Раскалённые.

Они добрались до фургона еле как. Ноги заплетались, плечи сталкивались, и каждый шаг давался с трудом (не только потому, что они были пьяны, но и потому, что воздух между ними явно накалился). Кейн возился с ключом, ронял его, поднимал, смеялся над своей неловкостью, а Грант стоял рядом, привалившись плечом к стенке, и смотрел на него потемневшим, пьяным взглядом. —Чёртов ключ, — пробормотал Кейн, в очередной раз роняя его. — Он специально издевается. —Ты просто пьян. —Я не пьян! Я... ладно, я пьян, но ключ тоже виноват. Грант забрал ключ из его дрожащих пальцев, вставил ключ в замок с первой попытки. —Ты волшебник, — выдохнул Кейн. —Я просто не пьян так сильно, как ты. —Это ненадолго. Дверь наконец поддалась. Они ввалились внутрь и конферансье не успел даже включить свет, потому что Королёр прижал его к стене прежде, чем дверь закрылась. Удар вышел глухим — спина Кейна врезалась в тонкую фанерную перегородку, и с полки что-то упало, но они не обратили внимания. Их губы встретились снова, однако теперь это было не так робко. Рот Гранта накрыл рот Кейна и мужчина застонал ему в губы, выгибаясь навстречу, хватаясь за его рубашку с такой силой, что ткань подозрительно затрещала. Королёр прижал его сильнее, вдавливая в стену всем телом, и поцеловал глубже так, что у них перехватило дыхание. Его язык проник внутрь, и конферансье встретил его своим: они сплелись, скользили, сталкивались. Они пожирали друг друга, по-другому нельзя было описать то, что происходило в полумраке. Руки блуждали по телам хаотично и жадно: плечи, спина, лопатки, поясница, сминали одежду, забирались под неё с нетерпением. Грант целовал мужчину в губы — раз, другой, третий, потом в уголок рта, потом в скулы, потом в шею. Его язык скользнул по солёной коже, и Кейн запрокинул голову, стукаясь затылком о стену, но даже не заметил боли. Он позволил программисту делать с ним всё, что тот хотел, позволил его губам спуститься ниже, к ключицам, к вырезу рубашки. Его пальцы запутались в светлых волосах Гранта, сжимая их до побеления костяшек, пока Грант уже расстёгивал пуговицы на его рубашке, не глядя, на ощупь. —Блять… —Заткнись, — прошептал Грант ему в шею. Королёр стянул пиджак и отбросил его в сторону, конферансье рванул галстук мужчины и выкинул его на пол, а за ним рванул и рубашку с тихим стуком рассыпавшихся по полу пуговиц. Мужчина хотел было возмутиться (рубашка была итальянской, сшитой на заказ), но возмущение умерло на его губах, когда Кейн провёл ладонями по его обнажённой груди. Ладони были горячими, чуть шершавыми от постоянной работы с реквизитом, и мужчина забыл, что хотел сказать. Забыл всё, кроме этих прикосновений. Кейн целовал его грудь беспорядочно и жадно, оставляя влажные дорожки. Его язык обводил соски, заставляя Гранта вздрагивать и сжимать зубы. Его губы спускались ниже по солнечному сплетению, по животу, по дорожке светлых волос, исчезающей за поясом брюк. И там он остановился, поднял глаза, посмотрел на Гранта снизу вверх… а потом опустился на колени. Его ладони скользнули по груди программиста, спустились ниже, по рёбрам, по животу, задержались на поясе брюк. В полумраке фургона, освещённого только уличным фонарём, что пробивался сквозь окно, Кейн выглядел до невозможности неприлично. Красные от поцелуев губы припухли и влажно блестели в тусклом свете, расстёгнутая рубашка сползла с одного плеча, обнажая острые ключицы и бледную кожу. —Доверься мне, — сказал он тихо. И Королёр бы пожалел тысячу раз, если бы отказался. Он кивнул своему мужчине. Конферансье расстегнул ремень Гранта: кожаная полоска выскользнула из пряжки, и Кейн аккуратно, почти бережно отложил ремень в сторону. Расстегнул пуговицу, затем молнию. Ох, как же он смаковал момент тихих вздохов Королёра. Грант стоял, привалившись спиной к стене, в которую только что вжимал Кейна, и смотрел вниз, не в силах отвести взгляд. Его грудь вздымалась часто и неровно, рёбра ходили ходуном. Его рука сама потянулась к волосам мужчины, неуверенно, едва касаясь, кончиками пальцев, но когда Кейн одобрительно прикрыл глаза и чуть подался навстречу