Украденный ветром

Люди уходящие раньше рассвета «Некоторые люди похожи на первый мартовский снег. Пока они рядом — ты мёрзнешь, кутаешься в воротник, жалуешься на сырость и колючий ветер, проклинаешь этот затянувшийся холод. Но стоит этому снегу исчезнуть, растаять за одну ночь под лучами равнодушного солнца, как ты с ужасом понимаешь: вместе с ним из мира ушёл весь свет». Земля обнажилась — серая, грязная, пустая, лишенная зимней магии, а весна так и не наступила. Осталась лишь голая, уродливая реальность. Телефон в пальцах Тэхёна казался неподъемным осколком метеорита. Гладкий корпус обжигал ладонь ледяным холодом, словно вбирал в себя всю стужу корейской полуночи. Ночь за окном была густой, тяжелой и терпкой, как перестоявшее чёрное вино в бокале забытого завсегдатая. Великий, вечно бодрствующий Сеул переливался миллионами равнодушных неоновых огней, шумел уставшими за день машинами, смеялся чужими, фальшивыми голосами, празднуя чьи-то мимолетные победы. А Тэхён сидел на грязной, холодной бетонной ступеньке запасного выхода общежития, прижавшись спиной к железной двери. В коленях колотила мелкая дрожь. Здесь, в этой бетонной коробке, отрезанный от шума остального мира, он впервые за долгие годы чувствовал себя маленьким, беззащитным ребёнком. Потерянным. Испуганным. Одиноким до звона в ушах. Ребёнком, который построил огромный, красивый замок из песка, а прилив безжалостно смыл его за одну секунду, не оставив даже фундамента. Когда на другом конце провода после долгих, мучительных гудков наконец раздался глубокий, чуть хриплый от сна голос Намджуна, у Тэхёна тут же болезненно защипало в носу. Глаза мгновенно застлала горячая пелена. — Отец… — выдохнул он, и этот звук больше напоминал задушенный всхлип. Тэхён судорожно прижал ладонь к губам, пытаясь удержать рвущиеся наружу рыдания. — Можно мне… можно мне вернуться домой? Если ты… если ты уже не злишься на меня… В трубке повисла тяжелая, осязаемая тишина. А потом голос Намджуна изменился. Он стал таким мягким, окутывающим и родным, будто отец прямо сейчас протянул руки через экран смартфона и укрыл Тэхёна тёплым шерстяным пледом, защищая от всего мира. — Тэ, малыш… — тихо, с невыразимой нежностью сказал он. — Разве я могу на тебя злиться? Мое сердце никогда не знало злости к тебе. Что случилось, родной? Тебя кто-то обидел? Только скажи имя. Тэхён горько, сломлено усмехнулся. Слёзы крупными каплями покатились по его бледным щекам, оставляя влажные дорожки на шелковистой коже. — Я, папа… себя обидел я сам… — прошептал он, глядя на мысы своих ботинок. — Ты был абсолютно прав, когда отговаривал меня. Мне не стоило возвращаться в Корею. Прошлое должно оставаться на кладбище памяти. Резкий порыв ветра налетел из переулка, безжалостно растрепав его отросшие светлые волосы, бросая пряди на заплаканное лицо. Внизу, под его ногами, пульсировал ночной город — огромный муравейник, которому не было дела до трагедии одного маленького омеги. Жизнь продолжалась со всей своей циничной монотонностью. Только внутри Тэхёна, где-то глубоко под ребрами, в этот самый момент медленно, со скрипом умирало что-то первородное и важное. — Я вернусь к тёте… — Тэхён сглотнул горький ком, подступающий к горлу. — Сяду на ближайший рейс. И больше никогда не приеду в Корею. Хватит с меня этой земли. Теперь уже ты будешь приезжать ко мне в Хельсинки. Ладно? На другом конце линии Намджун тяжело, со свистом выдохнул. Тэхён слишком хорошо знал этот вздох. Так дышат сильные, повидавшие виды мужчины, чьё сердце в данный момент разрывается на куски от боли за своего ребенка, но они вынуждены сжимать кулаки и держать голос ровным, чтобы оставаться