Речные воды молчат о чувствах прошлого

      Ночь за окнами стояла плотная, как чернила. Луна давно перевалила за край павильона, и в комнате остался только один источник света — оплывшая свеча на столике у стены. В комнате ещё витал оставшийся запах отваров, что добавляли в купальни.        Цзян Чэн сидел на краю постели, поджав босые ступни, и яростно вытирал волосы льняным полотенцем. Движения выходили резкими, почти злыми. Халат на плечах съехал, обнажая ключицу и полоску всё ещё влажной кожи. Он не смотрел на Вэй Ина. Вместо этого упрямо смотрел в угол комнаты, где тускло тлела свеча в медном подсвечнике. События прошедших дней едва успели уложиться внутри, а невиданная смелость, окрылявшая ранее, исчезла. Очередные сомнения одолевали заклинателя, и Глава Цзян силился выкинуть их прочь. Вэй Ин заслужил всей искренности, коей он обладает.        За собственными мыслями он и не заметил, когда полотенце успело выскользнуть из рук, а чужие руки трепетно помогали протереть волосы, хоть те уже и не были мокрыми — лишь остаточно влажными.        «Я ведь сам хочу этого, отчего же так страшно?»       Собственные страхи всё ещё оставались тайной для Саньду Шэншоу.       Несмотря на это, тишина всё ещё приятно обволакивала мужчин. Вэй Ин заглянул в его лицо, и, должно быть, увидев там то, что хотел, аккуратно развернул Цзян Чэна к себе и вновь замер, пристально вглядываясь в глаза. Нежная улыбка появилась на лице.         Вэй Ин застыл над ним, опираясь на одну руку. Вторую держал на талии Цзян Чэна — просто держал, не двигая. Смотрел, как усилием воли Саньду Шэншоу силился расслабиться, сие действие давалось ему непросто. Пальцы рук, вцепившиеся в ткань, медленно разжимались, ладонь тут же легла на лицо Вэй Ина. Глава Цзян слышал дыхание — спокойное, ровное, коего нет у него. И от этого спокойствия хотелось то ли ударить Вэй Ина, то ли позорно разрыдаться, потому что сам он так не мог. Никогда. Внутри всё кипело, как перегретый котёл — стыд, желание, страх, злость на себя за этот страх.        За последние несколько дней пожар поглотил его полностью, а душу вывернули насквозь. Как ему сказать о том, насколько Вэй Ин важен ему ещё? Разве не разделить ложе, дабы наглядно показать это?        После всего произошедшего, разве смеет он страшиться чего-то, когда и вполовину не пережил всего? Нет, Глава Цзян вовсе не обесценивает свои душевные муки, но Вэй Ин рыдал в его руках, моля о том, чтобы его не бросали. Он недостаточно показал, как ему важен этот человек, заставил близкого усомниться в своей ценности и унижаться перед ним. Так что, стоит довериться и отпустить себя?        — Сделай уже что-нибудь, — подрагивающие пальцы касаются верхнего халата, в коем, как оказалось, нет никакой надобности. Ткань медленно сползает с плеч, опадая на простынь. Щёки предательски горят, стыд мешается со страхом. Особенно на контрасте того, что на Вэй Ине всё ещё были нижние одеяния, а Цзян Чэн был уже полуобнажён.       Вэй Ин, казалось, нервничал не меньше. Руки аккуратно коснулись плеча, а с губ сорвался предательский вздох восхищения.        Цзян Чэн судорожно вдохнул, заставив себя не дрожать от прохлады кончиков пальцев. Вэй Ин выглядел искренним, до того искренним, что ему даже не верилось, что так может быть. Разве может он вызывать столько эмоций, чтобы кончики пальцев дрожали, а глаза лихорадочно блестели? То, с каким усердием Вэй Ин сдерживался — непонятно только зачем, — должно было пугать. Вместо этого только сильнее заводило.        Вэй Ин, в порыве чувств, словно забылся:        — Можно тебя потрогать? — Нервно произнёс он, не заметив, как Цзян Чэн вздрогнул от хрипотцы в чужом голосе.       Предательская нежность затопила сознание. Кто бы знал, что Саньду Шэншоу настолько падок на ласку — наверное, и правда не додали. Но злой язык порывался привычно огрызнуться, напомнить, что разрешение было уже получено, так зачем вновь спрашивать и ещё больше вгонять его в предательскую краску?! Но вместо всей брани он медленно кивнул. Правда и не съязвить не мог:        — Ты что, каждый раз спрашивать будешь? — Получилось вовсе не издевательски, переполненный эмоциями голос выдавал его с лихвой.        По-своему расценив его слова, Вэй Ин, со всей присущей ему серьёзностью, ответил:        — Буду, каждый раз буду. Потому что ты — дурак, и сам не скажешь, если тебе что-то не нравится. Будешь терпеть и смотреть так, словно желаешь придушить меня собственными руками.       Цзян Чэн не нашёлся с ответом. Шпилька была как никогда точной, тонкая грань из общего прошлого, которая не изменилась. Но промолчал он не только поэтому, ещё потому, что это была правда, и оба знали. Цзян Чэн, сам не ожидая от себя, чуть не порывался прекратить всё, потому что это всё слишком. Слишком нежно, слишком ласково, слишком душевно, слишком не по-настоящему. Его душа и тело привыкли быть закалёнными не только многочисленными тренировками, но и нелёгкой жизнью. Однако он не жаловался, справлялся раньше, справится и дальше, но…       Гулев Вэй Усянь опять устраивает раздрай в его душе.       Вэй Ин подождал. Молчание затянулось. Свеча моргнула, масло в плошке щёлкнуло.        — Можно? — Повторил он совсем тихо. Вопрос будто бы проверял его на прочность. Хотелось по-злому съязвить «нет, нельзя!». И что же, остановиться тогда, что ли? Почему же он чувствовал себя так, будто кончится как личность, если позволит всему случиться? Куда делась былая уверенность?       Цзян Чэн дёрнул подбородком, стиснув зубы, проговорил, что согласен, и отвернулся к стене, сжав веки. Последняя нервная клетка силилась оставить его, и в голову пришла мысль о том, что у них вместо талисманов горит свеча! Какая романтика, однако ж.        Палец провёл по уху, по краю раковины. Лёгкое, почти случайное движение. Цзян Чэн выдохнул резко, будто его ударили.       Вэй Ин заметил. Замер всего на мгновение, но повторил уже осознаннее. Кончиком пальца обвёл ухо по кругу, задержался на мочке. Сжал чуть-чуть, потёр между пальцами.       Тишину разрезал короткий, придушенный звук. Цзян Чэн закусил губу и резко отодвинулся.       — Не надо, — едва выдавил. Голос сел.       — Почему? — Вэй Ин убрал руку, но недалеко. Легко коснулся плеча.       — Не нравится, — буркнул Цзян Чэн в стену. Не мог ведь признаться, что это чересчур нежно, настолько, что дух перехватывает. Где это видано, чтобы глава великого Ордена таял под такими невинными касаниями?        Благо Вэй Ин не стал комментировать это, только подёргивающийся уголок губ выдавал его. Но пытку не закончил, медленно, играючи перебирался с плеча к мочке уха и обратно, гадая, надолго ли хватит Цзян Чэна.        Долго ждать не пришлось. Цзян Чэн резко развернулся, не то злой, не то зардевшийся, с почти мокрыми глазами — от стыда, от бессилия, от переполняющей и выворачивающей душу наизнанку нежности. Толкнул Вэй Ина в грудь. Тот даже не качнулся, только улыбнулся — той своей дурацкой усяневской улыбкой, от которой злость скисала и превращалась в другое. В липкое, тягучее, от чего хотелось или бить его вечно, или целовать, пока в лёгких не кончится воздух.       Зубы скрипнули, а, может, то порвалась простыня, которую глава Цзян так крепко сжимал последние несколько мяо, силясь пережить эту сладостную истому.        О, духи.       — Вэй Ин, — хриплый голос окончательно ломается. — Просто... делай что-нибудь. Не спрашивай каждый раз. Я не выдержу... этого...        Вся хвалёная выдержка разбилась о реальность, в которой на него смотрели с такой щемящей любовью, касались с таким трепетом, что ни сдерживаться, ни бояться не было сил. Он притянул его за шею, сталкиваясь губами. Поцелуй выходил резким, остервенелым, не знающим и толики нежности.        Вэй Ин позволил взять верх, отдаваясь этому поцелую полностью, и, когда Ваньинь устал, взял инициативу в свои руки, возвращаясь к медленному, тягучему темпу.        Они прервались, дабы отдышаться. Нить слюны, тянувшаяся между их лицами, резко оборвалась, и на этот раз смутился не один Цзян Чэн.        Вэй Ин начал с плеч. Пальцы скользнули вниз, к лопаткам, потом снова вверх. Медленно и без нажима, просто поглаживая. Чувствовал, как под руками напрягаются мышцы, как сжимаются, будто в ожидании удара. Он водил ладонями по оголённой спине, по бокам.       А Цзян Чэн молчал, но не отстранялся. Только когда пальцы прошлись по пояснице, чуть выше пояса, выдохнул — дал очередное согласие.       Бледная кожа, ещё влажная, с редкими родинками. Лопатки острые, позвоночный столб выступает, когда Цзян Чэн сжимается и напрягается. Снова хмурится, ему мешают волосы, что обрамляют лицо, а рука продолжает стискивать ткань.       — Красивый, — выдохнул мужчина, — духи, какой же ты красивый.       — Заткнись! — Пинок в бок отрезвил его.        Но Вэй Ин даже не охнул, только беззвучно хмыкнул чему-то своему и перехватил чужую лодыжку, не дав убрать ногу обратно. Халат снизу сполз, открывая вид на длинные ноги.       Цзян Чэн замер. Вэй Ин, казалось, не заметил чужого ступора, хитрый огонёк загорелся в глазах, когда он взял левую ступню обеими руками, проходись пальчиками.        — Щ-щекотно же! Ты что делаешь?! — Не сумев сдержать негодования прикрикнул мужчина.        Вэй Ин не ответил. Он опустил голову — медленно, очень медленно. И коснулся губами подъёма стопы — там, где кожа тоньше всего, где синие прожилки вен просвечивают сквозь бледность.       Цзян Чэн тут же дёрнулся. Всей ногой, от бедра до кончиков пальцев, и попытался вырвать лодыжку из захвата. Не вышло. Вэй Ин держал крепко — не больно, но надёжно, и второй ногой прижал чужое бедро к постели, не давая вывернуться.       — С ума сошёл? — Голос сорвался на фальцет. — Ты... ноги... это грязно...       — Только что мылись, — парировал заклинатель, наслаждаясь идеальной гладкостью кожи. И снова поцеловал — теперь выше, к лодыжке, выступающей косточке, которую можно обвести языком.       Цзян Чэн подавился воздухом. Вдох застрял где-то в гортани, превратился в булькающий, неприличный звук — потому что Вэй Ин тем временем перевернул его ногу, целуя внутреннюю сторону щиколотки, то самое место, от которого мурашки шли вверх, отдаваясь ноющей болью в паху.        — Прекрати, — попытался приказать Цзян Чэн. Разум непонимающе метался. Саньду Шэншоу не знал, как это происходит между двумя мужчинами, просто не было причин интересоваться настолько, но разве же нужно вытворять такое?! Разве они не должны уже давно приступить к самому процессу?       Вэй Ин поднял голову, прекратив. И не успел Цзян Чэн выдохнуть, как тот продолжил с удвоенным старанием выводить узоры самым постыдным образом — языком.        Он коснулся ахиллесового сухожилия — туго натянутая струна, идущая от пятки к икре. Водил по ней губами, чуть приоткрывая рот, чувствуя, как под тонкой кожей ходят волокна. Цзян Чэн смотрел на это широко открытыми глазами, не мигая. Разум отказывался принимать картинку: Вэй Ин — Вэй Усянь, который никогда не перед кем не преклонялся — целовал его стопу. Водил по ней языком.        — Хватит! Ах, — предательский стон сорвался как раз в тот момент, когда он намеревался остановить паршивца.        Вэй Ин шумно выдохнул, силясь пережить прострелившее пах возбуждение. Затем он перешёл на пальцы ног — сначала мизинец. Обхватил губами, провёл языком по подушечке, чувствуя кожу. Цзян Чэн замер, перестав дышать. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — тех самых, которые Вэй Ин сейчас целовал один за другим.       — Идеальный, — прошептал Вэй Ин. Губами касаясь следующего пальца. — Каждый палец. Идеальный.       Цзян Чэн не знал, куда деть взгляд. Смотрел то на свой потолок, то на свои колени, то в угол комнаты, где догорала лампа. Но взгляд всё равно возвращался — к ногам. К тому, как Вэй Ин водил носом по своду стопы, вдыхая запах мыла и трав из купальни.        — Зачем? — Вырвалось у Цзян Чэна. Голос тонкий, чужой. — Зачем ты это делаешь?        В самом ли деле такие ласки нормальны? Разве это не унижение?        — Неужто больше не хочешь целовать мой рот и перебрался к ногам? — Локтём он закрывает половину лица, переживая невероятных размеров стыд. Привычная язвительность спасала. Он всё ещё чувствовал, как губы касались лодыжки, прикусывая ту. Сжав зубы, он силился пережить собственное возбуждение. Его естество изнывало от нехватки внимания. Это было так неправильно, так стыдно, так… хорошо, что слёзы сами покатились из-под закрытых век.       — Хочу, конечно хочу, А-Чэн, — губы отчего-то были мокрыми, Цзян Чэн нахмурился, убрав руку от лица.        Взгляд зацепился за кувшин, что стоял неподалёку.        «И когда только успел? Заранее всё планировал, засранец».       — Что, таки стало противно? — Колко поинтересовался мужчина.        Отрицательный кивок служил ему ответом:        — Это чтобы тебе не было противно, — и вовлёк его в поцелуй. Цзян Чэн не успел возмутиться и сказать, что ему вовсе не противно, он ведь только что мылся, в самом деле ведь чистый, ему просто стыдно. И боязно, но в этом он ни за что не признается. Всё это уже было не важно. Все ощущения собрались в одном месте, сосредоточившись на языке, что так собственнически хозяйничал во рту.        Вэй Ин взял его за руку, переплетая пальцы. Сквозь поцелуй Ваньинь нахмурился, но сжал ладонь в ответ.        Вэй Ин взял её, переплёл пальцы, прижал ладонь к своей щеке. Потом к губам — поцеловал костяшки. Потом перевернул ладонь и поцеловал в центр, в линию жизни.       Цзян Чэн горел — щёки, шея, даже ключицы покраснели. Губы сжаты в тонкую линию, глаза блестят — то ли от тусклого света свечи, то ли от влаги, которую он ни за что не признал бы слезами.       — Хватит уже испытывать моё терпение! — Не выдержал он.        Вэй Ин отпустил его руку и провёл пальцами по ключицам — легко, кончиками, почти не касаясь. Спустился ниже, к грудине. Обвёл круги вокруг сосков, не трогая их. Раз — по часовой стрелке, потом против. Ближе и ближе, но всё ещё не касаясь.       Цзян Чэн терпел не больше нескольких мяо. Потом дёрнулся всем телом и прохрипел:       — Если ты не... если ты сейчас...       — Если я сейчас что? — Вэй Ин поднял глаза, в них плясали смешинки, но руки дрожали — он сам сдерживался изо всех сил.       — Ты издеваешься?!       И, наконец, почувствовал касание, но вовсе не там, где хотел ощутить его больше всего.        Большим пальцем Вэй Ин коснулся левого соска, самым краем ногтя, чуть-чуть провёл по вершине. Твёрдой, напряжённой, чувствительной даже от воздуха.       Цзян Чэн задохнулся. Глаза закрылись сами, голова откинулась назад, открывая шею — длинную, тонкую, с бьющимся пульсом на ярёмной впадине. Всё его тело пошло мелкими судорогами, будто через кожу пропустили слабый ток.       — О, — выдохнул Вэй Ин с восхищением. И снова провёл — теперь подушечкой, мягче, с нажимом. Круговое движение, очень медленное, ритмичное.       Из горла Цзян Чэна вырвался звук — не стон даже, так, сдавленный всхлип. Он закусил губу до белого, силясь не стонать. Ему хотелось то ли оттолкнуть Вэй Ина, то ли вцепиться в него мёртвой хваткой. Но руки не слушались, и это почему-то странно отдавалось пульсацией внизу. Без них он не был хозяином положения. И от этой беспомощности внизу живота разливалось горячее, тяжёлое, пугающее. Он словно наконец не был один, и мог позволить себе отпустить контроль. Почему-то это ощущалось вовсе не как слабость, а как потаённый ритуал доверия, в котором ему вновь — на этот раз губами — обещали не покидать, быть рядом, быть поддержкой. И он словно стал истинным владельцем положения.       Дрожь пробрала всё тело.       «Неужели с мужчинами это… так? Или это потому что Вэй Ин…»       Закончить мысль не удалось, она иссякла в потоке удовольствия, в котором Цзян Чэн смог позабыть и о страшном шраме от дисциплинарного кнута. Не было и шанса думать о нём и своей неидеальности, когда на грудь осыпались поцелуи.       Вэй Ин смотрел на лицо Цзян Чэна. Смотрел, как меняется выражение — от стыда к растерянности, от растерянности к чему-то, похожему на голод. Смотрел, запоминал, чтобы через неделю, через месяц, через год знать — вот так, именно так, а не иначе. Потому что планировал быть рядом с этим мужчиной всю свою жизнь. И потому что Цзян Чэн никогда не скажет словами. Всё, что он может — это дышать чуть громче, кусать губы, закрывать глаза. И иногда, совсем редко — подаваться навстречу.       Он накрыл ладонью правую сторону груди. Сжал сосок между пальцев и аккуратно потёр, а затем сдавил чуть сильнее. Собственное возбуждение грозилось свести с ума, но он не мог оторваться от такого Цзян Чэна.        Цзян Чэн выгнулся дугой, упёрся затылком в лежак и замер. Дыхание рваное, губы приоткрыты, глаза снова мокрые, но слёз пока не было. Пальцы ног сжались.        Он едва не проговорил жалкое «ещё», вместо этого выдохнул и вцепился зубами в нижнюю губу Вэй Ина. Так чтобы больно, чтобы не улыбался так нагло. Но вышло мягче, чем хотелось.       Тот замер на секунду, потом тихо засмеялся — теплом в его губы. Отстранился и снова наклонился к груди. И провёл языком — от солнечного сплетения вверх, по грудине, через шрам, через сосок, до ключицы. Влажно, горячо, невесомо.       Ваньинь не сдержал стона — глухого, низкого, вибрирующего где-то в диафрагме. Откинулся назад, потеряв опору, и Вэй Ин подхватил его за спину, придерживая, не давая упасть. Так и держал — одной рукой, другой продолжая водить по соскам, сжимать, крутить, пробовать разную силу, разную скорость.       Захотелось подразнить:        — Вот так? — Шептал он между делом. — Или так? А так больно? А так приятно?       — Заткнись... — Всхлипывал Цзян Чэн. — Просто... Долго ещё ты будешь игнорировать мой член?! — Наконец взорвался он. Ещё чуть-чуть и он сам бы принялся рукоблудить — и это при живом-то любовнике!        Он замер, растерянное «О» вырвалось из него, прежде чем он всерьёз побоялся, что Цзян Чэн в самом деле разозлится.        Затем, пересилив неистовое желание коснуться себя, Вэй Ин спустился к животу. Здесь кожа была ещё бледнее — почти не видевшая солнца, гладкая, с тонкой дорожкой тёмных волос, спускающейся от пупка вниз. Член всё ещё был прикрыт краем чжунъи.        Он поцеловал пупок. Провёл языком по краю. Цзян Чэн издал звук, похожий на всхлип — высокий, неожиданный для него. И сразу затих, прикусил губу, нахмурился.        Вновь побоялся распахнуть душу.       Ваньинь зажмурился и откинул голову назад, ударившись затылком. Вэй Ин не стал смотреть нарочито. Он опустил взгляд, конечно, потому что не смотреть было невозможно — член Цзян Чэна стоял твёрдо, упираясь в край ткани, обозначая себя влажным пятном на уровне середины. Рука рывком отодвинула край ткани, обнажив колом стоящий член, который тут же дёрнулся от непривычной прохлады.       Цзян Чэн вздрогнул всем телом — с головы до пят, даже пальцы на ногах скрючились.       — Холодно? — Спросил Вэй Ин.       — Нет, — выдавил Цзян Чэн сквозь зубы. Но соски у него сжались в тугие точки, и кожа покрылась мурашками — не от холода. От страха. От стыда. От того, что он лежит, распятый, под чужим взглядом, и этот чужой — самый родной человек на свете, но от этого не легче, а тяжелее в сотни раз.       Вэй Ин понял. Не словами — телом понял, как Цзян Чэн сжимается, будто ожидает удара. И вместо того, чтобы трогать член — до которого он дотянуться мог, просто протянув руку, — Вэй Ин вернулся к бёдрам.       Он поцеловал левое бедро — с внутренней стороны, там, где кожа мягче, тоньше, где проступают синие прожилки вен. Провёл языком по линии, где бедро встречается с пахом. Не касаясь мошонки. Не касаясь члена. Просто рядом, да так близко, что Цзян Чэн чувствовал тепло дыхания на самых чувствительных местах.       — Вэй Ин... — Прошептал Цзян Чэн. Голос дрожал. — Что ты...       — Тихо, — отозвался Вэй Ин. — Тихо, А-Чэн.       Он поцеловал второе бедро, симметрично. Потом выше, к тазовой кости — острой, выступающей, которую хотелось обвести губами, что Вэй Ин и сделал. Круговое движение ртом вокруг выступа, с нажимом языка на кость.       Цзян Чэн застонал — открыто, не сдерживаясь. Потому что это было неожиданно — кость, казалось бы, какая в ней чувствительность? Но когда Вэй Ин сжал губами эту тонкую кожу, потянул, чуть прикусил — низ живота отозвался судорогой. Член дёрнулся, из головки выступила прозрачная капля, потекла по стволу, сверкнула в свете свечи.       Вэй Ин увидел это. И на секунду сам сбился с дыхания — картинка была слишком... слишком. Цзян Чэн, разметавшийся на простыне, с мокрыми глазами, с искусанными губами, с каплей смазки на члене, который просил, чтобы его взяли в рот, в руку, в любое место, лишь бы не игнорировали.       Но Вэй Ин держался. Он помнил — сделать всё правильно, не спугнуть, не переступить грань. Довести до состояния, когда Цзян Чэн уже не сможет огрызаться в ответ и полностью отдастся удовольствию. Поэтому он снова опустился к бёдрам. К коленям. К голеням — провёл носом по берцовой кости, поцеловал выступающую лодыжку. Почти вернулся к тому, с чего начинал.       Цзян Чэн дёрнул ногой, почти лягнул его.       — Ты... издеваешься? — Хрипло. — Что ты там целуешь? Я тебе не...        Он не договорил.        Когда Вэй Ин снова оказался на уровне паха, он наконец посмотрел. Член стоял почти вертикально, тёмный, набухший, с чётко обозначенной головкой, с влажной блестящей поверхностью. Яйца подтянулись высоко, тугие, оба плотно прижаты к телу.       Он взял член в руку — медленно, обхватив у основания, большим и указательным пальцами, слегка сжав. Почувствовал, как горячо, как твёрдо, как бьётся пульс в вене на нижней стороне. Провёл вверх, до головки, собрал большим пальцем выступившую смазку, растёр по всей длине.       Цзян Чэн вскинул бёдра навстречу — непроизвольно, сам не ожидая от себя такой реакции. И замер, пойманный собственным телом, предательским, живущим своей жизнью. Он закусил губу так сильно, что выступила кровь, и отвернулся к стене. Но бёдра остались приподнятыми. Член остался в руке Вэй Ина.       Он наклонился. Провёл языком от основания к головке — широко, плоско, собирая вкус смазки, соли, самого Цзян Чэна. Горьковатый, терпкий, мужской. Обхватил губами головку — только её, самую чувствительную часть, и втянул в рот, создавая вакуум.       Цзян Ваньинь закричал. По-настоящему закричал — резко, коротко, и сразу зажал рот ладонью, заглушая себя. Спина выгнулась мостом, пальцы свободной руки вцепились в волосы Вэй Ина — не отталкивая, притягивая, с силой, почти вырывая с корнем.       Тот не спешил. Он работал ртом медленно, ритмично, чередуя давление языка и вакуум. Углублялся осторожно, не пытаясь взять целиком, его рвотный рефлекс никуда не делся, но самая приятная часть у мужчины была наверху.        Сосредоточился на головке, на уздечке, на том месте, где язык может надавить и послать искру удовольствия прямо в позвоночник.       Рука работала на стволе — сжимала, крутила, двигалась в такт рту. Вторая рука легла на живот Цзян Чэна, поглаживая, успокаивая, потому что он дрожал крупной дрожью, и зубы стучали о ладонь, и слёзы — не стыдные уже, просто физиологические — текли из закрытых глаз по вискам в волосы.       Вэй Ин чувствовал, как член во рту пульсирует, как набухает ещё сильнее, как напряжение в яйцах достигает предела. Он замедлился — не остановился, но сделал движения мягче, нежнее, оттягивая неизбежное.       — Вэй Ин… — Выдохнул Цзян Чэн из-под ладони. Голос мокрый, ломкий. — Вэй Ин, я сейчас...        Рука сжалась у основания кольцом, не давая кончить сразу. И затем начала двигаться — быстро, ритмично, шумно, с влажными, непристойными звуками.        Цзян Чэн потерял контроль через три движения. Тело выгнулось, пальцы вцепились в плечи Вэй Ина — пять синяков, которые проявятся к утру.       Он кончил с чужим именем на губах.        — Живой? — Спросил Вэй Ин.       — Не уверен, — прошептал Цзян Чэн. И вдруг усмехнулся — криво, слабо, но усмехнулся. — Ты... ты кончил?       — Как видишь, — Вэй Ину хватило одного только чужого удовольствия, чтобы кончить в штаны, ни разу не коснувшись себя.        — А… — Он резко осёкся, будто пойманный с поличным. Словно не он какие-то кэ назад и желал, и страшился их близости, как пары.        — Цзян Чэн, да ты, оказывается, тот ещё…        — Заткнись, а! — Он предпочёл проигнорировать чужой непристойный намёк, сам взял мокрое полотенце и обтёрся. Спешить некуда.        — Завтра мы отправляемся в Ланьлин Цзинь, давай выспимся перед поездкой, — он тоже вытерся, смочив полотенце водой из кувшина. Вэй Ин ни за что бы не хотел, чтобы Цзян Чэн пересиливал себя. Он желал единения, а не подчинения.        Цзян Чэн заслуживает всего самого лучшего, Вэй Ин обязательно ему это докажет, у них впереди вся жизнь. 

