил двигатель. В салоне стало тихо. Свет из окна подъезда падал на лицо Тэхёна, рисовал тени на скулах. — Знаешь, что я подумал? — сказал Тэхён. — Что? — Что завтра воскресенье. У меня нет тренировок. У тебя нет совещаний. Мы могли бы... — он замялся. — Могли бы что? — Провести день вместе. Не на корте. Не в ресторане. Просто — вместе. Можно у меня. У меня маленькая квартира, но там есть балкон, и я умею готовить лапшу. Почти не подгорает. Чонгук посмотрел на него. В полумраке машины его лицо казалось особенно тёплым, глаза блестели. — Ты приглашаешь меня к себе? — спросил он. — Да. Если ты хочешь. — Я хочу. — Тогда завтра. В полдень. — Договорились. Тэхён потянулся, легко поцеловал Чонгука в щёку. — Это за сегодня, — сказал он. — За корт. За ужин. За набережную. За то, что рассказал. Чонгук не нашёл, что ответить. Он просто смотрел на Тэхёна и чувствовал, как внутри что-то распускается — медленно, осторожно, как цветок навстречу солнцу. — До завтра, — сказал он наконец. — До завтра. Тэхён вышел из машины, обернулся у подъезда и махнул рукой. Чонгук подождал, пока он скроется за дверью, и только потом тронулся с места.

***

Ночью Чонгук не спал. Но на этот раз не от тревоги. Он лежал в постели и думал о прошедшем дне. О корте. О ресторане. О набережной. О том, как Тэхён сказал: «Я не собираюсь исчезать». Он взял телефон, открыл диалог с Тэхёном. Набрал: «Не спится. Но сегодня это не от плохого». Ответ пришёл через минуту: «Я тоже не сплю. Лежу и думаю о том, как ты учил меня держать ракетку». Чонгук чуть улыбнулся. Набрал: «У тебя хорошо получалось. Для новичка». «Для новичка? Я почти попал в линию!» «Почти». «Ладно. Завтра я жду тебя в полдень. Приходи голодным». «Буду». «Спи. Уже поздно». «Спокойной ночи, Тэхён». «Спокойной ночи, Чонгук-и». Чонгук убрал телефон и лёг обратно в постель. Через десять минут он спал. Впервые за долгое время — без виски, без сигарет на балконе, без тревоги. Просто спал. Просто ждал завтра.