Пока строилась цитадель

Вечер опустился на больницу быстро, как это бывает в горах поздней осенью. Без долгих сумерек, без перехода. Только что за окнами был серый, унылый день, и вот уже тьма подступила к самым стёклам, плотная, почти осязаемая, и в коридорах зажглись тусклые ночные лампы. Томас сидел в своей комнате и смотрел на часы. До службы в часовне оставалось около получаса. Он не знал точно, когда она начинается. Никто не объявлял расписание, все просто знали и приходили. Но но по тому, как стихли шаги в коридорах, как исчезли голоса, как вся больница погрузилась в то особенное, густое молчание, которое бывает только во время собрания, он понял: началось. Он ждал. Ждал, когда служба закончится и Аяко, как обещал, придёт в часовню. Или не придёт. Или придёт, но не один. Или это вообще была ловушка - ещё один ход в партии, которую Хикэру разыгрывал с ним, как с фигурой на доске. Точно не как равным противником. Он достал блокнот и перечитал последние записи. День четвёртый. Завтрак. Флоренц говорил о принадлежности. О том, что это место даёт людям смысл. Джиро - молодой парень, боялся крови, теперь ассистирует на операциях. Счастлив. Кэтсуо - хирург, молчаливый, странный, но не враждебный. Аяко видел фотографии Хикэру в молодости. Его реакция… Он остановился. Как описать реакцию Аяко? «Возбуждение»? «Экстаз»? Слова были слишком грубыми, слишком клиническими для того, что он видел. Это было похоже на религиозный экстаз, тот, что описывают в житиях святых, когда они видят божественное откровение. Только откровением для Ноширо был не бог, а человек. Молодой Хикэру Яно, ещё не ставший Аскероном. Уязвимый. Настоящий. Он влюблён в того, кого никогда не существовало, — написал Томас и тут же зачеркнул. Нет, неправда. Тот Хикэру существовал. Просто он изменился. Или его изменили. Или он сам выбрал измениться. Аяко любил призрака. И эта любовь была единственным, что держало его на плаву. Томас закрыл блокнот и спрятал под матрас. Пора. Он вышел в коридор. Лампы горели через одну, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. В воздухе пахло ладаном - значит, служба действительно идёт, и идёт где-то рядом. Он пошёл по коридору, стараясь ступать бесшумно, хотя понимал, что это бессмысленно. Здесь, кажется, каждый шаг был слышен тем, кто хотел слышать. Часовня находилась в левом крыле первого этажа. Он нашёл её не сразу. Пришлось дважды сворачивать не туда, один раз упереться в запертую дверь с табличкой «Персонал», но в конце концов вышел к высокой деревянной двери с коваными петлями и маленьким окошком на уровне глаз. Из-под двери пробивался свет, не яркий, дрожащий, как от свечей. И оттуда доносился голос. Низкий, бархатный, заполняющий собой всё пространство. Голос Хикэру. Томас замер. Он не собирался подслушивать, по крайней мере, так он сказал себе. Но ноги не двигались. Он стоял у двери и слушал, как Хикэру говорит с последователями. Слов было не разобрать, голос звучал приглушённо, как музыка, доносящаяся из-за толстой стены, - но интонация… Она была не такой, как в кабинете. Не такой, как в разговоре с Кеем. Это был голос бога. Спокойный, уверенный, обволакивающий. Голос, который не приказывал - убеждал. Не требовал - давал. И те, кто слушал, принимали это как дар. Томас отступил от двери и отошёл в тень, к стене. Он не хотел, чтобы его видели выходящим со службы. Он подождёт здесь, пока всё закончится, а потом войдёт, когда Аяко останется один. Ждать пришлось недолго. Минут через двадцать голос Хикэру стих, потом дверь открылась, и люди начали выходить. Они шли молча, с опущенными головами, но лица у них были не подавленные, а просветлённые. Как у людей, которые только что