Всё будет нормально,

Боль останется ненадолго,

Выпьем до дна — и давай забудем этот вечер

      Несколько дней назад.        — Цзян Чэн, — Вэй Ин осторожно потрепал мужчину по руке в надежде привлечь внимание. Нахмуренные брови не сулили ничего хорошего.        — Замолчи, — резко одёрнул его Цзян Ваньинь. Тяжесть тела на руках приятно успокаивала. Тревога, наконец, отпускала заклинателя, уходя восвояси. В голове всё ещё не укладывалось произошедшее, а единственный вопрос, что крутился на языке, никак не решался слететь с него.        Гнетущая тишина давила на каждого. И первым не выдержал глава Цзинь:        — Как ты оказался здесь? — Спросил он, не отрывая взгляда от света впереди, где виднелся выход из пещеры.        Вэй Ин помялся, ответ был на поверхности, но как преподнести его всем, чтобы ему поверили? Того и гляди польются беспочвенные обвинения. Особенно со стороны тёмного заклинателя. Но от надобности отвечать его отвлёк звук гуциня: мелодия методично лилась в уши, и Вэй Ин, среагировав быстрее других, поспешил закрыть их для Цзян Чэна.        — Ты что делаешь?! — Воспротивился мужчина, но руки убирать не стал.        — Эта мелодия блокирует духовные силы, закройте уши!        Все, как один, поспешили закрыть уши, и единственным беззащитным сейчас оказался Вэй Ин, некому было прикрыть его. Цзян Чэн порывался что-то сказать, но он покачал головой, переведя взгляд в сторону.        Вопреки всем ожиданиям, у входа в пещеру стоял Ханьгуан-цзюнь. Белоснежные одежды почти сливались с холодным светом снаружи, а взгляд золотистых глаз был спокойным и пронзительным одновременно.        Тёмный заклинатель нахмурился. Изящные пальцы Ханьгуан-цзюня продолжали методично играть песнь. И всё было бесполезно для них, методичная мелодия просачивалась сквозь пальцы, никто из них не мог бы противостоять этому. Они поколебались всего несколько мяо, но она уже проникла внутрь и блокировала их меридианы. Успел лишь Вэй Ин, что закрыл уши главы с самого первого звука.        Когда песня закончилась, и все заклинатели, за исключением главы Цзян, остались без сил, жёсткий голос резанул по ушам:        — Что это значит, Второй Господин Лань?! — Даже при таких обстоятельствах, выказывая полное пренебрежение своим тоном, Цзян Ваньинь всё ещё обратился к нему с вежливостью, на кою ещё был способен.       — Отдайте Вэй Ина, — привычно-ледяная интонация сменилась непоколебимой жёсткостью.        На миг двое адептов Гусу Лань замешкались, и Сычжуй, словно не хотя осознавать происходящее, проговорил:        — Учитель Вэй ведь никуда не уходил, Ханьгуан-цзюнь.        Лань Ванцзи покачал головой, его глаза были прикованы к фигуре на руках Цзян Ваньиня.        — Я говорю не о нём, я говорю о Вэй Ине, — бесстрастно ответил он.        Цзыдянь вспыхнул фиолетовым светом. Удовлетворённо ухмыльнувшись и убедившись, что Вэй Ин успел вовремя, он повернулся к племяннику. Намерения Второго Нефрита были вполне очевидны, более не имело смысла играть в наигранную вежливость. Некрасиво будет не ответить на такой красивый выпад.        — Он значит, да? — Цзян Чэн дождался мелкого кивка и разразился хохотом, от которого кровь стынет в жилах. — А-Лин, присмотри за Вэй Ином, и сам тоже будь осторожен.        А сам Саньду Шэншоу шагнул навстречу Лань Ванцзи. Меч лязгнул, выходя из ножен. Цзыдянь превратился в вёрткую искрящуюся плеть.        Из пещеры они выбрались в два счёта. Позади слышалось лишь тяжёлое дыхание заклинателей, не смевших вмешаться, пока впереди сталкивались два чудовищно сильных потока духовной энергии.       Каждый удар Саньду Шэншоу эхом отдавался в сердцах застывших позади людей. Саньду двигался под стать своему хозяину — стремительно, жёстко, беспощадно. Лезвие рассекало воздух с такой силой, что казалось, ещё немного — и сама земля пойдёт трещинами. Цзыдянь вёртко отбивал каждый удар, стремясь схватить заклинателя.       Но Лань Ванцзи не собирался уступать. Бичэнь встречал каждую атаку с безупречной техникой Гусу Лань — точной, выверенной, почти нечеловечески совершенной, если бы не маленькое колебание меча, что изредка запоздало слушался своего хозяина. Однако даже под непрерывным натиском Ханьгуан-цзюнь оставался непоколебим, будто ледяная гора среди бушующего шторма.       И всё же что-то изменилось.       На лице Второго Нефрита, прежде неизменно спокойном и бесстрастном, застыло выражение, которого заклинательский мир ещё никогда не видел.        Злость.       Тёмная, удушающая ярость дрожала в золотистых глазах, делая каждое движение резче, опаснее. Он всё ещё сражался безукоризненно, но в каждом ударе теперь ощущалось нечто личное, почти пугающее. Сдерживаемый гнев переполнял его, мешая сохранять привычное ледяное хладнокровие.        — Что-то не так, — отозвался Вэй Усянь. Он всё ещё не мог поверить в то, что его благородный муж сражался с его бывшим шиди из-за его другой версии! Уму непостижимо. В его душе всё ещё царил раздрай увиденного, чужая жизнь осела горечью на языке, стиснув сердце колючими лозами. Но сейчас было неподходящее время для самобичевания.       — Бичэнь не слушается, — запоздало ответил Лань Цзинъи.        — Его воля дрожит, — напряжённо добавил Сычжуй, кивнув. Сейчас они были бессильны, а единственный, кто мог их защитить, уже делал это.        — Он не может контролировать себя! — Внезапно крикнул Цзян Ваньинь, голос донёсся приглушённо и ему пришлось напрячь голосовые связки: — Взгляните на поток ци.        При очередном выпаде Лань Ванцзи должен был уйти в низкую стойку и нанести рубящий удар снизу — приём, отточенный им до совершенства ещё в юности. Но в середине движения его будто пронзило невидимое лезвие. Он замер на долю мгновения, меч в его руке дёрнулся в сторону, ломая задуманную траекторию, и Цзян Чэн, не упустив возможности, рубанул по открывшемуся боку.       Удар был сильным, Лань Ванцзи отбросило на несколько шагов, он едва удержался на ногах. Из порезанной губы засочилась кровь, но он даже не поморщился. То, что происходило внутри, было куда страшнее. Духовная энергия металась по его меридианам, то выплёскиваясь избыточным жаром, то внезапно иссякая, оставляя после себя холод и слабость. Это было похоже на судорогу — тело переставало слушаться, а сознание, несмотря на всю тренированность, не могло совладать с внутренним хаосом.       — Что с тобой?! — Рявкнул Цзян Чэн, опуская меч, но не расслабляясь. — Ты болен? Отравлен? Говори, Лань Ванцзи!       Ответом ему было молчание. Лань Ванцзи сражался так, словно горел изнутри, и этот огонь пожирал его заживо.        — Прекрати! — Крикнул Цзян Ваньинь, и в его голосе звенела ярость, граничащая с ужасом: если что-то пойдёт не так, ему не суметь в одиночку защитить всех.        Но Второй Нефрит будто не слышал. Или слышал что-то другое. Он атаковал снова, и в новой атаке не было ничего от его собственного стиля боя.        Цзян Чэн встретил его лобовой. Саньду полыхнул лиловым, и Лань Ванцзи вдруг выронил меч. Неожиданный спазм скрутил его, из глаз и ушей полилась горячая кровь. Бичэнь глухо стукнулся о землю, откатился в сторону и замер, потерянно поблёскивая.       Цзян Чэн мог бы нанести последний удар. Лезвие вошло бы в незащищённую грудь. Но он не стал. Он вообще замер, глядя, как его противник — легендарный Ханьгуан-цзюнь, Второй Нефрит Гусу, образец добродетели и совершенства, которого он терпеть не мог до скрежета зубов, чуть ли не проклинал всей душой за его одержимость своим бывшим шисюном — медленно оседает на колени, прижимая руку к животу, где по разодранной одежде расходилась тёмная сырость.       — Ты... — Начал Цзян Чэн, но слова застряли в горле.       Дыхание его было прерывистым, но он всё ещё пытался дышать ровно — по привычке, вбитой с детства. Духовная энергия внутри него клокотала, как вода в котле, и каждый новый толчок отдавался мелкой дрожью, которую он даже не пытался скрыть.       — Искажение ци! — Выкрикнул сзади Лань Сычжуй, широко распахнув глаза. Он не мог поверить. Как они не замечали этого?!        Глава Цзян стиснул рукоять Саньду так, что костяшки побелели. Он победил. Но радости не было. Было только тошнотворное чувство, что он ударил лежачего, что его победа — фальшивка, купленная ценой чужого умопомешательства.        — Цзян Чэн! Не убивай его, пожалуйста, — Вэй Усянь оказался подле мужа, его руки дрожали, а взгляд метался между Цзян Чэном и Лань Чжанем.        — Не убивать?! — Костяшки пальцев побелили, с такой силой он сжал их. — Он отправил сюда Вэй Ина, гуй пойми для чего! Скажи мне, Вэй Усянь, ты правда ослеп от любви?! — Всё стало вдруг таким не важным, таким бессмысленным, словно обманкой, написанной специально для них. Будто бы кто-то там сидел и смеялся с них, с него, с Цзян Чэна, играя его жизнью. За что этот проклятый мир его ненавидит?        — Цзян Чэн…        Он крикнул:        — Заткнись! Как ещё ты собираешься оправдать его? — Брови заломились, на лице проявилась давно забытая гримаса боли. Он и не заметил, как ему, оказывается, неприятно держать свои эмоции в узде, пока другие не щадя поливают его грязью. Сколько ещё это будет продолжаться?        Лань Ванцзи хрипло дышал, из его рта текла струйка крови, а тело слабело с каждым движением грудной клетки. Взглядом он пытался зацепиться за Вэй Ина. И тот будто почувствовал, медленно подходил к ним. Искра радости промелькнула в одержимых глазах. И в следующий миг погрязла в кровавом потоке. Рука Вэй Ина мягко коснулась талии Цзян Ваньиня, а его голос — мелодичный, красивый, тот самый, которым он когда-то в их юности шутил с Лань Чжанем, — был обращён к главе Цзян.        — Вэй Ин… Почему? — Хрипло произнёс он, продолжая держать руку у кровоточащего даньтяня.         Но тот не услышал. Всё его внимание: его красивые, небесно-голубые глаза были обращены на Цзян Ваньиня; его длинные, аккуратные пальцы касались плеча Цзян Ваньиня, его мелодичный голос произносил имя Цзян Ваньиня. Весь он принадлежал Цзян Ваньиню.        В настоящем Вэй Ине не было и крохи места для такого ничтожества, как Лань Ванцзи. 