опорой. Чтобы быть той самой скалой, о которую разобьется любая буря. — Малыш… Тэ… — негромко, но с железной уверенностью произнёс Намджун. — Помни одну вещь: что бы ни произошло, я всегда с тобой. В каждой твоей секунде. И я клянусь, я никому и никогда не дам тебя в обиду. Слышишь меня? Соберись. Тэхён прислонился затылком к холодному металлу двери и закрыл глаза. У него всю жизнь было это странное, щемящее ощущение, будто отец любит его слишком сильно, слишком жертвенно для этого жестокого и прагматичного мира. Так любят только те люди, которые однажды уже потеряли всё самое дорогое — до основания, до выжженной пустыни — и теперь дрожат над каждым вздохом своего единственного сокровища. — Моё сердце в первый же день твоего рождения, когда ты еще помещался у меня на предплечье, оказалось в твоих крошечных руках, малыш, — в голосе Намджуна послышалась теплая, грустная улыбка. — И ты до сих пор его держишь. И будешь держать до моего последнего вздоха. Так что ничего не бойся. У Тэхёна от этих слов задрожали губы. В груди разлилось болезненное, но такое спасительное тепло. — Знаю, отец… Я знаю. И я тебя очень люблю. Больше всех на свете. Он торопливо вытер лицо тыльной стороной ладони, размазывая слезы. Голос его окреп, приобретая ту самую привычную, холодную автономию, которой он отгораживался от мира. — Я уже собрал все свои вещи. Нанял курьера и отправил чемоданы карго прямо на наш домашний адрес. Все мосты сожжены, пепел развеян. Но сам я… я хочу немного развеяться перед отъездом. Провести одну ночь так, как хочется мне. — Будь осторожен, ладно? — в голосе отца снова проскользнула чистая родительская тревога. — Сеул бывает коварен, особенно к тем, кто пытается в нем спрятаться. Тэхён тихо, почти беззвучно усмехнулся, глядя на далекие огни телебашни Намсан. — Отец… мне вообще-то скоро 19 . Я уже взрослый . — Нет, — без секунды колебания, жестко отрезал Намджун, и тут же смягчился. — Для всего мира ты можешь быть кем угодно . Но для меня ты всегда будешь моим маленьким, испуганным зимним медвежонком, которого я забирал из роддома в метель. Тэхён коротко рассмеялся сквозь остатки слез. И именно в такие редкие, хрустальные моменты он до конца осознавал великую мудрость: настоящая любовь — это не бешеная страсть, от которой темнеет в глазах. Это не глупые бабочки в животе и не красивые, пафосные клятвы под луной. Любовь — это просто человек, чей далекий, глуховатый голос в телефонной трубке способен заново собрать тебя по кускам, заштопать твои раны даже через тысячи километров разделяющего вас пространства. — Целую тебя, малыш. Жду дома. — И я тебя, папа. Скоро буду. Связь оборвалась коротким, бездушным писком. Тэхён еще долго сидел неподвижно, слушая, как остывает экран телефона. Потом медленно, преодолевая тяжесть во всем теле, поднялся на ноги. Отряхнул кожаные брюки. Если его сердце всё равно приговорено к медленной смерти, если оно уже инфицировано безответным чувством — почему бы хотя бы один раз, напоследок, не позволить себе роскошь просто жить? На полную мощность. Без оглядки на чужие правила и собственную гордость. Эту последнюю сеульскую ночь он решил выпить до самого дна, даже если на этом дне окажется чистый яд. Ему нужно было забыться. Стереть из памяти утреннюю кухню, запах чужих духов, стеклянный взгляд Чонгука. Заглушить гребаные мысли, которые, точно черви, точили его мозг. Идти вперед, сквозь неон. Вся ирония его целомудренной жизни заключалась в том, что его единственный, чистый поцелуй был подарен… Чонгуку. Ещё в глубоком детстве, на залитой солнцем веранде, когда они обещали друг другу никогда не расставаться. Тэхён никогда не состоял в