получили ответ на вопрос, мучивший их всю жизнь. Виндер вжался в тень и смотрел, как они проходят мимо. Флоренц спокойный, с лёгкой улыбкой, задержался у двери, помогая пожилой женщине спуститься с порога. Джиро сияющий, с влажными от слёз глазами, что-то тихо говорил своему соседу. Альцест мрачный, как всегда, но в его глазах Томас заметил задумчивость. Кэтсуо вышел последним, задержавшись у алтаря, и его единственный глаз смотрел куда-то в пустоту, как будто он всё ещё слушал то, что другие уже перестали слышать. Хикэру не вышел. Может быть, у него был другой выход. Может быть, он остался в часовне. Томас не знал. Когда шаги последнего последователя стихли в конце коридора, он выждал ещё несколько минут и толкнул дверь. В часовне было темно. Только несколько свечей ещё горели у алтаря, отбрасывая на стены дрожащие золотые пятна. Воздух был густым от ладана, сладковатого, тяжёлого, почти удушающего. Томас вошёл и огляделся. Скамьи пусты. Алтарь - простой стол, покрытый чёрной тканью с серебряной вышивкой, пуст. И только в первом ряду, с краю, сидел человек. Аяко. Он сидел, сгорбившись, обхватив себя руками, и смотрел на алтарь. Красная лента на его шее в полумраке казалась чёрной, как запёкшаяся кровь. Он не обернулся, когда Томас вошёл, но тот знал: он слышит. Слышит каждый шаг, каждый вздох, каждый удар сердца. Томас подошёл и сел рядом. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы говорить тихо. — Я пришёл, — сказал он. Аяко кивнул, не поворачивая головы. — Я знал. Ты не из тех, кто нарушает обещания. Это хорошо. Это… редкость. Он замолчал. Тишина в часовне была такой глубокой, что Томас слышал, как потрескивают свечи, как оседает ладан в кадильнице, как где-то далеко, за стенами, воет ветер. — Ты хочешь знать, почему я здесь, — сказал наконец Ноширо. — Почему я ношу эту ленту. Почему я смотрю на него так, как смотрю. Почему я готов на всё. — Да. Ноширо выпрямился на скамье, и его лицо изменилось. Исчезла затравленность, исчезла усталая обречённость, с которой он сидел минуту назад. На смену им пришло что-то другое, что-то лихорадочное, почти маниакальное оживление. Как будто сама возможность говорить о Нём, произносить вслух то, что годами жгло его изнутри, стала глотком воздуха для утопающего. — Это началось в университете, — сказал он, и его голос зазвучал иначе. Громче, увереннее, с той особенной интонацией, какая бывает у людей, рассказывающих о самом важном событии своей жизни. — Первый курс. Осень. Я стоял в коридоре у окна и ждал, когда начнётся лекция. Я всегда приходил рано. Не потому, что боялся опоздать. Просто мне некуда было идти. У меня не было друзей. Я был… никем. Пустым местом, которое существует, но которое никто не замечает. Он сделал паузу, и его глаза заблестели — не от слёз, от чего-то другого. От воспоминания, которое было ярче реальности. — А потом вошёл он. Аяко выдохнул это слово - «он» - с таким благоговением, с такой интимной теплотой, что Томас почувствовал себя подонком, подглядывающим за чем-то глубоко личным, почти неприличным. — Ты должен понять, Виндер. Я видел красивых людей. В журналах, в кино, на улице. Но это было другое. Он был… — Аяко замялся, подбирая слово, и его пальцы сжали край скамьи. — Он был невозможным. Как будто кто-то взял всё, что может быть прекрасным в человеке, и соединил в одном теле. Белые волосы - не седые, не крашеные, а именно белые, как снег, который никогда не пачкается. Глаза - один красный, один синий. Понимаешь? И он смотрел ими так, будто видел всё. Каждое желание, которое ты сам боялся признать. Он говорил всё быстрее, захлёбываясь словами, и его руки двигались в воздухе, рисуя невидимый портрет. — Он шёл по