Раскалённые.

Кейн проснулся рано, солнце только-только поднялось над садом, заливая гостиную мягким золотистым светом. Он лежал на диване, укутанный в плед, который Грант собственноручно постелил ему вчера вечером, и прислушивался к звукам дома: где-то наверху шумела вода, где-то на кухне тихо гудел холодильник. Он встал, потянулся и отправился на кухню: готовить завтрак для Гранта — это была идея, которая пришла ему в голову ещё вчера. В конце концов, мужчина кормил его, пора было отдавать долги. На кухне было светло и просторно. Кейн порылся в холодильнике — яйца, молоко, масло, зелень, сыр. Отлично. Омлет с беконом? Нет, Грант, кажется, не ест бекон, слишком жирно. Тогда просто омлет с зеленью и тосты. Он как раз взбивал яйца, когда услышал шаги на лестнице, и обернулся. Грант спускался в кухню, он только что вышел из душа — волосы были влажными, не причёсанными, слегка завивались на концах, и капли воды ещё блестели на висках. На нём были домашние брюки и простая белая футболка, которая обтягивала его тело чуть теснее, чем его обычные рубашки. И в этой футболке, без пиджака, без галстука, без своего обычного безупречного костюма, Королёр выглядел... по-другому, более доступным, что-ли. Он подошёл к зеркалу в прихожей и начал приглаживать волосы, поворачивая голову то влево, то вправо. Его движения были привычными, он делал это каждое утро, не задумываясь. Но Кейн задумался, потому что с того места, где он стоял у плиты, открывался отличный вид. Футболка обтягивала плечи Гранта, подчёркивая их ширину, и мягко обрисовывала торс с небольшой округлостью в талии. У Гранта был небольшой живот, совсем небольшой, скорее намёк на него, мягкая линия, которая исчезала за поясом брюк. Не кубики пресса, не стальные мышцы, а обычное человеческое тело. Кейн замер с венчиком в руке. Он никогда не понимал всеобщей одержимости качками. Ну, знаете — эти бесконечные кубики, эти бицепсы размером с дыню, эти широченные плечи, которые не пролезают в дверной проём. Его это не возбуждало никогда. Ему нравились люди живые, настоящие, со своими несовершенствами и Кингерли был именно таким. Он был... аппетитным. Вот правильное слово. Его можно было подавать с любым соусом, в любом виде, в любой одежде или без неё. Кейн вдруг представил его без этой футболки и тут же отогнал эту мысль, но она вернулась. И ещё одна, и ещё. —Чай готов? — спросил Грант, не оборачиваясь. Кейн моргнул, отвёл взгляд и уставился на омлет, который уже начинал подгорать. —Почти, — сказал он. — Ещё пара минут. —Хорошо, я сейчас. Грант ещё раз провёл ладонью по волосам и направился к столу. Кейн смотрел на его спину, на то, как футболка собирается складками на пояснице, и думал о том, что жизнь очень несправедливая штука. *** Завтрак подходил к концу: омлет был съеден, чай выпит, тосты доедены — Кейн, как всегда, оставил крошки по всей тарелке, и Грант, как всегда, посмотрел на это с осуждением. Солнце уже полностью залило кухню, и в его свете даже самые обычные предметы, такие как чашки, тарелки, маслёнка казались частью какой-то уютной картины. Конферансье смотрел на мужчину, на его чуть съехавшую на нос оправу, на пальцы, прикасающиеся к чашке, на сосредоточенную складку между бровей, и чувствовал, как внутри что-то крепнет. «Что-то», что зрело уже несколько и