официальных отношениях. Ни разу. Он никого не подпускал к своему телу ближе, чем на расстояние вытянутой руки, оберегая свою девственность и душу как священный Грааль. В то время как Чонгук… Чонгук за эти годы успел перетрахать, казалось, добрую половину университета и половину Сеула, планомерно превращая свое собственное сердце в шумный, загаженный проходной двор, где каждый случайный прохожий мог вытереть ноги. И почему-то именно от этой мысли — от осознания этой чудовищной несправедливости — внутри Тэхёна раз за разом разливалась острая, невыносимая физическая боль. Закрытый клуб «Аид» встретил его оглушающей, вибрирующей волной тяжелой электронной музыки. Это место было настоящей легендой, мифом, о котором шепталась вся золотая молодежь и богема Сеула, но куда пускали далеко не каждого смертного. У заведения не было вывески, рекламы или отметок на картах. Снаружи это было строгое, монолитное чёрное здание с огромными панорамными окнами из тонированного стекла, в которых отражалась луна. Но стоило пройти жесткий фейсконтроль и переступить порог — как ты попадал в совершенно другой мир. В мир, где человеческая мораль ставилась на паузу. Густой, багровый красный неон медленно стекал по матовым стенам, словно расплавленный, жидкий грех . В воздухе плотным облаком висел удушливый, пьянящий коктейль из запахов дорогого выдержанного алкоголя, селективного парфюма, терпкого кальянного дыма и едва уловимого, сладковатого аромата чужого плотского возбуждения. Огромная барная стойка из темного мрамора сияла изнутри теплым янтарным золотом. Выстроившиеся на полках коллекционные бутылки сверкали в лучах лазеров, точно обработанные драгоценности в пещере Али-Бабы. Тяжелый пол из полированного бетона так сильно вибрировал от низких басов, что казалось, у этого здания есть собственное, безумное анатомическое сердце, бьющееся в ритме аритмии. Люди вокруг двигались в едином экстазе. Смеялись, запрокинув головы, пили прямо из горла, целовались в темных, уединенных нишах, не стесняясь чужих глаз. Кто-то в этой толпе окончательно терял голову от безнаказанности, кто-то — остатки человеческого достоинства, а кто-то, как и сам Тэхён, пришел сюда, чтобы окончательно потерять себя. Тэхён сегодня выглядел не просто красиво — он выглядел так, будто явился в это прибежище порока с единственной целью: ломать чужие судьбы и собирать кровавую дань. На нём была тончайшая чёрная шёлковая рубашка с вызывающе расстёгнутыми верхними пуговицами, обнажающими белоснежную, беззащитную линию шеи и острые ключицы. Узкие, как вторая кожа, чёрные кожаные брюки идеально подчёркивали его неприлично длинные, стройные ноги. При каждом движении руки на длинных, изящных пальцах тускло поблёскивали массивные серебряные кольца с гравировкой. Светлые волосы мягкими, небрежными волнами падали на подведенные карандашом глаза, придавая взгляду томность. Весь его сегодняшний образ был опасным, гипнотическим коктейлем из абсолютной невинности и первородного греха. Он был похож на падшего ангела, который просто смертельно устал быть святым в мире, где все остальные давно продали душу дьяволу. Когда Тэхён медленно, покачивая бедрами, вышел в самый центр полутемного танцпола, люди вокруг начали непроизвольно оборачиваться. Разговоры затихали. Потому что большинство людей на этой планете просто неуклюже танцуют под чужие треки. А Тэхён… Тэхён проживал эту музыку каждой клеткой своего тела. Он двигался плавно, кошачьими, тягучими движениями, невероятно красиво и абсолютно свободно. Он выгибался, вскидывал руки, будто в каком-то ритуальном танце отдавал этому бешеному ритму всю ту ментальную боль, что копилась в нем