Украденный ветром

Крик, который слышит только ветер «Иногда человек становится холодным не потому, что в нём умерло сердце. А потому, что однажды оно горело так сильно, что от него остался только пепел. А пепел, как известно, не согревает — он лишь пачкает пальцы тех, кто пытается ворошить чужое прошлое». Чонгук решил превратить нервную систему Тэхёна в решето. Качественно, методично, с каким-то изощренным садизмом. Сначала это было игрой. Мальчишеским азартом, желанием ткнуть палкой в идеальную, раздражающую глыбу льда. Потом это переросло в привычку, въевшуюся под кожу, как запах табачного дыма. А после… после стало болезнью, которую он уже не умел контролировать. Его загулы, бесконечные, сменяющие друг друга омеги, чей смех по ночам резал тишину общежития, как битое стекло, демонстративные поцелуи прямо в коридоре — всё это давно перестало быть развлечением. Проводя параллели, это напоминало поведение утопающего, который бьет по воде руками не для того, чтобы плыть, а чтобы хоть кто-то на берегу заметил фонтан брызг. Всё превратилось в отчаянную, почти жалкую одержимость — расшевелить хоть что-то в Тэхёне. Хотя бы ненависть. Хотя бы брезгливое раздражение. Хотя бы одну, пусть самую грязную и уродливую, но живую эмоцию. Потому что смотреть в эту пустоту было невыносимо. Но Тэхён оставался холодным, как айсберг в северном море. Потрясающе красивый, безмолвный, смертельно далёкий. Настоящее произведение искусства, запертое за бронированным стеклом музея, куда вход разрешен только смотрителю, да и тот давно умер. Иногда Чонгуку казалось, что в тот самый вечер — недели две назад, когда он притащил в гостиную пахнущего дешевой малиной танцора — ему всё-таки не померещилась ревность в глазах Тэхёна. Тогда, на долю секунды, этот идеальный лед будто треснул с едва слышным, но жутким хрустом. В тёмных, бездонных зрачках мелькнуло что-то человеческое. Боль? Злость? Страх потерять остатки контроля? Но после… После Тэхён снова превратился в идеально спокойную водную гладь, застывшую под километрами вечной мерзлоты. Ни один мускул не дрогнул на его точеном лице, когда Чонгук демонстративно опустил руку на талию своего спутника. И это сводило Чонгука с ума. Это выжигало его изнутри медленным, невидимым огнем. Потому что хуже ненависти может быть только равнодушие. Ненависть — это всё еще уголь, его можно раздуть. Равнодушие — это абсолютный ноль, при котором замерзают сами атомы. После очередной жаркой ночи, оставшейся в стенах общежития слишком громким, почти позорным эхом, Чонгук сидел на кухне. Пальцы сжимали тяжелую керамическую кружку с черным кофе, будто пытались выдавить из нее остатки тепла. Тонкие стены старого здания не умели хранить тайны. Они вообще были соучастниками всех здешних грехов. Сладострастные стоны омеги ещё будто плавали в душном воздухе, смешиваясь с приторным, удушливым шлейфом его духов, горьким ароматом кофе и едким сигаретным дымом. На столе царил привычный постапокалиптический хаос: валялись пустые жестяные банки из-под энергетиков, чьи-то засаленные игральные карты, забытый, периодически вибрирующий телефон Юнги и недоеденная, успевшая покрыться жирной пленкой лапша в пластиковом стакане. За окном лениво, словно нехотя, просыпался серый, грязноватый сеульский рассвет. Небо выглядело так, будто его долго терли старой школьной резинкой. Мингю с мрачным усердием жевал подгоревший тост, хрустя корочкой на всю кухню. Феликс , не поднимая заспанной головы, лениво листал ленту в телефоне, а синеватый свет экрана делал его бледную кожу совсем призрачной. В коридоре кто-то хрипло смеялся, кто-то грязно ругался из-за очереди в душ. Обычное, до тошноты банальное утро мужского общежития. Быт, который перемалывал любые драмы в мелкую труху. И только Чонгук чувствовал внутри странную, звенящую пустоту. Будто ночь снова закончилась ничем. Он совершил очередное преступление против собственной гордости, а судья даже не явился на заседание. Дверь кухни открылась с едва слышным приглушенным скрипом. Тэхён вошёл тихо, как входит первый снегопад — без предупреждения, без единого