требовало выхода. И он решился. —Грант, — сказал он. —Да? —Я хочу пригласить тебя на свидание. Повисла пауза. Грант моргнул, словно пытался обработать информацию и найти в ней какой-то скрытый смысл. —На свидание, — повторил мужчина. —Да, на свидание сегодня вечером. Я хочу рассказать тебе кое-что. —Что именно? —Если я скажу сейчас, это не будет свиданием, это будет просто разговором, а я хочу свидание. С ужином и, может быть, с вином, и… —С атмосферой, — договорил Грант. —Да, с атмосферой, я угощаю. —У тебя есть деньги? —У меня есть... — Кейн осёкся. — Я найду деньги или ты угостишь. В конце концов, это детали. Грант поправил очки, потом снова посмотрел на Кейна. —Хорошо, — сказал он наконец. —Хорошо? —Хорошо, я согласен. Свидание сегодня вечером. Кейн просиял, он встал из-за стола, чуть более резво, чем требовала ситуация. —Отлично! Тогда... дай мне немного времени, мне нужно подготовиться. Я прогуляюсь, заодно посмотрю, что тут есть поблизости. Встретимся здесь в шесть? —В шесть, — кивнул мужчина. Конферансье вышел из кухни, но на пороге задержался. Посмотрел на Гранта и улыбнулся тому. —Грант. —Да? —Надень что-нибудь красивое. И вышел прежде, чем Королёр успел ответить. *** Он вышел в сад мужчины, опустился на скамейку под дубом и наконец достал телефон, который последние несколько часов провёл в беззвучном режиме и едва не выронил его из рук. Тысяча двести тридцать семь сообщений. Экран телефона пестрел уведомлениями, как новогодняя ёлка гирляндами. Сообщения от Джекса, от Зубл, от Помни, от Рагаты, от Генгл, снова от Джекса, снова от Генгл, снова от Джекса. Они накладывались друг на друга, перебивали друг друга, образовывали какой-то безумный хаос из букв, восклицательных знаков и эмодзи. Кейн пролистнул их с ужасом. Джекс орал в буквальном смысле — половина его сообщений была написана капслоком: «ТЫ ГДЕ», «ТЫ СОВСЕМ ОХРЕНЕЛ», «ЕСЛИ ТЫ НЕ ОТВЕТИШЬ ЧЕРЕЗ ПЯТЬ МИНУТ Я ЗАЯВЛЮ ТЕБЯ В РОЗЫСК», «КОРОЛЁР ТЕБЯ ЧТО, ПОХИТИЛ?!», «Я ТАК И ЗНАЛ ЧТО ЭТОТ ХЛЫЩ В ОЧКАХ ДО ДОБРА НЕ ДОВЕДЁТ», «КЕЙН, МАТЬ ТВОЮ, ОТВЕТЬ». И так далее, в том же духе, страниц на десять. Зубл была спокойнее: «Ты в порядке?», «Напиши, что ты жив», «Джекс тут с ума сходит», «Кейн, пожалуйста, дай знать, что с тобой всё хорошо». Генгл, конечно, была в своём репертуаре: «Я НАПИСАЛА ТРИ ГЛАВЫ ПОКА ТЕБЯ НЕ БЫЛО», «ВЕРНИСЬ У МЕНЯ ЗАКОНЧИЛОСЬ ВДОХНОВЕНИЕ», «ШУЧУ НЕ ЗАКОНЧИЛОСЬ, НО ТЫ ВСЁ РАВНО ВЕРНИСЬ», «ДЖЕКС ТУТ ГРОЗИТСЯ УБИТЬ КОРОЛЁРА, ЭТО НОРМАЛЬНО?», «Я НАРИСОВАЛА АРТ ГДЕ ВЫ ВДВОЁМ НА ХОЛМЕ, ПОЛУЧИЛОСЬ ОЧЕНЬ РОМАНТИЧНО». Кейн пролистнул ещё немного, потом ещё, потом понял, что это никогда не закончится. Он просто вышел из мессенджера и положил телефон экраном вниз на скамейку. Он ответит позже, обязательно ответит. Напишет что-нибудь ободряющее, успокоит Джекса, поблагодарит Генгл за арт, но позже. Сейчас у него было дело поважнее. Он снова взял телефон и открыл карты. Увеличил масштаб — центр города. Рестораны, кафе и прочее-прочее-прочее. Нужно было что-то приличное, но не слишком пафосное, что-то с хорошей кухней, где можно спокойно поговорить, не перекрикивая музыку и не отвлекаясь на официантов. Сегодня он расскажет Гранту всё. Всё, что должен был рассказать давно. Он пролистнул список ресторанов, и взгляд зацепился за одно название — «Le Ciel Bleu». Тот