Ничто не лечит так, как время

Никому не украсть

Любовь, для которой я был рождён

      Вэй Ин аккуратно ступил на землю, спрятав меч в ножны. Перед его лицом оказался вход в пещеру. Он нахмурился, пытаясь вспомнить, видел ли он когда-то нечто подобное в своём мире, но вынужденно смирился с тем, что нет.        Осмотрев вход, Вэй Ин вздохнул, покачав головой. Отправитель не назвался, но, по правде говоря, у него была одна неприятная догадка. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы та не подтверждалась. Ему не нравился этот человек, у него была собственная не самая приятная история, связанная с ним, но, тем не менее, в его воспоминаниях тот всё ещё был благородным по отношению к другим. Очевидно, что здесь он должен быть куда более благородным мужем, раз он преисполнен благими чувствами, великодушием, милосердием и, помимо всего этого, счастлив в браке. Но, похоже, здесь он действительно может оказаться не самым добродетельным человеком, чья совесть и помыслы чисты. Не хотелось доставлять проблем Цзян Чэну, особенно с таким человеком. Наверняка, главе Цзян самому не нравится контактировать с этой неприятной личностью. Смутно он помнил, как в свой первый день здесь защитил Цзян Чэна от выпада гуциня. Тогда он не придал этому значения, но сейчас всерьёз начал опасаться. Могло ли это быть ловушкой не для него, а для Юньмэн Цзян? Ему стоит развернуться?        Возможно, вообще не следовало приходить и проверять.        «Нужно вернуться и объясниться за утреннюю выходку, Цзян Чэн, наверное, уже остыл», — с этой мыслью бессмертный заклинатель уже собирался встать на меч, когда его сбило с ног колебание чужой ци. Обернувшись, он увидел Ханьгуан-цзюня.        — Второй Господин Лань, — раздражённо произнёс он, его лицо скривилось, а складка на лбу стала заметно сильнее. — Чем обязан?        — Вэй Ин, ты должен пойти со мной в Гусу, — не стал медлить Лань Ванцзи. — Я внимательно изучил ту печать, но так и не смог до конца понять, как она работает. Но это не важно, — наверное, это первый такой случай, когда Второй Нефрит Гусу Лань так много говорил, чеканя каждое слово нарочито громко и чётко, до того безумно. — Теперь ты здесь, Вэй Ин.        — Что-то я не совсем понимаю, — замешательство скрыть не удалось, но гораздо сильнее его волновало другое. Что-то было не так.        — Вэй Ин, — чужой размеренный шаг почему-то эхом отдался в голове, а сознание на миг помутилось.        «Что за?..»        До него словно сквозь толщу воды начала доноситься музыка. Закусив губу до крови, он рванул вглубь пещеры, обогнув Лань Ванцзи. Тот не последовал за ним, но и мелодию не прервал.       Сознание стремительно ускользало. 