стука, просто в одно мгновение меняя температуру всего пространства. Люди за столом инстинктивно подобрались. Шутки как-то сами собой застряли в глотках. На Тэхёне была глухая чёрная водолазка, подчеркивающая остроту его плеч и бледность шеи. Светлые волосы, растрепанные после сна, падали на лоб мягкими волнами, диссонируя с жестким, почти высеченным из мрамора выражением лица. Ни одного лишнего движения. Никакой суеты. Живое воплощение соразмерности и тишины. — О, Холодное сердце пожаловало, — иронично, сочась ядом, протянул Чонгук. Голос прозвучал чуть более хрипло, чем хотелось бы. Эту кличку он приклеил к Тэхёну ещё в первый день их встречи в общежитии , когда тот отказался пить со всеми за приезд. Другие подхватили её слишком охотно, почти с облегчением. Почему? Да потому что людям всегда легче высмеять то, чего они не могут понять или получить. Есть старая, избитая до синяков пословица: лиса говорит, что виноград горький, потому что не может до него дотянуться. Так же и эти альфы в общежитии. У всех них при виде Тэхёна — с его порочной, аристократичной красотой и тонкими запястьями — буквально текли слюни. Но понимая, что этот парень находится на такой недосягаемой орбите, где их примитивные радары просто сгорают, они трусливо прятали своё бессилие за сальными насмешками и показным пренебрежением. «Да ну его, высокомерная кукла». Ага, конечно. Сами бы ползали на коленях за один его взгляд. Тэхён ничего не ответил. Он даже не повернул головы в сторону Чонгука, будто тот был деталью интерьера — вроде старого холодильника, который периодически дребезжит, но все к этому привыкли. Он спокойно подошел к чайнику. Длинные, изящные пальцы коснулись ручки. Налил себе простой кипяток, опустив туда пакетик травяного чая. Будто вокруг не существовало людей. Будто весь этот утренний шум, запах перегара и чужого секса его вообще не касался. Он существовал в своем собственном, стерильном вакууме. И именно в этот момент в помещение вошла очередная ночная пассия Чонгука. Омега была в его безразмерной футболке, натянутой на голое тело, с растрепанными волосами и сытым, ленивым взглядом. Заметив Чонгука, она кошачьим движением направилась к нему, с ходу уселась на его колени, бесцеремонно обвила руками шею и жадно, с влажным, липким звуком поцеловала с языком. Это было слишком громко. Слишком вульгарно. Слишком показательно для узкой, душной кухни. Чонгук ответил. Но не с нежностью, а с какой-то нарочитой, почти пугающей грубостью. Он перехватил ее за затылок, впиваясь в губы, терзая их со злостью, граничащей с физической болью. Мужские пальцы до белизны суставов сжались на бедре омеги. И всё это время — ни на секунду не закрывая глаз — он смотрел прямо на Тэхёна. Смотрел упрямо, как бык на красную тряпку. Вызывающе. Отчаянно. Этот взгляд был немым криком: «Ну же! Посмотри на меня! Разозлись! Ударь меня, прокляни, сделай хоть что-нибудь!» Но Тэхён, медленно повернувшись с кружкой в руках, лишь перевёл на него свой знаменитый стеклянный взгляд. Спокойный. Тяжёлый. Абсолютно непроницаемый. Как глубокое горное озеро, которое навсегда застыло под трехметровой толщей льда — ты можешь бросать в него камни, можешь плевать, можешь танцевать на нем, но вода внутри останется неподвижной. Ни тени ревности. Ни капли боли. Ни-че-го. Тэхён просто скользнул взглядом по их переплетенным телам, как по пустому месту, развернулся и ровной, неторопливой походкой вышел из кухни. Дверь тихо защелкнулась. И в этот момент Чонгук впервые сдался. По-настоящему. Внутри него что-то оборвалось. Оборвалась какая-то важная струна, издав сухой, едва слышный щелчок, который никто вокруг не заметил. Хосок продолжал жевать тост, Юнги зевнул. А Чонгук вдруг осознал страшную, леденящую кровь вещь. Он никогда, ни единой секунды ничего не значил для Тэхёна. Вся эта его война была войной с тенью. И ради этого эгоистичного мальчишки с глазами цвета северного неба, мальчика, который, казалось, унаследовал всю звенящую, бездушную холодность финских зим, Чонгук изуродовал самого себя. Он по кусочкам срезал с себя всё живое, превратившись в