самый, где они уже были. Где всё началось, ну или, по крайней мере, где Кейн впервые понял, что это серьёзно. Нет, не туда, сегодня должно быть что-то новое. Он пролистнул дальше и нашёл небольшой итальянский ресторанчик с видом на реку. «La Piccola Luna» — «Маленькая луна». Уютно, камерно, свечи на столах, живая скрипка по вечерам. Отзывы хорошие, цены умеренные. Идеально! Кейн сохранил адрес и убрал телефон в карман. Потом откинулся на спинку скамейки и посмотрел на небо. Сердце всё ещё билось быстрее обычного, но теперь к волнению примешалась уверенная решимость. Сегодня он всё расскажет. А пока нужно было вернуться в дом, принять душ и попытаться сделать из себя зазнайку из высшего общества. *** Тем временем в шатре «Удивительного цирка Кейна», атмосфера накалялась с каждой минутой. Репетиция давно закончилась, но никто не расходился. Все сидели на арене: кто на ящиках, кто прямо на опилках, и наблюдали за тем, как Джекс мечется из угла в угол, словно тигр, которому недодали мяса. —Я ему башку оторву, — сказал Джекс. —Ты уже это говорил, — заметила Зубл. — Раз пять. —Значит, скажу в шестой. Я ему башку оторву. —Чью башку? — уточнила Помни. — Кейна или Королёра? —Королёра! — рявкнул Джекс. — Кейн — дурак, но он наш дурак. А этот... этот хлыщ чужой. Он пришёл, понимаешь, покрутил задницей, подарил цветочки, и всё, нет Кейна. Уехал с вещами, даже не попрощался. —Он не попрощался, потому что ты бы его не отпустил, — резонно заметила Рагата. Она сидела на перевёрнутом ящике, скрестив ноги. —И правильно! — Джекс ткнул в неё пальцем. — Я бы его не отпустил! Потому что этот Королёр — он... он... да он просто... —Он просто пригласил Кейна в гости, — перебила Рагата. — Кейн взрослый человек, он имеет право ездить куда хочет и с кем хочет. —Не с ним! — отрезал Джекс. — Этот гадёныш в очках он же скользкий, как мыло! Ты видела, как он на Кейна смотрит? Как кот на сметану! «О, Кейн, поправь мне галстук», «О, Кейн, слушай, а давай потрахаемся с тобой сегодня вечерком?». Он просто заманивает его! Как паук в паутину! —Вообще-то, — вставила Генгл, поднимая голову от блокнота, — Я смотрела с ним интервью, вполне себе милый человек. —Генгл, — процедил Джекс, — мне плевать на его маску для журналистов. Мне важно только одно: он увёз Кейна. Без предупреждения и без спроса. Как будто Кейн — его собственность. —Кейн не его собственность, — тихо сказала Помни. — И не наша. —Вот именно! — Джекс повернулся к ней. — Он не собственность! Он наш друг! Наш коллега! Наш конферансье! А этот Королёр даже не спросил нас! —А должен был? — спросила Рагата, и её голос прозвучал резче, чем обычно. Все обернулись к ней. —Что? — переспросил Джекс. —Королёр должен был спросить у нас разрешения? Ты серьёзно, Джекс? Кейн — взрослый мужчина. Ему не нужны няньки, он не ребёнок и не твоя собственность. Он имеет право быть с тем, с кем хочет, ездить туда, куда хочет, делать то, что хочет. И если он выбрал Королёра — значит, у него были на то причины. Джекс уставился на неё и его лицо медленно наливалось краской. —Ты защищаешь его, — сказал он. —Я защищаю Кейна. Его право выбора, право на личную жизнь, право на счастье — даже если это счастье выглядит как обычный нёрд. —Да какой он нёрд?! — взорвался Джекс. — Он просто напыщенный индюк! А Кейн перед ним