Я поднимаю глаза,

Чтобы увидеть твоё грустное лицо в слезах

      Они остановились на территории маленького клана, принадлежащего Ланьлин Цзинь. В гостинице было весьма уютно: комнаты просторны, купальни теплы, выбор еды обширен, да и вид из окна был неплохой. Как жаль, что прямо сейчас им было вовсе не до этого.        Вэй Ин закусил губу от досады, он уже успел послушать рассказ Цзинь Лина, кто его защищал всё то время, что озлобленные призраки пытались добраться до него и поглотить его душу целиком. Забавно было послушать о том, как какая-то — разумеется, ведь они не могут знать, кто это — девчонка бойко сшибала всех с ног Цзыдянем; а Сюэ Ян — и такое удивление в их голосе, что он там вообще забыл? — вернул его меч, показательно фыркнув; Цзинь Лин закатил глаза и отвёл его в сторону, попутно убивая кого-то, используя Саньду; Цзинь Цзысюань встретил их со странным выражением лица; а Цзинь Яньли мягко улыбнулась, проведя их до тела Вэй Ина.        В теле бессмертного заклинателя почти не ощущалось потока ци, и они знатно перепугались. Цзинь Яньли и её супруг окрестили их странными взглядами, их души не проронили ни слова, Цзинь Лин и Сюэ Ян и вовсе не взглянули более в их сторону, а девушка с Цзыдянем и киноварью на лбу пробежала мимо, будто и не заметив. Возможно, так оно и было. Они не были полноценными душами, лишь отголосками — эхом памяти.        И лишь хмурый, облачённый в фиолетовые клановые одежды юноша хмыкнул, загодя увидев их. Он скрылся до того, как кто-то смог бы увидеть его фигуру.       Вэй Ин улыбался, слушая рассказы детей. Разумеется, он понимал, что они увидели самый болезненный промежуток времени для его души, тот, за который духи ни за что бы не согласились его отпустить, если бы заклинатели и его семья не сражались с ними. И всё же для него самого прошло достаточно много времени, чтобы не держать былой злобы. Чего, видимо, нельзя сказать о Цзян Чэне.        Тот выглядел весьма угрожающе, впору было начать раскаиваться.        Ханьгуан-цзюнь с мужем поселились в другой комнате, однако состояние первого оставляло желать лучшего, его ядро продолжало разрушаться, а безумие затмевало его разум. Заклинатель всё продолжал звать Вэй Ина, твердить, что он вознамерен силой доставить его в Гусу, не гнушаясь принуждением. Неприятнее всего было слышать о любви из уст этого некогда благородного человека. В этом не было и толики вины Вэй Ина, однако именно он стал объектом симпатии, хотя, говоря откровенно, не мог и предположить, чем так понравился Лань Чжаню. В Гусу они были знакомы совсем недолго — там Вэй Усяню попросту было скучно — бесконечное количество правил и идеальный Второй Нефрит. Его душа рвалась в поисках беззаботного веселья, и он беззастенчиво доставлял хлопоты Лань Чжаню.        Припоминая всё это сейчас, Вэй Ин даже задумывается о том, что уже тогда со стороны благородного юноши было не очень красиво затыкать его рот неприятным заклинанием, даже если первый ученик Юньмэн Цзян досаждал ему. Позднее, когда они встретились на стрельбище в Цишань Вэнь, юноша и не сразу признал старого друга в другого цвета одеяниях. Ему тогда хотелось думать, что они всё же смогли поладить и найти общий язык, просто в силу воспитания Лань Ванцзи не сумел бы сообщить об этом прямо. Ещё позднее — во времена Аннигиляции Солнца — их пути окончательно разошлись, а неуспевшая начаться дружба потерпела крах. Лань Чжань не только осуждал его желание отомстить, — предлагал заглянуть в источник Гусу, предлагал остаться в Гусу на долгую медитацию, даже предлагал после окончания битвы воспользоваться приглашением и остаться на недолгое время для уединения, что в корне могло оказаться невозможным из-за его нового положения в качестве главы Ордена Цзян, — но и посмел задеть живое — помянуть Цзян Чэна недобрым словом. Вэй Ин тогда разозлился, верно истолковав чужие предрассудки об их отношениях.        Да что Лань Чжань понимал? Вэй Усянь сам не уступал в заносчивости Цзян Чэну, он любил валять дурака, не спать по ночам, вместо этого выбираясь из Пристани Лотоса и устраивая шалости. Ему нравилось переругиваться с Цзян Чэном, это было куда интереснее. Он был переполнен юношеским запалом, так что намеревался подружиться с Лань Чжанем и показать ему эту сторону жизни, но, не сумев этого сделать, отбросил данную затею. Однако никогда прежде Вэй Ин не мог и представить, что со стороны их отношения выглядели так!        Лань Ванцзи оскорбил покойного молодого господина Цзян, обозвав его неискренним и грубым по отношению к нему — Вэй Усяню, а также недостойным тех мук совести, что испытывает сам юноша. Стерпеть подобное Вэй Ин не сумел, они поругались прямо на поле боя, и кулак прилетел в переносицу не врагу, а новоиспеченному недругу в лице Второго Нефрита.        Сейчас Вэй Ин с уверенностью может сказать, что о сказанном Лань Ванцзи пожалел в последнюю битву, где пока он пребывал не в себе, а Цзинь Цзысюань пытался спасти его, Второй Господин Лань встал на их защиту. Однако испорченные отношения и подорванное доверие было уже не вернуть. Более они предпочли не возвращаться к конфликту и лишь изредка здоровались по необходимости.        Иногда Вэй Ин ловил на себе чужие заинтересованные взгляды, но его самого это не волновало. Первые годы после пережитого ужаса он скорее напоминал копию себя — весельчак, пьянчуга и просто потерявший ориентир человек. Ему удалось смириться, как он думал, а затем всё началось по новой, когда ему удалось открыть эту крохотную возможность что-то изменить. Даже после свершения задуманного, тому Вэй Ину потребовалось время, чтобы прийти в себя и, наконец, полностью отпустить больные воспоминания и продолжать жить искренне, в кругу дорогих ему — и ещё живых — людей.        Возвращаясь из собственных воспоминаний, Вэй Ин думает о нынешнем положении Ханьгуан-цзюня и его мужа. Им стоило бы как можно скорее отправиться в Гусу, пока ещё было время.       Лань Сычжуй и Лань Цзинъи тоже выглядели поникшими, но предпочли составить компанию главе Цзинь.        Цзинь Лин уходил из комнаты дяди и Вэй Ина последним.        — Можно… можно я буду звать тебя Вэй-шу? — Теперь, когда он увидел подтверждение чувств его младшего дяди, было бы некрасиво продолжить обращаться к Вэй Ину по детскому имени, но и звать его «дядя Вэй» будет несправедливо по отношению к Вэй Усяню, который и является этим самым дядей.        Вэй Ин кивает, разумеется, дозволяет, и облегчённо успевает выдохнуть. Одной проблемой меньше, Цзинь Лин принял его.        Осталось только поговорить с Цзян Чэном, который…        «Который совершенно не в подходящем для светской беседы расположения духа», — заканчивает про себя заклинатель, мысленно взмолившись праотцам. Сложнее всего разговаривать с главой Цзян, когда он пребывает в скверном расположении духа и всё, чего ему хочется, так это от души покричать и выпустить пар. Вэй Ин эту сторону возлюбленного принимает, однако сейчас он меньше всего настроен на пустые ссоры.        — Цзян Чэн, — мозг лихорадочно пытался придумать причину, по которой ему удастся избежать обещанной взбучки. А та непременно будет — стоит только взглянуть в эту нахмуренную складочку и злые, пылающие праведным огнём глаза, — и всё сразу становится очевидным. Ему точно несдобровать.        — Говори, — без толики нежности прозвучало почти над ухом.        Вздохнув, заклинатель наклонился назад, уперевшись спиной в стенку, словно нарочно держа дистанцию.        Юлить и самому не хотелось.        — Что ты хочешь узнать?        Его жизнь, как бы это ни звучало, то ещё дерьмо. И человеком хорошим он тоже не был, все его благие поступки разбиваются о реальность, в которой он натворил столько, что страшно. Хотелось бы забыть, но, по правде говоря, у него нет права. События травмирующей юности вовсе не единственное, что было, но, похоже, духи озлобились именно на это. И как бы Вэй Ин ни хотел рассказать обо всём, иногда лучше не посвящать в то, что может ранить. Вэй Ин научился жить со своим прошлым, принимать себя, свою неидеальность, но и не притворялся. Цзян Чэн видел его абсолютно настоящим: каждый смех был искренним; каждый хитрый огонёк в глазах сопровождался искренним весельем; каждая шутка таила за собой искреннее желание беззлобно подшутить; каждый жест был переполнен искренней тоской и любовью; каждое слово было произнесено с искренней правдой. Он не отказывался от прошлого, не забывал его, не смог бы, да и не хотел. В том прошлом весь его мир, каким бы он ни был. И не в его характере отказываться от этого мира из-за собственных недостойных поступков. Хочет Цзян Ваньинь правды? Он её и скажет, не утаив ни слова. Но то, о чём Цзян Чэн не в курсе, он говорить не станет — время для тех слов ещё не пришло.        — Что ты сделал? — Голос его звучал до того обесцвеченным, что Вэй Ин понял сразу: пока он себя настраивал, Цзян Чэн занимался самобичеванием.        — Изменил один миг, — прямо ответил он. — Всего один миг, дабы тебя не убили. Я не был ответственен за всё произошедшее до и после, до было таким же, после — события, за которые я не могу отвечать, даже тот день целиком вне моей власти. Я мог изменить лишь жалкую мяо, и я сделал это.        Он не лгал. Ему не под силу стать божеством, меняющим судьбы или создающим миры. Да он и не был уверен, существуют ли такие. Но когда он смог найти лазейку — не стал медлить и сомневаться — воспользовался.        — Чем ты заплатил за это?        Вэй Ин тут же вздрогнул. Зря он рассчитывал на то, что Цзян Чэн совершенно не разбирается в тёмных ритуалах.        Губы сжались в тонкую полоску, а взгляд метнулся к лицу напротив. В отличие от сидящего Вэй Ина, тот стоял, скрестив руки на груди. Жалеет ли Вэй Ин? Нисколько. Знал ли, что получилось? Ну, как сказать, скорее почувствовал. Рассчитывал ли когда-нибудь увидеть? Никогда.        — Душой, — отчего-то голос дрогнул, а он зажмурился, подобно маленькому дитю.        Сталкиваться с реальностью страшно. Вдруг на лице важного тебе человека омерзение? Разочарование? А может там принятие, но даже оно выбивает почву из под ног. Ведь тогда, в прошлом, будучи главой Цзян, он поступился собственными принципами, пошёл против естественного порядка вещей и нарушил течение времени. И какой ценой? Браво, смехотворной! Рассчитывал ведь отдать душу, а когда придёт время — умереть, а вышло как — не достоин он был такой милости: скитаться ему вечно среди гор да деревень, не быть ему более узнанным, не найти скромного уголка на земле, а в особо тяжкие времена — думать-думать-думать-думать. Воистину, глупец, каких ещё поискать.        «Ну чего же ты медлишь, А-Чэн… И так ведь страшно. Я ведь тоже человек…»       — А ну повтори, — голос, пропитанный ядом, раскатился подобно грому среди ясного неба.       Неужто он вслух сказал?        И тут его прорвало: слова хлынули рекой, беспорядочные, горячие, необдуманные. Разум уже не успевал за языком, а губы всё продолжали шевелиться, будто остановиться он был попросту не в силах.       — У меня ведь тоже есть чувства, я не всегда способен их остановить, а тогда и подавно не мог! Я сошёл с ума, я ненавидел всех, и себя в том числе, я не знал, на кого броситься и кого бы избить посильнее. Да кем я вообще был без тебя? Хвалился своим умом и ловкостью, красотой и смелостью, а на деле оказался ни на что не годным трусом! — Он не останавливался, говорил и говорил, то ли пытаясь высказаться, то ли по-настоящему страшась, что его сейчас прогонят взашей, разочаруются так, что даже бранных слов пожалеют — хуже и быть не может. Колкости и брани Цзян Чэна достойны самые близкие, что же ему делать, если он теперь и впредь не в их числе? — Я ведь ничего не умел, не знал, как руководить людьми, не знал, как обучать юных адептов, не знал, сколько денег нужно на пропитание. Да я даже не смог достойно принять твою жертву. Вырос и сколько бы мне ни говорили, всё равно сомневался! Умом я понимал, что поступил бы так же, а сердцем отказывался верить. Чего стоила моя жизнь? Сын слуги, да и только, всю жизнь места своего не знал. А-Чэн, да я даже о шицзе не думал! Так кричал, что павлин ей не подходит, и из собственных предвзятых чувств ударил его, стал причиной разрыва помолвки. Да до меня только после рождения А-Лина дошло, что было бы, если бы всё было иначе. Если бы вдруг шицзе отдали бы замуж за какого-то старика? Что б я, гордый мальчишка, делал? Пошёл бы в ноги кланяться павлину? Да уж, так и вижу это картину, ха-ха! А если бы её отдали, напротив, за очень приятного мне юношу? Мне! Мне, Цзян Чэн, а не шицзе. Она бы страдала в нелюбимом браке, её сердце бы тосковало по этому придурку. Я ведь только потом, перестав петушиться, увидел его глазами шицзе: он же вырос таким достойным человеком в логове крыс; он всегда заступался за слуг; он наставлял адептов своего Ордена; он тоже искал справедливости, но, в отличие от идиота меня, он не лез на рожон! Да гуль бы побрал всё это, я ведь даже никогда бы не узнал, что он может быть мне другом. Настоящим другом, Цзян Чэн. Он мои сопли на кулак наматывал, и это даже не фигурально. Когда надо — давал подзатыльники, когда надо — находил нужные моей тупой башке слова. А шицзе! Как она была прекрасна в день их свадьбы, у меня сердце разрывалось из-за того, что я тот, кто видит это. Не ты, а я. А маленький А-Лин? Да какое право я имел брать этого чистого ребёнка в руки, когда они по локоть в крови? А Сюэ Ян, чей призрак вы встретили там? Да я ведь тогда пил из-за твоей скорой годовщины смерти, а его прихватил и того ради интереса! И это не всё! Я был ужасен, я так… я так скучал по тебе, так винил себя, спрашивал, почему я живу, а потом собирался утром по кусочкам и находил единственную причину. Ради твоего дома. Ради Юньмэн Цзян, который тебе дорог. И только со временем я стал просыпаться ради Юньмэн Цзян, который стал дорог мне! Но от этого моих эгоистичных желаний не убавилось. И когда… когда я нашёл ту печать, во мне надежда вспыхнула. Я голову потерял, поддался эмоциям! Я так хотел, чтобы ты выжил. Я мечтал быть подле тебя.        Он замолчал, резко хватая воздух ртом. Пока говорил, даже не замечал, что дыхания не хватает, а слёзы беспрерывным потоком стекают вниз.        — Вэй…        — Нет, стой, — он всё ещё не открывал глаза. — Дай мне договорить. У меня была шицзе, Цзысюань, А-Лин и Сюэ Ян. Да, после их смерти моё душевное состояние вновь пошатнулось, но я не мог их подвести. Поэтому я усилием воли собрал себя заново, перекрошил всё, что можно было, в себе, чтобы вернуться к облику беззаботного юноши снова, раз смог однажды, значит, смогу и снова, но ведь с каждой гибелью члена своей семьи я терял эту улыбку. А ты… ты ведь просил меня улыбаться, жить, а не существовать. Поэтому я научился жить. Занимался всем тем, что мне нравилось, и понял, что, оказывается, я эгоист, который хочет жить, но не хочет жить один. И мой больной мозг дал мне то, что нужно. Тебя. Я ведь и голос твой боялся забыть, и облик твой страшился не увидеть более ни во снах, ни в иллюзиях. Поэтому изредка позволял себе это — цепляться за галлюцинации, как за единственное спасение. Но не хочу, чтобы ты думал, что я только этим и жил. Это не так.        Тишина стояла оглушающая.        — Я правда… правда не жил полностью сотканным из иллюзий миром, только иногда давал слабину. Я давно-давно отпустил и тебя, и остальных… — Голос дрогнул, надломился где-то на последних словах. Он отвёл взгляд, будто внезапно испугался собственной откровенности, а пальцы нервно сжались в складках одежды. — Но одиночество такое мерзкое.        В груди неприятно ныло от застарелой пустоты, к которой, казалось бы, давно следовало привыкнуть, но так и не вышло. И хуже всего было то, что после всех потерь ему всё ещё отчаянно хотелось, чтобы рядом кто-то остался.       Его внезапно обняли, притянув к себе. До ужаса близко.        «Как же вкусно пахнет…»        Вэй Ин уткнулся носом в грудь, он говорил и говорил, вываливая всё. Он столько лет мечтал поговорить с Цзян Чэном. Кажется, до этого момента он помнил только о любви к нему, а сейчас начинал вспоминать истинное положение дел — они были друзьями. Ему вовсе не нужно загоняться о том, как он выглядит, глупо ли ведёт себя, достаточно ли красив и радостна ли его компания. Ныне глава Цзян, а в прошлом его дорогой шиди, был тем, кто видел его в самых нелепых ситуациях: начиная от первой неудачной попойки, где смешалось несколько видов вина и его тошнило ещё на утро — Цзян Чэн тогда придерживал его за волосы, а после и помог умыться, — заканчивая глупой мальчишеской меркой размеров.        Стыдиться и прятаться не от кого. Его знают, как облупленного. 