дешёвого, омерзительного гуляку. В похотливого плейбоя, у которого в глазах вместо души — мутные отражения случайных лиц. В человека, которого он сам еще годы назад презирал бы до рвоты. Ведь так устроена человеческая глупость: иногда люди начинают разрушать себя, прыгать с обрывов и пить яд в тайной, детской надежде, что хоть кто-то придет, перехватит руку и попытается их остановить. Но ирония жизни в том, что самые страшные падения всегда происходят в полной, абсолютной тишине. Никто не ловит. Земля просто приближается со скоростью свободного падения. Чонгук резко, до хруста в коленях, встал. Скинул омегу с колен так бесцеремонно и жестко, что та не удержалась, едва не полетела на пол и возмущенно, обиженно вскрикнула: — Эй! Ты чего, с дуба рухнул?! Он не ответил. Не посмотрел на нее. Развернулся и вышел вон. Он не хотел идти к друзьям, не хотел возвращаться в душную комнату, пропахшую фальшивой страстью, не хотел вообще видеть человеческие лица. Его подташнивало от запахов этого утра. Ноги сами, подчиняясь старой мышечной памяти, повели его прочь от жилых корпусов — туда, где за деревьями начиналась территория старой конюшни. К Илме. Запах сухого, сладковатого сена, старого дерева, дегтя и теплой лошадиной шерсти встретил его еще на подходе, за несколько метров до того, как он толкнул тяжелую деревянную дверь. Этот запах всегда действовал на него как подкожное успокоительное. Он возвращал его в детство, в те времена, когда мир не делился на маски и интриги, когда всё еще было настоящим, осязаемым и простым. Илма была единственным существом на этой проклятой земле, которое помнило Чонгука прежним. Не громким, не плюющим в душу окружающим, не злым и не сломанным. Она знала его — того мальчика, который мог часами сидеть у ее копыт и молчать о своих страхах. Она любила его просто за то, что он существует. Без масок, без этого дурацкого, показного смеха, от которого у Чонгука вечером сводило челюсти. Лошади ведь не умеют врать, им плевать на твой статус и количество твоих побед на личном фронте. Но, зайдя внутрь, Чонгук замер. Стойло Илмы оказалось пустым. Только чистая солома и пустая кормушка. — Её здесь нет, — негромкий, чуть хриплый голос Хосока раздался из полумрака прохода. Чонгук резко, как натянутая пружина, обернулся. — А где она? Что-то случилось? Болеет? — В его голосе, против воли, прорвалось такое острое, неприкрытое беспокойство, какое он уже очень давно не позволял себе показывать людям. Это была брешь в его броне. Хосок, держа в руках недочищенную уздечку, медленно прислонился плечом к дубовой притолоке двери и тихо усмехнулся. Но в этой усмешке не было его привычного дружеского тепла. Скорее — глубокая, вековая усталость человека, который увидел изнанку чужой тайны. — За ней пришёл тот, кому по праву принадлежит сердце этой лошади, Гук. Чонгук нахмурился, чувствуя, как внутри зарождается нехорошее, липкое предчувствие. — О чём ты говоришь? Какое еще сердце? Она моя лошадь. — Тэхён пришёл, — просто сказал Хосок. Наступила такая плотная тишина, что было слышно, как в дальнем углу конюшни мерно фыркнул другой мерин и тяжело переступил с копыта на копыто. Снаружи, за тонкими стеклами, сердито и тоскливо шумел весенний ветер. — Илма сначала не принимала его, — неторопливо продолжил Хосок, глядя куда-то сквозь Чонгука. — Ты же знаешь её характер — чужих вообще не подпускает, сразу уши прижимает, нервничает, копытом бьет. Вот и на него дыбилась. А потом… — Он замолчал. Будто до сих пор стоял там и не мог переварить, уложить в голове увиденное. — Как долго лошадь помнит своего настоящего хозяина, Гук? Как думаешь? Чонгук раздражённо, шумно выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как этот разговор начинает испытывать остатки его терпения. — К чему ты клонишь, Хосок? Не крути мне мозги, говори прямо. — Если коротко — всю свою жизнь, — тихо, почти шепотом произнес Хосок, подняв на него глаза. — У лошадей феноменальная, жуткая память. Они помнят голос, который слышали жеребятами. Помнят запах кожи. Прикосновения пальцев. Они связывают человека с первородными эмоциями