стелется, как... —Джекс, — перебила Рагата, и в её голосе прозвучало предупреждение. — Осторожнее. —Что «осторожнее»?! Что ты мне сделаешь?! Ты за этого хлыща впряжёшься?! —Я впрягусь за Кейна, потому что ты сейчас оскорбляешь не Королёра, ты оскорбляешь Кейна. Ты говоришь о нём так, будто он — глупый щенок, которого увёл злой дядя, а он далеко не щенок. Он умный, талантливый и заслуживает того, кто будет к нему относиться хорошо. И если этот кто-то — сэр Королёр, — она сделала паузу, — то я только рада за Кейна. В шатре повисла тишина. Джекс смотрел на Рагату, Рагата смотрела на Джекса. Зубл и Помни переглянулись, но не вмешивались. Генгл яростно строчила в блокноте. —Ты правда думаешь, — медленно произнёс Джекс, — что этот... Королёр... относится к нему хорошо? —Я думаю, что Кейн улыбается чаще, чем раньше, — сказала Рагата. — Я думаю, что он перестал засиживаться допоздна в одиночестве, что он перестал выглядеть так, будто повесится в один добрый вечер. И если это — заслуга Королёра, то я готова пожать ему руку. Джекс отвернулся. Подошёл к бортикам, ограждающим арену, и опёрся на них, глядя в пустой зал. —Если этот козёл его обидит, — сказал он, и его голос дрогнул, — я его уничтожу. —Я знаю, — ответила Рагата. — Но, может быть, он его не обидит. Может быть, он его сделает счастливым. Ты не думал о таком варианте? Джекс не ответил. *** Ресторан «La Piccola Luna» оказался именно таким, каким Кейн его себе представлял по фотографиям и даже лучше. Небольшой зал с кирпичными стенами, приглушённый свет, свечи на столах, живая скрипка где-то в углу. Окна выходили на реку, и в них отражались огни вечернего города N. Грант выбрал столик у окна. Он был в тёмно-синем костюме, с галстуком, который Кейн не поправлял, но очень хотел, конферансье же выбрал тёмно-бордовый пиджак — тот самый, в котором он был в ресторане в первый раз, когда они танцевали танго. Они сделали заказ.  —Как прошёл твой день? — спросил Грант. —Ты имеешь в виду — после того, как я пригласил тебя на свидание? —До и после. —До — я лежал в постели и ни о чём не думал. После — гулял, выбирал ресторан и игнорировал сообщения от Джекса. —Сколько сообщений? —Тысяча двести тридцать семь. —Это не преувеличение? —Это точная цифра. Рагата, кажется, единственная, кто сохранила спокойствие в этой ситуации. —А ты? —А я отключил уведомления и пошёл выбирать ресторан, у меня были дела поважнее. —Какие именно? —Ты. Королёр ничего не ответил, но его щёки чуть порозовели. —А как прошёл твой день? — спросил Кейн. —Офис, совещания, письма, Крис. —Крис? —Практикант, помнишь? Тот самый, который ходит за мной хвостиком. Он сегодня превзошёл самого себя. Подстерёг меня после совещания и спросил, не хочу ли я выпить кофе, я же сказал, что не пью кофе по вечерам. Тогда он сказал, что может заварить чай, я сказал, что у меня планы. Тогда он спросил, какие, я сказал, что это не его дело. Тогда он спросил, с кем у меня планы. —И что ты ответил? —Что это не его дело. —Правильно. — Кейн кивнул. — Очень профессионально, но он не отстал, да? —Нет, он сказал, что я загадочный и что ему нравится мой «галстучек». —Если этот Крис ещё раз подойдёт к тебе с разговорами, я, наверное, приеду в твой офис и лично объясню ему, что галстуки — это моя тема. —Твоя тема? —Да, я их поправляю, это моя