Боль останется ненадолго 

It’ll be alright 

It’ll be alright 

      — Не отказывайся от меня, Цзян Чэн, пожалуйста, я…        — Да замолчишь ты или нет? — Усталый вздох сорвался с губ, тяжёлый, пропитанный раздражением и какой-то обречённой беспомощностью.       Вэй Ин замолчал. Ровно как и просили.       — А теперь послушай меня, — Цзян Чэну оставалось только в очередной раз удивляться, как этот балбес всё перевернул. — Да, я зол. И я действительно собирался устроить тебе взбучку, чтобы вдолбить в твою тупую башку, как это опасно.        Цзян Чэн только что выслушал монолог длиной, по ощущениям, в стену правил, вывешенных в Гусу. Будет по-настоящему беспощадно проигнорировать его и покрыть Вэй Ина бранью вместо ответной искренности. В конце концов, кому высказывать свои чувства, если не ему? Принял ведь уже.        Ладонь Цзян Чэна мягко опустилась на голову, проведя пальцами меж волос. Незаметно для себя он начал постукивать по макушке, силясь собрать свои мысли в кучу.        Его раздумья прервал томный голос:        — Обожаю твой запах, — он вдохнул глубже и прижался сильнее. Хотелось раствориться в этих объятьях.        Цзян Чэн фыркнул.        — И чем же я пахну? — Но любопытство пересилило. Ему бы спасибо сказать Вэй Ину за проявленную чуткость, но слишком много тому будет.        — Эм… лотосами, озером, — Вэй Ин всерьёз задумался, как бы объяснить эти ощущения. Наверное, ему не суметь донести, что последнее, что он чувствовал от Цзян Чэна —  это смрад гниющего тела, и он в корне отличался от привычного запаха Цзян Чэна. — Собой, просто собой.        — Собой, так собой.        Пальцы всё так же неторопливо гладили его, пока внезапно в макушку Вэй Ина не ткнулся лёгкий удар костяшками — совсем несильный, скорее беззлобный тычок.        — За что? — У Вэй Ина даже сил возмущаться на такое не было.        — Сначала исчез, не сказав ни слова, — начал перечислять Цзян Чэн. — Ты хоть представляешь о чём я подумал? О том, что тебя затянуло обратно в свой мир, — горькое раздражение скрыть в голосе не удалось.         — Я не подумал…        — Не подумал он. Когда ты вообще думаешь свой головой?        И снова тычок, на этот раз пальцами.        — И потом, зачем ты вообще поплёлся туда в одиночку? Нужно оно было тебе? Сдался тебе этот Лань Ванцзи.        — Не сдался, — Вэй Ин помотал головой. — Конечно не сдался, А-Чэн. А о пещере и её свойствах я вообще не знал, а когда понял — было поздно.        Цзян Чэна, похоже, слова совсем не убедили, только сильнее разозлили.        — Незнание — не оправдание! Когда же ты начнёшь думать и перестанешь быть таким безрассудным?!        «Я ведь чуть тебя не потерял», — едва не сорвалось в конце, но Саньду Шэншоу успел прикусить язык и промолчать. Вместо этого он сказал другое:        — Думаешь, раз бессмертный, то и убить тебя нельзя? Твоё тело не стареет, а не становится неуязвимым ко всему!        Вэй Ин замер, глубоко вдохнув запах лотосов.        — Когда ты собирался рассказать об этом ритуале? Если бы не всё произошедшее, ты бы и дальше молчал, да? Ну конечно! Вэй Усянь, как всегда, себе не изменяет. Делаешь, что тебе заблагорассудится, не думаешь о последствиях. А если бы я не наткнулся на то прошение? Ты представляешь, что было бы тогда?        Вэй Ин пристыжённо молчал.        — И потом, душа? В самом деле? — Голос наполнился истеричными нотками.        — У меня…        — Да, я слышал, рассудок помутился. Но, Вэй Ин, ты отдал душу взамен на жалкие мяо! — Цзян Чэн его понимает, прекрасно, и от этого ещё хуже. — Ты не сможешь переродиться…        В конце голос оборвался, став шёпотом. Цзян Чэна вдруг накрыло пугающе ясным осознанием — Вэй Ин не сможет переродиться. В самом деле не сможет, для него эта жизнь — всё.        — А-Чэн…        — Ты бессмертный, знаю, — звучало так, будто он успокаивал себя, а не Вэй Ина.       Вэй Ин не стал снова прерывать главу Цзян, позволяя тому выговориться.        Наконец, когда Саньду Шэншоу успокоился, он сказал то, что хотел:        — И как ты, гуль тебя дери, мог подумать, что я выгоню тебя?!        Вэй Ин вскинулся. Он посмотрел в глаза напротив — там полыхали настоящие молнии.        — А ты разве не?..        — Я поцеловал тебя, идиот! — Перебил его Цзян Ваньинь.        Удивлённое лицо Вэй Ина наталкивало на мысли, что тот уже успел позабыть об этом. И Цзян Чэну искренне захотелось хлопнуть себя по лбу, в чём он себе не отказал.        — А почему ты меня поцеловал?       — Ты идиот! В самом деле, настоящий тупица! — Превозмогая желание повторно стукнуть себя по лбу, Цзян Чэн согнулся, чтобы оказаться наравне, и, не медля, притянул лицо Вэй Ина к себе, размашисто целуя. Чужое лепетание даже слушать не стал.        Поцелуй был терпким, а губы сухими. Ни толики нежности, только злая усталость, нашедшая успокоение в этом касании. Они его даже не углубляли — просто прижимались губами. Всего несколько мгновений, а дыра, что зияла прежде, исчезла.        — Так понятнее? — Ухмыльнулся Цзян Чэн, снова привстав.        Может, потому что он смотрел сверху вниз, создавалось впечатление, что Вэй Ин на самом деле не всесильный. Но сильный достаточно, дабы он здесь не переживал аки мамочка. А когда тот ухмыльнулся в ответ, добавив вкусное «не распробовал», Цзян Чэн мысленно нарёк его тем ещё придурком. И вновь поцеловал.       Себя он нарёк влюблённым придурком. Опять он ему всё простил за красивые глазки, паршивец умел выворачивать его душу. Ничего не меняется. Всё те же взгляды, улыбочки, обещания, только к ним теперь добавились жаркие поцелуи.        Остаться бы в этом мгновении навечно. 