безопасности или страха. Хосок опустил взгляд на ремни в своих руках. И впервые за всё время их знакомства в его голосе не было и следа привычной, спасительной легкости. — Она вспомнила его, Чонгук. Спустя столько лет. Чонгук замер, забыв, как дышать. Воздух в конюшне вдруг показался невыносимо густым, как сироп. — Тэхён просто подошел к деннику… молча. Протянул руку. И Илма… Господи, эта огромная, сильная кобыла вдруг начала мелко-мелко дрожать, как осиновый лист. А потом сделала шаг вперед и так доверчиво, со свистом выдохнув, ткнулась мордой прямо ему в шею, под светлые волосы. И знаешь что? — Хосок снова горько усмехнулся, качнув головй. — Я стоял там, в углу, смотрел на эту картину и расплакался как распоследний идиот. Потому что Тэхён… он обнял ее за шею и тоже плакал. Тихо так, без единого звука. Только плечи ходили ходуном. Чонгук недоверчиво, зло фыркнул, хотя внутри всё сжалось в ледяной ком. — Что? Холодное сердце умеет плакать? Не смеши меня, Хосок. У этой каменной статуи вместо слез должен идти антифриз. Хосок медленно, с каким-то искренним состраданием посмотрел на Чонгука. Очень серьёзно. Так смотрят на тяжелобольного, который еще не знает своего диагноза. — Кажется, ты тоже забыл, кто такой Тэхён, Гук. Или никогда не хотел знать. Эти слова ударили под дых. Без замаха, неожиданно и больно. — Люди ведь не меняются на самом деле, — тихо, веско сказал Хосок, разворачиваясь, чтобы уйти вглубь конюшни. — Иногда они просто прячутся. Строят вокруг себя километровые стены, надевают тонны масок — глупых, холодных, злых. Делают всё, что угодно, просто чтобы выжить и чтобы никто больше не смог дотянуться до их живого мяса. Чонгук ничего не ответил. Да и что тут скажешь? Он только крепче сжал челюсти, так что на щеках заходили желваки. Развернулся на каблуках и быстрым шагом вышел из конюшни, почти выбежал на свежий воздух. Небо уже стремительно темнело, наливаясь тяжелыми, чернильными сумерками. Чонгук дошел до своего мотоцикла, рванул зажигание — тяжелый рокот двигателя разорвал тишину вечера — и, не надевая шлема, рванул с места. Наперерез ветру. К полю. К тому самому старому, заброшенному полю на окраине, где трава в человеческий рост, и где они с Тэхёном — кажется, в прошлой, до неузнаваемости счастливой жизни — когда-то катались вместе. Где Тэхён еще умел улыбаться. Где он смеялся так свободно, открыто и громко, будто этот бешеный ветер был его родным, понимающим без слов братом. Чонгук заглушил мотор на краю перелеска, спрятав тяжелый байк за густыми ветками дикой вишни. И начал ждать. Сам не понимая, зачем он здесь. Какой эксгумацией прошлого он занимается? Может, в глубине своей истерзанной души он просто хотел убедиться, что Хосок ошибся. Что Тэхён действительно стал сухим, бездушным роботом. Что вся эта история со слезами в конюшне — лишь минутная слабость, а сам Тэхён — просто красивая, пустая оболочка, в которой давно сгнил весь внутренний мир. Но когда из-за холма, среди высокой, колышущейся сухой травы, появилась знакомая белая фигура Илмы, сердце Чонгука пропустило удар и болезненно, сжалось. Тэхён мчался по полю. Без седла, без шлема — только уздечка в руках. Его светлые волосы совершенно растрепались, безумным облаком развеваясь на ветру. Белая лошадь летела вперёд, едва касаясь копытами земли, так быстро, словно они оба — и всадник, и зверь — стремились стать частью этой надвигающейся ночной бури. Это было прекрасное и одновременно жуткое зрелище. Сначала Тэхён просто ехал, низко пригнувшись к шее кобылы. Потом ускорился. Ещё. Ещё. Они неслись на каком-то запредельном, самоубийственном максимуме, когда любая случайная норка в земле могла стоить обоим сломанной шеи. И вдруг Тэхён закричал. Нет. Чонгук дернулся, впиваясь пальцами в кору дерева. Это был не просто крик. Это был утробный, страшный вопль раненого, загнанного в угол зверя, которому заживо вырывают когти. Так кричат люди, у которых внутри слишком долго — месяцами, годами — копилась, зрела и гнила невысказанная боль. Так кричит иссеченная плетьми душа, когда плотина из гордости и молчания наконец рушится, и