привилегия. —Ты поправлял мне галстук один раз. —И этого достаточно, так что передай своему Крису — пусть держится на расстоянии. —Ты ревнуешь, — сказал Грант. —Возможно, совсем чуть-чуть. Но это не значит, что я не прав. —Хорошо. Галстуки — твоя тема. Паста была съедена, вино допито до половины, Кейн отложил вилку и глубоко вдохнул. —Что ж, я гей, — сказал он, словно обсуждал погоду между слов. Грант поднял глаза от своего бокала. —Я знаю. —Что? —Я знаю, я понял это, когда ты рассказывал о своём бывшем. Ты не называл его, но ты избегал местоимений. Я заметил. Кейн смотрел на него. Он ожидал чего угодно, но явно не этого. —И ты... тебя это не... —Нет. Ты — это ты. Остальное неважно. В горле у мужчины что-то сжалось, он кашлянул и потянулся к бокалу. —Тогда, наверное, тебе стоит узнать подробности. Его звали Пузырёк. Это не настоящее имя, настоящее я называть не хочу — он не заслуживает даже упоминания. Пузырёк — это кличка, которую я ему дал, ведь он был моим вторым конферансье, помощником. Мы работали вместе, в одной труппе. Поначалу всё было хорошо, мне казалось, что я встретил кого-то, кто понимает меня, а потом всё изменилось. Он начал контролировать меня, унижать, шантажировать. Сказал, что если я его брошу, он расскажет всем о моей ориентации. О том, что я сплю с мужчинами. Я боялся, что труппа отвернётся от меня и что зрители перестанут ходить. —И что случилось потом? —Я же тебе говорил, что всё-таки бросил его. Был скандал, он ушёл из труппы, а я остался. Но он успел посеять достаточно яда. Я долго приходил в себя после этого. Думал, что больше никогда никому не откроюсь, а  потом я собрал новую труппу. И решил, что больше никого не подпущу близко. —Но ты подпустил меня, — тихо сказал Кингерли. —Ты — другое дело. Ты с самого начала был другим. И я... ты важен для меня. —Спасибо, — сказал Грант. — За то, что рассказал. Кейн откинулся на спинку стула. На душе было странно — легко и тревожно одновременно. Он покрутил бокал в пальцах и посмотрел на мужчину. —Слушай... а если бы ты сам... ну, в теории... если бы ты был геем — ты бы это скрывал? Грант помолчал, потом опустил взгляд. —Не знаю, возможно. —Возможно? Ты реально стал бы скрывать? —Ты не понимаешь. Ты — конферансье, работаешь в цирке и у вас своя среда, свои правила. А у меня — совет директоров, инвесторы, партнёры. Люди, которые ждут любого повода, чтобы использовать мои слабости против меня. Если бы я был геем... это стало бы оружием. Заголовком в деловой прессе. —Ты боишься не того, что о тебе подумают. Ты боишься, что это используют против тебя. —Да, и я не знаю, смог бы я признаться. Даже себе. —А своим близким? Грант покачал головой. —Квини знала обо мне всё, но это была Квини. Мы были женаты пятнадцать лет. А другие... моя дочь. Я не знаю, как бы она отреагировала, она ещё маленькая и я не хочу, чтобы её дразнили в школе из-за её отца. —Ты поэтому такой закрытый? —Я закрытый, потому что меня так воспитали. Мой отец считал, что мужчина должен быть сильным, сдержанным, что эмоции — это слабость. Я вырос с этим. — Он замолчал. — Я не знаю, гей ли я. У меня была Квини и я любил её, а когда мы развелись, я просто закрыл эту тему. Решил, что отношения — не для меня. —У тебя ещё всё впереди, — машинально сказал Кейн. —Мне сорок семь. —Тем более, ты как хорошее вино.  