его ладони, пальцы Кингерли сжались крепче, путаясь в красно-белых прядях. —Тише, — прошептал Кейн, не поднимая головы. — Я только начал. И Грант прикусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови. Кейн освободил его от брюк и белья — ткань скользнула вниз, и возбуждённый член мужчины оказался прямо перед его лицом. На мгновение конферансье замер, а после его язык коснулся головки. Он мог бы поклясться, что стоны Королёра — лучшее, что он слышал в своей жизни. Кейн улыбнулся краешком губ, не отстраняясь, и провёл языком по всей длине от основания до головки, словно пробовал на вкус дорогое вино. Его язык скользнул по нижней стороне члена, по вздувшейся вене, задержался на уздечке, обвёл головку по кругу, и Грант выдохнул что-то нечленораздельное. Конферансье повторил движение чуть быстрее, чуть настойчивее, и вот Кейн наконец взял его в рот. Влажные губы сомкнулись вокруг члена, и мужчина увидел, как перед глазами поплыли круги. Кейн определенно знал, что делает: он двигался не спеша, задавая ритм. Его голова двигалась вперёд и назад, рот скользил по всей длине, и каждый раз, когда он опускался до конца, принимая член полностью, Грант чувствовал, как горло мужчины сжимается вокруг него. Каждый раз, когда он поднимался обратно, его язык скользил по нижней стороне, задевая уздечку, и Королёр непроизвольно подавал бёдрами вперёд. Кейн точно играл с ним. То ускорялся, заставляя Гранта хватать ртом воздух и выгибать спину, пока его затылок бился о стену, то замедлялся до мучительно-медленного темпа, почти останавливаясь, и тогда его язык начинал работать отдельно: обводил головку, ласкал уздечку, скользил по щели, собирая выступившую влагу. Грант стонал, не сдерживаясь, и его пальцы в волосах Кейна то сжимались до боли, то разжимались, то тянули, то гладили. Одна рука конферансье лежала на бедре программиста, другая же рука обхватила основание члена, двигаясь в такт рту. Иногда его пальцы скользили ниже, массируя яички, и от этого двойного ощущения Грант почти терял рассудок. Он бы заплатил миллионы долларов лишь бы мужчина сосал ему каждый вечер. В фургоне было относительно тихо — только влажные, хлюпающие звуки, сбитое дыхание, редкие стоны, которые Грант уже не мог и не хотел сдерживать. Он смотрел вниз, наблюдал, как конферансье, стоя на коленях ласкал его. Смотрел, как его губы растянуты вокруг члена, как член исчезает в его рту и появляется снова: влажный, блестящий от слюны. Это была самая эротичная картина, которую Кингерли когда-либо видел в своей жизни. Она определенно должна занять место в его галерее. —Я сейчас... — выдохнул он, и его голос дрогнул, сорвался. — Кейн, я сейчас кончу... Кейн не отстранился. Он ускорился, его рот задвигался быстрее, рука у основания члена сжалась сильнее, вторая рука массировала яички, и мужчина, больше не в силах сдерживаться, кончил. Его член пульсировал во рту конферансье, изливаясь глубоко в горло, и Кейн глотал всё, до последней капли. Мужчина отстранился только тогда, когда Кингерли обмяк, привалившись к стене, тяжело дыша. Он провёл языком по губам, слизывая остатки, и улыбнулся ему. *** Солнце пробивалось сквозь окно фургона безжалостно, где-то вдалеке кричали птицы… слишком громко, слишком пронзительно, просто невозможно громко! У Гранта было ровно одно желание: чтобы эти птицы заткнулись, желательно навсегда. Он открыл глаза, закрыл, открыл снова. Потолок фургона покачивался… или это у него кружилась голова? Скорее второе. В висках стучал маленький, но очень злой молоточек, во рту было так, будто он всю ночь жевал опилки, а тело... тело вообще отказывалось подчиняться. Он чувствовал себя так, будто его переехал грузовик, сдал назад и переехал ещё раз для верности. Где он? Что вчера было? Почему на полу валяется его рубашка? Почему она без пуговиц? Почему его галстук висит на лампе? Почему он вообще лежит на диване Кейна, прижимаясь спиной к чему-то тёплому, дышащему и определённо живому? Осторожно он повернул голову: рядом с ним лежал Кейн, без рубашки с таким же выражением лица. —Доброе утро, — прохрипел Кейн, его голос был похож на