коридору, и все оборачивались. Не потому, что он был шумным или вызывающим. Он был тихим. Очень тихим. Но от него исходило что-то… что-то, что заставляло смотреть. Как на пожар. Как на звезду, которая падает с неба. Ты не можешь отвести взгляд, даже если знаешь, что она сгорит. Аяко замолчал, переводя дыхание. Томас видел, как вздымается его грудь. — Он прошёл мимо, — продолжил Аяко. — Даже не посмотрел на меня. Конечно, не посмотрел. Кто я был? Никто. Пустота. Но я… я уже не мог дышать. Понимаешь? Я стоял у окна и чувствовал, как воздух кончается. Как будто он забрал его с собой. Как будто без него дышать бессмысленно. Он провёл пальцами по красной ленте на шее, жест, который Томас видел уже десятки раз, но теперь он понимал его значение. Это был не просто нервный тик. Это было прикосновение к единственному доказательству того, что тот момент был реальным. — Я начал следить за ним, — сказал Ноширо — Не как маньяк. Просто… я хотел знать, где он. В какой аудитории у него лекции. Где он обедает. С кем говорит. Я узнал его расписание лучше, чем своё собственное. Я знал, что по вторникам он ходит в библиотеку после пар. Что по четвергам у него практикум по анатомии. Что он пьёт зеленый без сахара и никогда не ест сладкое. Я знал всё. Каждую мелочь. Каждую деталь. Он улыбнулся. — А потом он заметил меня. В библиотеке. Я стоял у стеллажа и делал вид, что ищу книгу. А он подошёл сзади. Я не слышал шагов. И вдруг его голос — прямо над ухом: «Ты всегда ходишь за мной. Почему?» Я думал, что умру. Прямо там. Сердце остановится, и я упаду замертво у его ног. Но я не упал. Я повернулся и посмотрел на него. Вблизи. Впервые вблизи. Ноширо прикрыл глаза, и его лицо стало таким, каким Томас его ещё не видел. Умиротворённым. Почти блаженным. — Он был ещё красивее, чем издалека. Кожа как фарфор. Ресницы длинные, белые, как и волосы. И глаза… они смотрели прямо в меня. Не сквозь. Не мимо. В меня. Как будто я существовал. Как будто я был видимым. Ты не понимаешь, Виндер, что это значит быть видимым для того, кто для тебя весь мир. Это как… как если бы Бог посмотрел на тебя и сказал: «Я тебя вижу. Ты есть». Он открыл глаза и посмотрел на свои руки. — Я не ответил. Не смог. Просто стоял и смотрел. А он… он снял ленту со своих волос. Вот эту. — Аяко коснулся красной полоски на шее. — И повязал мне. Вот так. — Он показал жест, медленный, обводящий. — Сказал: «Чтобы не терялся в толпе. Красный тебе идёт». И ушёл. Просто ушёл. А я остался стоять, как дурак, с его лентой на шее и сердцем, которое билось где-то в горле. Он замолчал, глядя на алтарь, где догорали свечи. Виндер сидел, боясь пошевелиться. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, липкое - смесь жалости, ужаса и странного, почти болезненного понимания. Он не выбирал это. Это случилось с ним. Как болезнь. — После этого всё изменилось, — продолжил Аяко. — Я перестал быть просто тенью. Он иногда говорил со мной. Не часто. Не долго. Но каждое слово я помню до сих пор. Каждое. «Аяко, подай книгу». «Аяко, ты опять не спал?» «Аяко, не стой в дверях, заходи». Он произносил моё имя так, как никто никогда не произносил. Растягивал слоги. А-я-ко. Ударение на втором слоге. Как будто пробовал на вкус. И я таял. Каждый раз. Как воск. Он повернулся к Томасу, и в его глазах снова вспыхнул тот самый огонь. — А потом он изменился. После университета. Когда унаследовал больницу. Когда стал Аскероном. Он стал другим. Более… далёким. Более холодным. Как будто надел маску. Или не маску. Корону. Он стал богом. И я… я любил его ещё больше. Понимаешь? Не меньше. Больше. Потому что теперь он был не просто красивым. Он был великим. Он был центром всего. Солнцем, вокруг которого