Грант фыркнул и конферансье продолжил. —Просто ты другой, не такой, как все и это хорошо. Потому что «все» мне не нужны. Мне нужен ты. Грант посмотрел на него долгим, сложным взглядом. —Ты мне тоже, — сказал он наконец. — Нужен. Кейн покрутил бокал в пальцах. Свеча на столе почти догорела, а скрипка в углу перестала играть. —А ты? — спросил он, не поднимая глаз. — Ты сейчас... влюблён? —Нет, — сказал Грант. — Я не влюблён. Я вообще не уверен, что способен на это, после Квини... после всего... мне кажется, я разучился или, может быть, никогда не умел. Что-то внутри Кейна оборвалось. Тихо, почти беззвучно.  —Понятно, — сказал он. — Я просто спросил из любопытства. —Кейн. —Нет, правда. Ничего такого, просто подумал — вдруг у тебя кто-то есть. Всё в порядке.Правда, я просто устал. Длинный день. Кингерли посмотрел на него и вдруг поднялся. —Пойдём, — сказал он. —Домой? —Нет, я хочу тебе кое-что показать. —Что? Куда мы едем? —Увидишь. — Грант взял со стула пиджак. — Это недалеко, пять минут на машине. —Грант, уже поздно. И я... —Пожалуйста. Одно слово, но сказано оно было так, что Кейн замолчал и поднялся. *** Машина остановилась перед зданием, которое Кейн видел только на картинках в интернете. Королевский театр — крупнейшая сцена в городе, огромное неоклассическое здание с колоннами, барельефами и афишами, которые возвещали о грядущих премьерах. Сейчас, в ночной тишине, театр был тёмным и пустым: ни зрителей, ни администраторов, ни билетёров. —Зачем мы здесь? — спросил Кейн. Грант не ответил, он подошёл к служебному входу, достал ключ и открыл дверь. —У тебя есть ключ от Королевского театра? —Я вхожу в совет попечителей, — сказал мужчина. — И я попросил об одолжении, только на один вечер. Они прошли через служебные коридоры, мимо гримёрных, мимо складов с декорациями, и вышли прямо к сцене. Грант нажал рубильник и софиты зажглись. Огромная сцена, бархатный занавес, ряды пустых кресел, уходящие в темноту. Зал был рассчитан на две тысячи зрителей и сейчас он был совершенно пуст. Конферансье замер. Он стоял на краю сцены и смотрел в зал. В тот самый зал, о котором мечтал годами. Огромный, величественный, с позолоченными балконами и хрустальными люстрами. Он представлял себя здесь сотни, нет… тысячи раз. —Как... — его голос дрогнул. — Как ты... —Ты говорил, что мечтал играть на большой сцене, — сказал Грант. — Я и подумал. Кейн повернулся к нему, Королёр уже стоял в проходе между креслами. —Я арендовал его, — сказал Грант. — Всего на пару часов, здесь никого нет. Только ты и я. —Ты... арендовал театр? Для меня? —Да. —Но... зачем? — Кейн всё ещё не мог поверить. — Зачем тебе это? —Я хотел, чтобы ты увидел: это возможно, это не просто мечта. Ты можешь стоять на этой сцене и можешь играть здесь. И если ты захочешь — я помогу тебе. Грант опустился в кресло в первом ряду — прямо по центру, и посмотрел на сцену, на Кейна. —Сыграй для меня, — сказал он. — Что угодно. То, что ты всегда мечтал сыграть. —Здесь? Сейчас? —Да. —Я... я не готов. У меня нет текста. —У тебя есть сцена и у тебя есть я. Разве этого недостаточно? Кейн смотрел на него, а после повернулся к залу, к пустым креслам, к софитам, которые слепили глаза. И вдруг понял, что не нужно ничего готовить. Он глубоко вдохнул и начал. —«Быть или не быть, вот в чём вопрос. Достойно ль Смиряться под ударами судьбы, Иль надо оказать сопротивленье И в смертной схватке с целым морем бед Покончить с ними? Умереть. Забыться. И знать, что этим обрываешь цепь Сердечных мук и тысячи лишений, Присущих телу. Это ли не цель Желанная? Скончаться. Сном забыться. Уснуть... и видеть сны? Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, Когда покров земного чувства снят? Вот в чём разгадка. Вот что удлиняет Несчастьям нашим жизнь на столько лет.». Голос разнёсся под сводами театра. Конферансье читал монолог Гамлета, который когда-то репетировал в театральном училище, до того как его отчислили. Слова, которые он помнил наизусть, которые никогда не звучали с большой сцены. Когда последние слова отзвучали и эхо растворилось под потолком, Кейн опустил руки. Он тяжело дышал, сердце колотилось где-то в горле. —Ну как? — спросил он. Грант поднялся, подошёл к краю сцены и остановился прямо напротив Кейна. —Это было прекрасно, — сказал он. — Ты должен играть на большой сцене. Не в цирке, а здесь. Для людей, которые будут слушать. Кейн смотрел на него, в горле стоял ком. —Грант, — сказал он. Голос прозвучал тихо, но акустика подхватила его и разнесла под сводами. — Я хочу кое-что сказать. Ты спрашивал, зачем я приехал, зачем я пригласил тебя на свидание. Я приехал не ради театра, не ради крупного города. Я приехал ради тебя, потому что я... Он замолчал, слова застряли в горле. —Когда ты рядом, я чувствую себя целым. Ты единственный, перед кем мне не нужно притворяться и… я люблю тебя, Грант. Я люблю тебя так сильно, что я устал это скрывать. Мне нужен ты. Кингерли медленно подошёл к краю сцены. —Кейн, — сказал он. — Я не знаю, способен ли я на любовь. Я не знаю, умею ли я любить так, как ты заслуживаешь. Я прожил пятнадцать лет с женщиной, которую любил, а потом разлюбил. После этого я решил, что со мной что-то не так, что я сломан. И когда ты говоришь мне всё это... я не знаю, что ответить. Мне нужно время… нам нужно время, по крайней мере... Он не договорил, потому что конферансье спрыгнул со сцены. Его ладони легли на плечи Гранта, притянули ближе, и прежде чем тот успел что-то сказать, Кейн поцеловал его под светом софитов, на краю сцены, в пустом зале, рассчитанном на две тысячи зрителей. Грант замер на мгновение, а потом его руки поднялись, обвились вокруг талии Кейна, притянули ближе и он ответил. Они целовались в свете софитов, в пустом театре, и где-то высоко над ними хрустальные люстры отражали этот свет, разбрасывая его по стенам золотыми искрами. *** Они ехали домой в тишине, Королёр сидел за рулём и смотрел на дорогу, пока Кейн на пассажирском сиденье, прижимался лбом к холодному стеклу. Машина остановилась у дома. Грант заглушил двигатель, но не вышел. —Останься, — сказал он. Кейн повернулся к нему. —Я уже остался. —Не на ночь, не на неделю. Навсегда. Оставь цирк, останься со мной. В салоне повисла тишина. —Что? —Ты талантлив, Кейн. Ты создан для большой сцены. Не для цирка — для театра. Я видел тебя сегодня, это было невероятно. И если ты останешься здесь, я помогу тебе, я договорюсь с директором Королевского театра. Я устрою тебе прослушивание, я сделаю всё, чтобы ты получил ту жизнь, которую заслуживаешь. —Ты хочешь, чтобы я бросил цирк? — медленно произнёс Кейн. —Я хочу, чтобы ты был