годами. Дорогой коктейль, выпитый у бара, уже приятно, мягко туманил сознание, снимая привычные внутренние блоки. Музыка вибрировала прямо внутри грудной клетки, заставляя ребра подрагивать. Тэхён запрокинул голову и рассмеялся — громко, чисто. Впервые за долгое-долгое время это был искренний смех человека, который почуял долгожданную свободу от самого себя. И именно в этот момент — когда он на секунду прикрыл глаза — позади него бесшумно возникло чужое, большое и явно сильное мужское тело. Чужие, слишком смелые теплые ладони осторожно, но собственнически легли на его тонкую талию, притягивая к себе. Тэхён вздрогнул, но не отпрянул. Он медленно обернулся через плечо. Перед ним стоял действительно чертовски красивый, холеный альфа. Высокий, широкоплечий, с аккуратной стрижкой темных волос, хищной, уверенной улыбкой прирожденного охотника и умными, опасными глазами цвета дорогого выдержанного виски. От него пахло хорошим табаком и мускусом. — Ты слишком порочно красив, чтобы танцевать здесь в одиночестве, ангел, — наклонившись к самому уху Тэхёна, перекрикивая басы, бархатным голосом произнес незнакомец. Тэхён пьяно, дерзко усмехнулся, глядя на него снизу вверх сквозь ресницы. — А ты слишком банален и предсказуем для такой красивой фразы, — парировал он, качнув бедрами в такт музыке. Альфа искренне, раскатисто рассмеялся, явно оценив отпор. — Оу, зубастый ангел? Мне это нравится. Тогда дай мне шанс исправиться и доказать, что я умею быть оригинальным. Они начали танцевать вместе. Мужчина двигался в такт, не разрывая визуального контакта, его ладони то опускались на бедра омеги, то поднимались выше. Тэхён отвечал на этот флирт, смеялся, поддаваясь общему безумию. Алкоголь в крови делал все проблемы ничтожными, а грохочущая музыка окончательно стирала всякую осторожность. Тэхёну казалось, что он летит в бездну, и это чертовски приятное чувство. Альфа, почувствовав его податливость, стал смелее. Он сократил расстояние до минимума, наклонился к открытой шее Тэхёна и прикоснулся губами к нежной коже, оставляя влажный, горячий поцелуй прямо под ухом. И в следующую долю секунды всё произошло слишком быстро. Мир вокруг взорвался. Этого огромного, сильного альфу буквально сорвало с места чужой яростной силой и с оглушительным, глухим стуком впечатало спиной в ближайшую бетонную стену. Находящаяся рядом толпа испуганно ахнула, бросаясь в стороны. Стоящие на маленьком столике стеклянные бокалы со звоном полетели на пол, разлетаясь на тысячи искрящихся осколков. Тэхён резко, испуганно обернулся, хватаясь за воротник. Чонгук. Перед ним стоял Чонгук. Но это был не тот привычный парень из общежития. Это было чудовище. Разъярённый, страшный, абсолютно потерявший человеческий облик альфа. Его глаза в полумраке клуба горели зловещим, хищным алым цветом — верный признак того, что внутренний волк полностью перехватил управление над разумом. Мужская челюсть была сжата со всей силы, на шее вздулись толстые вены, а дыхание было рваным. Чонгук мертвой хваткой держал незнакомого альфу за воротник дорогого пиджака, приподняв его над полом и продолжая давить спиной в бетон. — Если ты… ублюдок, еще хоть один раз прикоснешься к нему своими грязными лапами… — голос Чонгука упал на такой низкий, утробный, чисто звериный регистр, что у всех присутствующих в радиусе пяти метров подкосились ноги, — твои оторванные руки будут соскребать с этого пола строительным шпателем. Пошел вон отсюда, пока я не забыл, как говорить на человеческом языке. Мужчина с глазами цвета виски, мгновенно оценив уровень угрозы и статус противника, побледнел, поднял руки в примирительном жесте и, как только Чонгук разжал