вращаются планеты. И я хотел быть ближе. Ближе всех. Гореть в его лучах, даже если сгорю дотла. Томас сглотнул. В горле пересохло. — Вы пошли за ним сюда, — сказал он. — В больницу. — Конечно. Я бы пошёл за ним куда угодно. В ад. В пустоту. В смерть. Я стал ординатором. Не потому, что хотел быть врачом. Потому что он был здесь. Я дышал с ним одним воздухом. Я видел его каждый день. Иногда он смотрел на меня. Иногда - нет. Но даже когда не смотрел, я знал, что он знает. Он всегда знает, где я. Что я делаю. Что я чувствую. Он всё знает. Потому что он Бог. Аяко замолчал и начал расстёгивать манжеты рубашки. Медленно, методично, одну за другой. Томас смотрел, как его бледные пальцы справляются с пуговицами, и чувствовал, как внутри разрастается холодное, липкое предчувствие. — Ты спрашивал, почему я ношу ленту, — сказал Ноширо, закатывая рукава. — Почему я здесь. Почему я смотрю на него так, как смотрю. Вот почему. Он протянул руки вперёд, ладонями вверх, и Томас увидел. Сначала он не понял, на что смотрит. Кожа на предплечьях ординатора была не кожей - это была карта. Карта боли. Десятки, может быть, сотни шрамов пересекались, накладывались друг на друга, образуя уродливый, бугристый рельеф. Старые серебристые, почти незаметные. Свежие розовые, ещё чуть припухшие. Совсем новые - тёмно-красные, покрытые тонкой корочкой, готовой лопнуть от любого движения. Некоторые были тонкими, как нити, - следы скальпеля. Другие широкими, рваными, как будто их наносили не лезвием, а чем-то грубым. Всё это складывалось в узор, который не имел смысла, но кричал о чём-то, что Томас не мог осознать. Его затошнило. Он отвёл взгляд, но не мог не смотреть снова. Это было как завороженность: ужасная, болезненная, как когда видишь раздавленное на дороге животное и не можешь отвернуться. — Это… — начал он и осёкся. Голос не слушался. — Это язык, — сказал Аяко, и его голос был спокойным, почти нежным. — Язык, на котором мы говорим. Я и он. Когда слов не остаётся, когда всё сказано, когда молчание становится невыносимым. Тогда приходит боль. Он даёт её мне. Не всегда сам. Иногда я делаю это сам. Думаю о нём и режу. И тогда я чувствую связь. Как будто он рядом. Как будто его руки на моей коже. Как будто он говорит со мной. Он провёл пальцами по самому свежему шраму - длинному, тянущемуся от запястья почти до локтя. — Этот я сделал вчера, — сказал он буднично. — После того, как увидел фотографии. Я не мог уснуть. Всё думал о нём. О том, каким он был. Каким стал. О том, что я никогда не узнаю его по-настоящему. Никогда не буду так близко, как тот парень на фото. Акира. Кем бы он ни был. И я… я взял скальпель. Просто чтобы почувствовать что-то, кроме этой пустоты. И когда кровь потекла, я представил, что это он держит лезвие. Что это его рука на моей коже. И мне стало легче. На несколько часов. До утра. Томас почувствовал, как к горлу подступает желчь. Он сглотнул, пытаясь удержать тошноту, но она не уходила. Стояла комком где-то в груди, горячая и кислая. — Вы… вы понимаете, что это безумие? — выдавил он. Аяко посмотрел на него - спокойно, почти ласково. — Конечно, понимаю. Я не сумасшедший, Виндер. Я знаю, что это ненормально. Знаю, что это болезнь. Но это единственное, что у меня есть. Единственное, что делает меня живым. Без этого.. без него, без боли, без ожидания, я - ничто. Пустота. Я лучше буду страдать, чем исчезну. Понимаешь? Томас молчал. Он не понимал. Не мог понять. Но где-то глубоко, в той части души, о существовании которой он предпочитал не знать, шевельнулось что-то похожее на узнавание. А что, если бы у тебя не было ничего? Ни семьи, которая ждёт, ни карьеры, к которой ты стремишься, ни отца, которому хочешь