счастлив. Ты сам говорил, что цирк — это не то, о чём ты мечтал. Что театральное училище было твоей настоящей целью, я помню каждое твоё слово. И я подумал: если бы у тебя был шанс всё изменить... разве ты бы им не воспользовался? —Ты предлагаешь мне бросить труппу. Джекса, Рагату, Помни, Зубл, Генгл. Всех, с кем я работал годами. Ты предлагаешь мне бросить их ради... —Ради себя, ради своего будущего, ради своей мечты. —Ты хоть представляешь, что ты сейчас говоришь? Ты просишь меня оставить всё, что я строил пять лет! Мой цирк! Мою труппу! Моих людей! И ради чего? Ради тебя? —Ради нас, ради того, что между нами. Или тебе это неважно? —Не смей. Не смей говорить, что мне это неважно. Я только что признался тебе в любви, а ты используешь это против меня? —Я не использую, я предлагаю. Я предлагаю тебе выбор, Кейн! Выбор между жизнью, которую ты заслуживаешь, и жизнью, которой ты вынужден довольствоваться! Ты талантливый актёр, ты создан для большой сцены. А вместо этого ты разъезжаешь по городам, развлекаешь детей воздушными шарами и спишь в фургоне! Неужели ты правда думаешь, что это — твой предел?! —Может, и предел! Может, это и есть моя жизнь! Может, я не хочу быть актёром! Может, я хочу быть конферансье! Может, мне нравится мой цирк! Может, мне нравятся мои люди! Может, я люблю свою дурацкую жизнь, даже если она не соответствует твоим представлениям о том, как должен жить талантливый человек! —Ты сам говорил, что мечтал о другом! —Я мечтал о другом много лет назад! С тех пор многое изменилось! Я изменился! Я больше не тот студент, которого отчислили за профнепригодность! Я нашёл своё место! И это место — не здесь! Последнее слово повисло в воздухе, как удар. Грант замолчал, его лицо дрогнуло. —Не здесь, — повторил он тихо. — Значит, я — не твоё место. Кейн осёкся. —Я не это имел в виду. —Ты сказал именно это. —Я сказал, что моё место — не здесь. В смысле, не в этом городе, не в этом театре, не в этой жизни, которую ты мне предлагаешь. Я не могу просто взять и всё бросить. Ты не понимаешь. —Тогда объясни. —Я пытаюсь! Цирк — это не просто работа, это моя семья. Я не могу их бросить. Я не могу сказать: «Спасибо, ребята, вы были отличной командой, но я нашёл кое-что получше и теперь ухожу». Это будет предательство. —А оставить меня — это не предательство? Ты говоришь, что любишь меня, целуешь меня, а потом говоришь, что твоё место — не здесь. Как мне это понимать? —Я не знаю! Я разрываюсь между тобой и цирком, и у меня нет ответа! Ты думаешь, мне легко? Я бы хотел, чтобы ты мог поехать со мной. Чтобы цирк и ты — всё было вместе. Но ты не можешь. Ты — сэр Королёр и у тебя компания, совет директоров, обязательства. Ты не можешь всё бросить и колесить по стране с бродячим цирком! —А ты не можешь остаться, — закончил Грант. —Я не могу, по крайней мере, не сейчас. Может быть, когда-нибудь, но не сейчас. —Значит, это всё? — спросил Грант. —Я не знаю, что будет дальше. Я знаю только, что завтра я должен уехать. У меня представление, люди купили билеты. Они ждут, я не могу их подвести. Грант ничего не ответил, он просто вышел из машины и направился к дому. Кейн ещё минуту сидел в салоне, глядя на его удаляющуюся спину, и чувствовал, как сердце разрывается на части, а потом вышел следом, потому что не мог оставить мужчину одного.