пальцы, быстро растворился в испуганной толпе. Тэхён, придя в себя от шока, открыл рот, чтобы высказать всё свое возмущение, но не успел. Чонгук развернулся, железной, болезненной хваткой вцепился в его локоть и без лишних слов грубо потащил за собой сквозь танцующую массу к запасному выходу. — Гук! Отпусти меня немедленно! Ты с ума сошел?! Что ты себе позволяешь?! — Тэхён яростно брыкался, упирался ногами в пол, пытался вырвать руку, но хватка Чонгука была подобна гидравлическому прессу. И вдруг Тэхён резко замер, перестав сопротивляться. Они как раз вышли в темный, безлюдный служебный коридор клуба. У Чонгука изо рта вырвался тяжелый, горячий рык. Его верхние клыки заметно удлинились, царапая нижнюю губу, а глаза полыхали чистым, концентрированным алым пламенем. Чонгук тяжело, шумно дышал через нос, его тело била крупная дрожь. Будто он из последних сил сдерживал внутри себя первобытного демона, готового разорвать эту реальность. У Тэхёна внутри всё мгновенно похолодело. Хмель выветрился за секунду. — Гук… — испуганно прошептал он, глядя на это безумие. Чонгук привалился плечом к стене, хватаясь рукой за голову. Воздух вокруг него буквально раскалился. — У тебя… у тебя что, гон?! — сорвавшимся голосом выдохнул Тэхён, делая шаг назад. Гон у доминантного альфы — это зона катастрофы для любого, кто окажется рядом. Тэхён снова попытался вывернуть руку, чтобы убежать, спастись, но в ту же секунду его собственное тело предательски подвело его. Омегу внезапно согнуло пополам от резкой, острой, скручивающей боли в самом низу живота. Тэхён мгновенно побледнел как полотно, хватаясь руками за стену, чтобы не упасть. Ноги стали ватными. Нет… Господи, только не это. Только не сейчас, в этом грязном коридоре. Течка. Началась внезапная, лавинообразная течка. Когда истинные находятся на критически близком расстоянии друг от друга, их биологические часы и гормональные фоны синхронизируются с точностью до миллисекунды. Природа взяла свое, наплевав на их обиды и маски. Узкий замкнутый коридор общественной зоны мгновенно, до отказа наполнился их концентрированными первородными запахами. Тяжелый, горький аромат элитного тёмного шоколада Чонгука, приправленный мускусом и агрессией, столкнулся со сладким, нежным, удушающе-приторным ароматом ванильного зефира Тэхёна. Эти два запаха не просто смешивались — они буквально воевали в воздухе, сталкивались, переплетались в экстазе и мгновенно создавали безумный, наркотический коктейль, от которого у обоих окончательно поплыло перед глазами. Чонгук замер, медленно опуская руку. Он посмотрел на тяжело дышащего, сползающего по стене Тэхёна таким взглядом, будто в эту секунду весь его привычный мир рухнул, а на его обломках воздвигся новый. — Тэ… — его голос дрогнул, ломаясь, в нем больше не было злости — только бесконечная, обнаженная боль. — Ты… ты мой истинный… Господи, ты всё это время был моим истинным… Чонгук сделал медленный, неверный шаг ближе, его колени дрожали. Из его глаз готовы были хлынуть слезы. — Почему? Почему ты молчал все эти годы, Тэ?.. Что с тобой?.. Неужели… неужели я настолько тебе противен, что ты готов был уничтожить нас обоих, лишь бы не признаваться? Тэхён с трудом поднял на него свой затуманенный, полный слез и желания взгляд. И в этот момент его измученное сердце окончательно сжалось в тиски. Потому что он знал то, чего не знал Чонгук. Он знал, что завтра наступит утро. Знал, что завтра его самолет улетит в Финляндию. Знал, что он исчезнет из этой страны навсегда. И прямо сейчас, в этом тусклом коридоре, перед ним стоял его истинный. Единственный. Самый близкий. Родной до боли в суставах человек. Тот