Не исчезай

Весь день Феликс ходил как на иголках. Батончик в сумке казался тяжёлым, как кирпич. Он буквально прожигал дыру в ткани рюкзака, напоминая о себе каждым шорохом. Ликс несколько раз порывался его выбросить, но стоило ему подойти к мусорному ведру, как перед глазами вставало лицо Хёнджина — серьёзное, без привычной хулиганской ухмылки. «Он просто издевается», — думал Феликс, кусая губы. «Он хочет посмотреть, как я разжирею от этой штуки, а потом будет смеяться над тем, какой я слабый». Голод уже перестал быть просто чувством. Это была тупая, пульсирующая пустота где-то под рёбрами, которая заставляла мысли путаться. К концу последней пары у Феликса перед глазами плавали черные мушки.

***

Вечерний зал встретил его полумраком. Хёнджин уже был там. Он сидел на полу, прислонившись спиной к зеркалу, и листал что-то в телефоне. Когда дверь скрипнула, он поднял голову. — Пришёл всё-таки, — Хван поднялся, разминая шею. — Батончик съел? Феликс замер у входа, судорожно сжимая лямки рюкзака. — Да. Съел. Было вкусно, спасибо. Врать было легко, он практиковался в этом месяцами. Маме, друзьям, преподавателям. Он стал профессиональным лжецом, когда дело касалось еды. Хёнджин подошёл ближе. Медленно, как хищник, который чувствует, что добыча загнала себя в угол. Он остановился в шаге от Феликса и протянул руку. — Рюкзак. — Зачем? — Феликс отшатнулся. — Дай сюда, Ликс. Не заставляй меня его отнимать. Феликс нехотя протянул сумку. Хёнджин ловко расстегнул молнию, пошарил внутри и через секунду выудил тот самый злосчастный батончик. Целый. Нераспечатанный. В зале повисла тяжелая тишина. Хёнджин смотрел на батончик, потом на Феликса. В его глазах не было злости. Там было что-то гораздо хуже — разочарование вперемешку с пугающей решимостью. — Значит, «было вкусно», да? — тихо спросил Хван. — Почему ты врешь мне прямо в лицо? — Потому что это не твоё дело! — сорвался Феликс. Его голос сорвался на крик, эхом отразившись от зеркал. — Ты не имеешь права лезть в мою жизнь! Ты капитан волейболистов, ты бог этого универа, так и иди занимайся своими делами! Зачем тебе я? Зачем тебе эта «свинья», которая даже прыгнуть нормально не может? Хёнджин швырнул батончик на пол. Звук удара показался Феликсу оглушительным. — Какая к черту свинья, Феликс?! — Хван сделал резкий шаг вперед, хватая Феликса за плечи и встряхивая его. — Посмотри в зеркало! Посмотри на себя моими глазами, хотя бы на секунду! Ты же исчезаешь! Ты как привидение, которое бродит по коридорам. Твои веснушки — это единственное, что в тебе осталось живого. Феликс попытался вырваться, но сил не было. Его руки бессильно упёрлись в грудь Хвана. Он чувствовал через тонкую ткань его тепло, его бешеное сердцебиение. — Пусти… — прошептал Феликс. — Мне нужно… мне нужно тренироваться. Я завтра завалю прогон, если не отработаю прыжок. — Ты завтра на прогоне в обморок грохнешься и больше не встанешь, — отрезал Хёнджин. Он не отпускал. Наоборот, его хватка стала мягче, он притянул Феликса чуть ближе. — Пошли со мной. — Куда? — В столовую. Она уже закрыта, но у меня есть ключи от чёрного входа — Мы пойдём туда, и ты съешь хотя бы тарелку супа. При мне. — Нет! — Феликса накрыла настоящая паника. Мысль о горячей еде, о жире, о калориях вызвала почти физическую тошноту. — Я не буду. Я не могу. Хёнджин, пожалуйста… Ликс почувствовал, как к глазам подступают слезы. Это было так унизительно. Он, Ли Феликс, который всегда старался быть идеальным, сейчас стоял и дрожал в руках парня, в которого был тайно влюблен годами, и умолял не заставлять его есть. Хёнджин замер. Он увидел эти слезы — крупные, прозрачные капли, катящиеся по впалым щекам. Вся его напускная грубость рассыпалась в прах. Он осторожно, почти невесомо, коснулся большим пальцем щеки Феликса, стирая слезу. — Почему ты так себя ненавидишь? — тихим, надломленным голосом спросил Хван. — Что в твоей голове говорит тебе, что ты недостаточно хорош? Ты же… ты же невероятный. Когда ты танцуешь, я забываю, как дышать. Весь зал на тебя смотрит, а ты видишь только свои вымышленные недостатки. Феликс зажмурился. Эти слова были как яд и лекарство одновременно. — Я просто хочу быть… достойным. Достойным того, чтобы на меня смотрели такие, как ты. — Дурак, — выдохнул Хёнджин. Он вдруг подался вперед и прижался своим лбом ко лбу Феликса. Ликс замер, боясь даже шелохнуться. — Я смотрю на тебя не потому, что ты худой или толстый. Я смотрю на тебя, потому что ты — это ты. И если ты сейчас же не начнешь о себе заботиться, я сам буду тебя кормить из ложечки. Я серьезно, Феликс. Я же от тебя не отстану. — Ты меня жалеешь, — всхлипнул Феликс, пытаясь отвернуться. — Это не жалость, придурок. Это страх. Я боюсь, что однажды приду в зал, а тебя здесь не будет. Просто не будет, понимаешь? Хёнджин отстранился, но руку не убрал — переплёл свои пальцы с пальцами Феликса. Его ладонь была огромной и горячей, и на её фоне рука Ликса выглядела совсем детской. — Пошли. Никакого супа, если так боишься. Начнем с чего-нибудь легкого. Но ты поешь. Ради меня. Пожалуйста. Феликс посмотрел на их сцепленные руки. Внутренний голос орал, что это путь к катастрофе, что завтра весы покажут «плюс». Но другой голос, маленький и забитый, впервые за долгое время прошептал: «Может, он прав? Может, ты имеешь право на жизнь?» — Только немного, — едва слышно ответил Феликс. Хёнджин едва заметно улыбнулся. Это была первая маленькая победа, но он знал — впереди еще целая война. Они сидели в пустой, полутемной столовой. Хёнджин нашел на кухне йогурт и пачку галет. Он сидел напротив и внимательно наблюдал за тем, как Феликс медленно, с явным трудом, подносит ложку к губам. — Молодец, — подбадривал он, хотя в душе у него всё переворачивалось. Он видел, как Феликсу больно. Как каждое движение дается ему через силу. Это не было похоже на обычный ужин — это была пытка. И Хёнджин поклялся себе, что узнает, кто или что довело его солнышко до такого состояния. Он узнает, и он это исправит. Даже если ему придется вывернуть весь этот университет наизнанку.