скрежет наждачной бумаги по стеклу. — Или не доброе. —Заткнись, — прошептал Кингерли. — Пожалуйста, очень громко. —Я даже не начал разговор. —Мне хватило попытки. Кейн попытался сесть: это было ошибкой. Фургон качнулся и он рухнул обратно, прижимая ладонь ко лбу. —Что вчера было? — спросил он. —Понятия не имею. Помню костёр, настойку Помни, как Джекс упал со скамейки, а потом... — Грант нахмурился. — Пустота. —Абсолютная? —Как моя память в данный момент. Конферансье снова попытался сесть — на этот раз медленнее и осторожнее, у него получилось. Он обвёл взглядом фургон. На полу, в луже утреннего света, красовалось нечто, что определённо было содержимым чьего-то желудка. —О боже, — сказал Кейн. — Кого-то стошнило. Королёр скосил глаза вниз, на лужу, потом на свои босые ноги, потом снова на лужу. —Это, кажется, я, — сказал он. — Прости. —Ты наблевал на пол. —Я заметил. —Ты наблева-а-ал. —Я уже извинился. —Ты сказал «прости» один раз, а за такое нужно извиняться дольше. —Прости-прости-прости. Достаточно? —Пока нет, я ещё думаю. Грант попытался сесть. Процесс занял примерно столько же времени, сколько уходит на восхождение на Эверест. Когда он наконец принял вертикальное положение, то выглядел хуже мертвеца: бледный до синевы, с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными волосами, в которых запуталась какая-то блестящая мишура. Где он её взял? Зачем? Он не помнил. Он вообще ничего не помнил, кроме костра и настойки. Всё остальное — чернота. —Воды, — прохрипел конферансье. — Умоляю, в графине на столе. —Сам возьми. —Я не могу встать. —Я тоже. —Ты ближе. —Я не ближе, ты просто ленивый. —Я не ленивый, я умираю, если не заметно. — Кейн прижал ладонь к горлу и поморщился. — И ещё... у меня такое ощущение, будто мне всю ночь в глотку что-то засовывали. Горло болит нечеловечески. Грант медленно повернул голову к нему. —Без подробностей, — сказал он. — Пожалуйста, я не хочу знать. —Я не даю подробности, просто жалуюсь. —Жалуйся тише. Кое-как, цепляясь за стены и потратив на это остатки жизненных сил, Кейн дополз до стола, схватил графин и сделал глоток прямо из горлышка. Вода потекла по подбородку, по шее, по голой груди, что уж там, он даже не заметил. Потом он протянул графин Королёру, и тот принял его поспешно. —Что вчера было? — повторил Кейн, когда оба немного пришли в себя и теперь сидели на диване: два похмельных тела. —Я уже сказал: не помню. —Я тоже. — Конферансье нахмурился. — Хотя подожди… Камни! Мы сидели на камнях. Ты был зелёный, а я сказал, что ты выглядишь помятым, а потом... Он осёкся. В его голове всплыло что-то смутное... Тепло чужих губ, вкус вина на чужом языке, пальцы, сжимающие его волосы. —А потом? — спросил Грант. —Не помню. Программист посмотрел на него, а потом на разбросанную по полу одежду. —Мы что-то делали, — сказал он медленно. — Что-то, что объясняет, почему я без рубашки и почему ты без рубашки. И почему... Он осёкся на полуслове. Его взгляд упал на собственное отражение в маленьком зеркале над столом: на шее, чуть ниже уха, красовался слабый засос. Самый настоящий засос, от которого кровь прилила к его лицу с такой скоростью, что его качнуло. Кейн проследил за его взглядом, увидел, покраснел. —Это... — начал он. —Ни слова, — перебил Грант. —Я только хотел... —Ни. Слова. Кейн закрыл рот. В фургоне повисла тишина. —Мы были очень пьяны, — сказал наконец Кингерли. —Очень. —И ничего не помним. —Абсолютно. —Значит... —Значит, ничего не было, — закончил за него Кейн. — Вообще, мы просто спали. —Именно, просто спали. Грант поднялся с дивана, подошёл к раковине, плеснул себе ещё воды. Мужчина крайне избегал смотреть на Кейна, смотреть на свой засос в отражении, избегал вообще думать в… этом русле. —Я приберу, — сказал он, кивая на пол. — У тебя есть тряпка? —За коробкой, но ты не обязан. —Я виноват, а значит я уберу. —Справедливость в действии, — пробормотал Кейн. — Сэр Королёр убирает за собой. —Об этом никто не должен узнать. —Согласен. Они снова замолчали. —Мы правда ничего не помним? — тихо спросил Кейн. Грант замер с тряпкой в руке, потом выпрямился и сказал: —Нет.