мальчик, которого он тайно, преданно любил всю свою сознательную жизнь, вопреки всему. И которого будет любить даже после того, как его собственное тело превратится в прах. У него никогда, слышит Бог, никогда в жизни больше не будет другого альфы. Его биология и его душа заперты на этот единственный замок. И в его раскаленной, затуманенной гормонами голове вдруг мелькнула отчаянная, безумная мысль: «Может быть… хотя бы один-единственный раз в этой жалкой жизни… я позволю себе побыть эгоистом? Побуду с тем, кого люблю до безумия? Пусть завтра будет ад, но сегодня…» Тэхён больше не стал думать. Он уничтожил оставшееся между ними расстояние, сам отчаянно потянулся вперед, схватил Чонгука за лацканы куртки и впился в его губы поцелуем. Отчаянным. Жадно-голодным. До боли, до привкуса крови. Словно он пытался через этот поцелуй выпить всю душу Чонгука, запомнить её вкус на все оставшиеся ему одинокие десятилетия. То, что происходило между ними в последующие часы в запертой комнате, не было просто банальной животной страстью двух истосковавшихся тел. Это было тектоническое столкновение двух космических одиночеств. Двух глупых, гордых людей, которые слишком долго, до кровавых мозолей притворялись друг для друга чужими и равнодушными. Каждое неистовое прикосновение Чонгука к телу Тэхёна звучало как самое искреннее, выстраданное признание в любви. Каждый судорожный поцелуй Тэхёна — как безмолвная, предсмертная молитва. Они целовались и ласкали друг друга так неистово, словно точно знали: стрелки часов безжалостно движутся к катастрофе, и времени у них больше никогда не будет. Потому что иногда великая любовь приходит к людям слишком поздно, когда билеты уже куплены. А иногда люди сами, своими собственными руками, делают её абсолютно невозможной. Эта ночь стерла границы между ними, превратившись в глухой, отчаянный взрыв, который они сдерживали годами. В темном пространстве запертой комнаты не осталось места для гордости, недомолвок или напускного холода — только чистая, концентрированная биология и выстраданная до предела страсть. Чонгук вжал Тэхёна в закрытую дверь так, что дерево глухо затрещало. Его движения были резкими, почти грубыми от бушующего в крови гона, но в этой грубости сквозила ошеломляющая, дрожащая нежность. Тяжелый, пьянящий запах горького шоколада заполнил легкие Тэхёна, вышибая из головы последние капли контроля. Чонгук хрипло, утробно зарычал прямо в его губы, перехватывая тонкие запястья омеги одной рукой и вскидывая их над его головой. Шелковая рубашка Тэхёна с треском лишилась оставшихся пуговиц, обнажая поджарое тело, светящееся в полумраке, как дорогой фарфор. Чонгук припал к его шее, жадно, до багровых отметин терзая зубами и губами чувствительную кожу, спускаясь ниже — к острым ключицам, заставляя Тэхёна выгибаться в его руках и судорожно ловить ртом воздух. От каждого прикосновения альфы по телу омеги разбегались электрические разряды, а изголодавшееся нутро плавилось, требуя большего. Густой, сладкий аромат зефира буквально тек по комнате, сводя Чонгука с ума, лишая его остатков разума. — Тэ… Господи, Тэ… — задыхаясь, шептал Чонгук, пока его сильные, покрытые татуировками пальцы безжалостно избавляли их обоих от тесной одежды. Когда кожа коснулась кожи, Тэхён судорожно всхлипнул, обвивая ногами плотные бедра альфы. Чонгук подхватил его под ягодицы, перенося на кровать. Омега плавился от жара истинного, его тело изнывало, полностью готовое, сочащееся естественной смазкой, требующее немедленного, глубокого обладания. Чонгук завис над ним, тяжело дыша, глядя в потемневшие, полные слез и вожделения глаза напротив. Альфа медленно, плавно, но до самого