Правосудие наконец свершится

Пожалуйста, выслушай

Настало время действовать

      Спустя ещё какое-то время до них дошли известия о кончине Ханьгуан-цзюня. На церемонию глава Цзян и его помощник Чаншэн Лянь не явились, хоть и были приглашёнными гостями. Вместо них были отправлены письма о соболезновании и добрых пожеланиях через главу Цзинь. Тем самым они побудили множество слухов о Юньмэн Цзян и о слишком тесном контакте дяди и племянника.        К слухам Цзян Ваньиню не привыкать.        Саньду Шэншоу был достаточно своеобразным человеком в глазах многих. В том числе и плохим для многих. Правда в том, что гуляющие слухи о его ненависти к тёмным заклинателям были и не беспочвенны, но и не настолько раздуты. В далёком прошлом ещё юному главе Цзян пришлось остаться с осиротевшим ребёнком на руках. В то время Ланьлин Цзинь пребывал в смуте после трагичной гибели наследника Ордена и его супруги. Не успели они от этого отойти, как та же участь постигла и действующего главу, да его супругу. К новоиспечённому главе Цзинь Гуанъяо доверия не было, и Цзян Ваньинь стойко решил забрать племянника как можно скорее, дабы лично позаботиться о нём.        Однако, как уже было ведано, Саньду Шэншоу непростой человек, его личность покрыта мраком для многих. Простому люду всегда проще считать его врагом, необоснованно распускать гнусные слухи. Да только правда в том, что люди Юньмэна ни в чём не нуждаются, жалуют своего главу и поощряют его поступки. Ну а как не, ежели видели, когда юный господин возвращался в порванных одеяниях, облачённый в красный. Впору было думать о том, что переоделся где-то, да смрад кровищи стоял таков, что сомнений не возникало.        Слухи о том, что шиди убил своего шисюна разлетались, как горячие пирожки. Поди докажи людской молве, как оно было. Да и кто ж поверит? Не надобно оно им. Языками чесать, так это — пожалуйста!        И не сосчитать, сколько раз подражатели и восхвалители Старейшины Илина покушались на жизнь главы Цзян. И у каждого причина была разная, понимаете? Кто-то, дескать, силушку хотел проверить, аль хорош ли он так, как некогда Старейшина Илина. Уж не шиди ли знать? Кто-то с яростным пламенем в глазах мстить хотел, ибо как же это так — Старейшину Илина, да великого такого, да голову с плеч? Непорядок, надо, хлопцы, браться, да правосудие вершить.        Цзян Чэну их правосудие не упёрлось. Гули бы драли этих несчастных, что лезли, подобно червям, в его Орден и к нему самому. Избавлялся он от них с особым удовольствием. Правда, не без привкуса горечи.        Глава Цзян не рассчитывал найти покойного шисюна — знал, что с того света пути обратного нет. А уж думать о том, что придурок сможет вернуться и сделать невозможное, и подавно не хотелось. Если Цзян Чэн и скучал, так это в самом деле по своему шисюну. Тому Вэй Усяню, с которым им доводилось охотиться на фазанов, плавать в озёрах, ловить гулей, подкалывать друг друга. Было и плохое, чего греха таить. Зависть, колкость, дух соперничества — иногда к добру, иногда нет.        Краше чуда не ждать, таким Вэй Усянь с того света точно не вернётся, а другого Цзян Ваньинь знать не желал, почти ненавидел, и это «почти» давило слишком сильно, всей душой желал высказать ему всё, что накипело внутри, и не мог понять, когда произошли изменения, коих он не заметил. Он бы его и таким — последователем тёмного пути, врагом всего мира, Старейшиной Илина — защищал, продолжил бы защищать, если бы не происшествие на тропе Цюнци с Цзинь Цзысюанем. А ведь он подумывал о том, чтобы дождаться момента, пока Орден не окрепнет достаточно, и поднять вопрос о своём шисюне и Вэнях. Продумывал, как бы достучаться, что там одни немощные старики, да ребёнок. (И его шисюн). Не вечно же им на проклятой горе жить. Но это уже не имело смысла. Не после всего случившегося.        Байки о том, как он бегает за каждым тёмным, его веселили. «Пусть дальше думают», решил юный глава, ему же легче. В следующий раз, услышав о его жестокости, подумают дважды, прежде чем совать свой нос на его территорию.        Так что племянника он забрал, как только молва о его жестокости разлетелась достаточно, чтобы тёмные заклинатели и думать не смели обидеть Цзинь Лина.        Ребёнок был чудом и настоящим проказником, это, наверное, от Цзинь Цзысюаня. Цзян Чэн, по правде, не знал, не были они знакомы до такой степени. От любимой сестры досталось не меньше. А сам ребёнок рос так быстро, что оставалось вздыхать чуть тяжелее обычного. А ещё было горько — и не приторный привкус не жалел покидать. Ну разве может дядя заменить родителей? А такой дядя, как он? Будь то Вэй Усянь… И опять всё сводилось к проклятому Вэй Усяню. Но шпилька иронии здесь в самом деле была: скупая любовь от человека, который её сам не получал, не смогла бы заменить материнской, отцовской и вэйусяневской. Тот просто был таким человеком — притягательным, манящим, обворожительным. Куда уж Цзян Чэну с его скверным характером.        Он заботился о ребёнке, как мог, — пока А-Лин был мал, ощущалось всё проще. Упал — подуй, да духовной энергии передай. (А он бы ещё подбодрил, рассмешил, Цзян Чэн знает). Устали ножки — возьми на ручки и счастье в глазах искрами озарит. (Цзян Чэна на руки не брали, но он видел, как брали его). Не с кем играть — дядя выделит в своём плотном графике столько времени, сколько племяннику нужно, дабы наиграться. (А он бы научил заводить друзей, окружать себя людьми, чтобы никогда такой проблемы и в помине не было). Не получилось с первого раза — дядя покажет снова, чтобы в следующий раз получилось. (А этот научил бы так, чтобы вторых попыток не нужно было, всё бы получалось легко и просто, и с первой).        Проблема в том, что Цзян Чэн не мог подобрать нужные ребёнку слова, не нашёл их. Ну как ему объяснить, что родители не бросали? Да и зачем, малыш уже наслушался о злобном демоне, что убил его семью. А у Цзян Чэна язык не повернулся оправдать злобного демона, в самом же деле виновен. Не пояснит же он ребёнку, что в первый раз тот поддался гневу и сделал непоправимое. А второй раз и вовсе разум потерял, когда его самого прикрыли.        Материнской улыбки он не подарит — вместо неё скупое ворчание, да кивок. Отцовского напутствия не даст — вместо него обещание переломать ноги. Быть тем самым весёлым дядей со стороны мамы тоже не сможет. Цзян Чэн не Вэй Усянь.        А Цзинь Лин всё рос и рос. Стремительно, быстро, что и на руках уже не поносишь и на ранку не подуешь, остаётся одно: браниться, да ноги обещать сломать. Ну не дитё, а кошмар, вечно в неприятности лезет. Цзян Чэн ему не курица-наседка, чтобы везде таскаться, и так людей своих оставил, переодетых под Цзиней, и так печётся аки о барышне, что молва дурная ходит. А молодому юноше пространство нужно, он по своему опыту помнит. Поэтому каждый раз по пятам не ходит, молча грызёт кулаки от переживаний, натирает Цзыдянь на пальце и продолжает исполнять свой долг.        Мир у них такой — несвободный. Твои желания и обязанности могут розниться. Ничего уж тут не попишешь.        Вэй Усянь вернулся. В очередной, гуль его, раз сделал невозможное. Дважды невозможное. Он вернулся почти тем Вэй Усянем, которого помнил Цзян Чэн. Не обезумевшим Старейшиной, не человеком, у которого проблемы с головой на фоне пережитого кошмара, а вполне нормальным придурочным Вэй Усянем.        Загвоздка в том, что в этом почти кроется слишком многое. Выплюнутые в порыве чувств слова о долге вонзились ядовитой стрелой прямиком в сердце. В ушах стучало, в висках лилось — долг-долг-долг-долг.        И мысли отравляли. Горечью на языке отдавались, пинком под рёбра, а в голове одно «В самом деле долг?».        Ужасающая правда в том, что Цзян Чэн не знал, как бы поступил на месте Вэй Усяня. Поменяйся они местами, и он бы не смог ответить. Он был единственным наследником, у него были обязанности, ему нельзя было идти на поводу чувств. И, о духи, проклятая, опасная мысль — он бы превзошёл Вэй Усяня. Когда она первый раз пришла в его голову, он тут же схватился за меч и сделал глубокий порез на руке. Завистник. Грязный, подлый завистник. Вот почему ему никогда не понять девиза Ордена, вот почему Вэй Усянь навсегда недосягаем для него. Негодяям не положено. Их не любят, о них не вспоминают, их оставляют в прошлом, даже если от этого прошлого там сплошное пепелище.        Но Цзян Чэн — не Вэй Усянь. На его месте он не был. Он был на месте себя, где ноги не держат от усталости; сил никаких нет, ни духовных, ни физических; панический срыв еле отступил, а жить не хочется. Несколько мяо — и жить хочется. Очень хочется. С сестрой и Вэй Усянем. Но ещё больше хочется, чтобы жил Вэй Усянь. Поэтому он бежит, не оглядываясь назад. (И откуда только силы взялись?). Пока его истязают, у него в голове мёртвые лица родителей и разбросанные по Пристани тела адептов. И мысль до того страшная «Лишь бы Вэй Усянь не пошёл его искать, лишь бы убегал подальше, лишь бы не закричать от боли». Выжить он не рассчитывает.        Но он выживает. И всё идёт по наклонной.       Было бы оно проще, если бы Цзян Чэн тогда умер? Теперь он знает, что нет.        Горькая правда гласит: «Не жертвуй всем ради человека, который тебя об этом не просил».       Цзян Чэна не просили, но он и не жаловался, промолчал. Видят духи, хотел сказать, взыскать к совести паршивца, да только не так. Только не чувством вины и долга. Коль не по нраву он был таким, так и не нужно.        Злость главы Цзян вот в чём была — он же его любил. Как друга, как члена семьи, как возлюбленного. А Вэй Усянь? Дорожил ли он вообще их отношениями? Пропитанными тоской ночами ему думалось — нет, не дорожил, он обманулся. Наполненными тихой печалью деньками — да, дорожил, но больше нет. От таких мыслей можно и искажение ци заработать.        Постепенно гнев ушёл. Осыпался, не оставив и тени напоминания. Разве только колющей болью в боку, да ноющим шрамом на груди. Странно, столько лет прошло, а он всё болит.        В этой гнусной игре лжецов — выиграл он один. Цзинь Гуанъяо провалился, Не Хуайсан был разоблачён, а о Саньду Шэншоу никто так и не узнал.