доказать. Что, если бы ты был пуст, и вдруг кто-то заполнил эту пустоту собой? Стал бы ты другим? Или таким же? — Он знает? — спросил Томас. — О шрамах? Аяко улыбнулся, мягко, почти мечтательно. — Конечно, знает. Он всё знает. Иногда он смотрит на них. Проводит пальцами. Не часто. Но когда это случается… — он закрыл глаза, и его лицо озарилось тем же блаженным светом, что и при воспоминании о первой встрече. — Это стоит всего. Каждой капли крови. Каждой бессонной ночи. Каждой секунды ожидания. Одно его прикосновение и я снова живу. Настоящей жизнью. Не той, что была до него. Не той, что будет после. А здесь и сейчас. В его присутствии. В его взгляде. В его молчании. Он открыл глаза и посмотрел на Томаса - прямо, без тени стыда или смущения. — Ты спросишь, почему я не убью себя, — сказал он. — Если я так страдаю. Если это никогда не станет тем, чего я хочу. Если он никогда не будет моим так, как я хочу. Я думал об этом. Много раз. Скальпель в руке, вена под лезвием и всё. Конец. Пустота. Покой. Он сделал паузу, и его голос стал тише. — Но если я умру, я не увижу его завтра. Не увижу, как он идёт по коридору. Как поправляет волосы. Как смотрит в окно, думая о чём-то своём. Не услышу, как он произносит моё имя. Редко, но случается. Не почувствую запах снега и полыни, когда прохожу мимо его кабинета. Я потеряю всё это. И тогда страдание станет вечным. Потому что там, в смерти, его нет. А здесь он есть. Даже когда не смотрит. Даже когда забывает о моём существовании. Он есть. И этого достаточно. Этого всегда было достаточно. Он замолчал, и в часовне стало тихо. Только свечи потрескивали, догорая, только ветер выл за стенами, только дыхание, его и Томаса, смешивалось в холодном, пропахшем ладаном воздухе. Томас сидел, глядя на изрезанные руки Аяко, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он приехал сюда, чтобы разоблачить культ. Найти злодея. Написать статью. А вместо этого он сидел в ЧАСОВНЕ и слушал ИСПОВЕДЬ человека, который любил так сильно, что превратил своё тело в карту этой любви. И самое страшное было не в шрамах. Не в безумии. А в том, что где-то глубоко, в той части себя, которую Томас не хотел признавать, он завидовал. Завидовал этой абсолютной, всепоглощающей, самоуничтожающей любви. Потому что сам он никогда так не любил. И, наверное, никогда не сможет. — Спасибо, — сказал он наконец, и его голос прозвучал хрипло, чужим. — За то, что рассказали. Аяко кивнул и начал застёгивать манжеты, медленно, аккуратно, пряча свои шрамы от мира, который не мог их понять. — Ты не напишешь об этом? — — Не напишу, — подтвердил Томас. — Это… не для статьи. Аяко встал. Он выглядел уставшим, но странно умиротворённым. Как человек, который наконец выговорился после долгих лет молчания. — Спокойной ночи. Он пошёл к выходу, и его шаги были тихими, почти неслышными. У двери он остановился, обернулся. — Когда увидишь его завтра, — сказал он, — посмотри на него внимательно. Не как журналист. Не как враг. Просто посмотри. И, может быть, ты увидишь то, что вижу я. Не монстра. Не бога. А человека, который тоже одинок. Только он не может этого показать. Потому что если покажет - всё рухнет. И тогда мы все останемся в пустоте. А пустота страшнее любой боли. Он вышел. Дверь закрылась с мягким стуком. Томас остался один в тёмной часовне, глядя на догорающие свечи. Запах ладана всё ещё висел в воздухе. Такой сладковатый, тяжёлый, почти удушающий. И под этим запахом, где-то на грани восприятия, ему чудился другой. Снег и полынь. Запах человека, который стал богом. Или бога, который когда-то был человеком. Он уже не знал, где заканчивается одно и начинается другое. И, кажется, это уже не имело значения.