сдерживать этот поток больше нет никаких сил. У Чонгука всё внутри похолодело. Кожа покрылась крупными мурашками, а к горлу подступил тошнотворный ком. Казалось, что прямо сейчас, там, в центре этого бескрайнего поля, с Тэхёна живьем, слой за слоем, сдирали кожу. А он продолжал кричать, запрокинув голову к равнодушному, темнеющему небу. Он отдавал свою боль ветру. Небу. Примятым лугам. Этому сырому вечернему воздуху. Тэхён гнал лошадь вперед так отчаянно, словно верил: если бежать достаточно быстро, можно развить космическую скорость, отделиться от собственной души и оставить эту невыносимую, удушающую боль где-то далеко позади, на съедение волкам. Но в этой жизни есть один непреложный, суровый закон: боль всегда движется быстрее человека. Она не устает. Она живет внутри каждой клетки, под самой диафрагмой. Чонгук сам не заметил, как по его собственным щекам потекли горячие, обжигающие слёзы. Ему стало страшно. Ему дико, до судорог захотелось зажать уши руками, упасть лицом в траву, только бы не слышать этот разрывающий пространство звук. Потому что этот крик Тэхёна проходил ржавым лезвием по его собственному телу, оставляя внутри глубокие, незаживающие шрамы. Он разрушал всё то, во что Чонгук заставлял себя верить. И в тот судьбоносный момент Чонгук наконец понял всю масштабность своей ошибки: Господи, да ведь намного, намного легче было считать Тэхёна холодным! Безэмоциональной тварью. Пустым, высокомерным манекеном. Так было проще жить, проще было ненавидеть его и оправдывать собственные пьяные ночи с чужими омегами. Потому что настоящий Тэхён… настоящий Тэхён оказался человеком, который умирал. Медленно, страшно, каждый день. Но умирал в абсолютном, гордом молчании. А смотреть на то, как ломается то, что казалось незыблемым, — это самое страшное, что можно пережить. Поздним вечером Чонгук снова сидел на той же кухне общежития. Круг замкнулся. Тусклый, мигающий свет старой люминесцентной лампы делал стены и все предметы вокруг какими-то болезненно, грязно-жёлтыми. В коридоре всё так же беззаботно смеялись парни, где-то за стеной глухо закипал чайник, а на стене монотонно, с удручающей регулярностью тикали дешевые часы, отсчитывая секунды чьих-то упущенных жизней. Тэхён вошёл спокойно. Ровно так же, как и утром. Как безупречная античная статуя. Как человек, который за пару часов успел совершить титанический труд — заново собрать себя по кускам из пепла, надеть привычный корсет, затянуть ремни маски и научиться снова держать весь свой разрушенный мир глубоко внутри себя. Ни одного намека на недавнее безумие в поле. Волосы аккуратно зачесаны назад. Лицо — чистый, гладкий мрамор. Он молча подошёл к холодильнику. Достал стеклянную бутылку, налил себе ровно полстакана обычного белого молока. И почему-то именно это нелепое, будничное действие добило Чонгука окончательно. Размазало его эго по полу этой грязной кухни. Не крик в диком поле. Не безумная скачка. Не слезы, о которых говорил Хосок. А это чертово молоко. Эта пугающая, дрессированная, обыденная нормальность, которую Тэхён демонстрировал миру. Потому что Чонгук вдруг с отчетливо и с ясностью понял: Тэхёна уже очень давно, еще задолго до их встречи, намертво придавило огромной, многотонной глыбой чужих решений. Чужих амбициозных ожиданий. Тяжелых семейных долгов и масок, которые его заставили надеть. Он скрывался внутри собственного красивого тела так глубоко, ушел в такую глухую оборону, что, кажется, сам уже с трудом вспоминал, где заканчивается его броня и начинается он настоящий. И то, что ежедневно видели окружающие люди — этот надменный, ледяной принц… И то, что на самом деле жило, выло и билось у него под ребрами… Были двумя совершенно разными, незнакомыми друг другу личностями. Оказывается, самые громкие, привлекающие к себе внимание люди — вроде самого Чонгука с его демонстративными оргиями — далеко не всегда самые живые. Часто это просто пустые погремушки. «Иногда самые страшные, тектонические крики человеческой боли годами живут в абсолютной, звенящей тишине. И ветер — единственный, кому хватает смелости их слушать».