основания вошел в него, заставляя Тэхёна запрокинуть голову и издать громкий, протяжный, сорвавшийся на выдох стон. Это было слишком глубоко. Слишком правильно. Слишком остро. Чонгук замер на секунду, давая им обоим привыкнуть к этой оглушающей, разрывающей на части полноте, а затем начал двигаться — сначала медленно, тягуче, вытягивая из Тэхёна тихие, ломаные звуки, а затем всё быстрее и неистовее. Каждое движение Чонгука было мощным, хлестким, выбивающим почву из-под ног. Внутренние мышцы Тэхёна судорожно, до боли сжимали его, подстраиваясь под бешеный ритм, утягивая их обоих на самую глубину этого плотского омута. В комнате стоял влажный, дразнящий звук сталкивающихся тел, смешанный с их рваным, горячим дыханием. Тэхён впивался пальцами в широкие плечи Чонгука, оставляя на них красные царапины, его бедра двигались навстречу каждому толчку, полностью подчиняясь этой безумной волне. Чонгук целовал его — в губы, во влажные от слез глаза, ловил ртом его стоны, переплетая их пальцы так крепко, что хрустели суставы. Это был не просто секс — это было яростное, эротическое распятие двух душ, которые дорвались друг до друга сквозь километры лжи. На пике этой безумной, изнуряющей лавины, когда запахи шоколада и зефира слились в единое целое, они вместе рухнули в слепящую, обжигающую вспышку оргазма, содрогаясь в объятиях друг друга и со стонами отдавая последние силы этой ускользающей ночи. Следующее утро оказалось невыносимо жестоким. Солнечные лучи пробивались сквозь пыльные жалюзи, расчерчивая комнату на золотые полосы. Чонгук проснулся первым. Он открыл глаза с редким, давно позабытым чувством абсолютного, звенящего счастья внутри. Настоящего. Тихого. Чистого. Ему казалось, что все кошмары прошлых лет растворились. Он повернул голову, готовый увидеть растрепанные светлые волосы на соседней подушке, улыбнулся как тот самый маленький, наивный мальчишка из детства, который после долгих скитаний наконец-то нашёл свой единственный дом. Но простыня с правой стороны была пустой. И совершенно холодной. Чонгук нахмурился, его сердце пропустило тревожный удар. Он сел на кровати, огляделся. И тут его взгляд упал на маленькую тумбочку. Там, придавленный пустым стаканом, лежал сложенный вдвое клочок вырванной из блокнота бумаги. И в секунду всё живое внутри Чонгука умерло. Рухнуло в бездонную шахту. Его пальцы крупно, неудержимо дрожали, пока он разворачивал лист. Черные буквы, написанные знакомым, идеальным каллиграфическим почерком Тэхёна, расплывались перед глазами, превращаясь в мутные кляксы. Но они всё равно упрямо складывались в страшный, безапелляционный судебный приговор. В приговор на пожизненное, несчастное существование. «Гук, прости меня за эту ночь. Это было огромной ошибкой, минутной слабостью под воздействием природы, и это больше никогда не повторится. Прости, но я так и не смог найти место для тебя в моём сердце. Я люблю другого человека. У меня в Финляндии остался жених, и этим летом состоится наша свадьба, всё уже решено и оплачено родителями. Ты тоже забудь этот бред. Найди себе хорошую, достойную омегу, которая будет тебя ценить. Женись, нарожайте детей, будь счастлив. Прощай. И, пожалуйста, никогда не ищи меня. Тэхён». Чонгук сидел на краю кровати абсолютно неподвижно, словно его мгновенно превратили в соляной столп. Разбитый. Опустошённый до самого дна. Снова преданный и брошенный тем, ради кого он дышал. И впервые за долгие, долгие годы этому сильному, татуированному альфе стало по-настоящему, панически страшно. До тошноты. Потому что некоторые люди уходят не просто из комнаты, громко хлопнув дверью на прощание. Они навсегда уходят из твоей жизни, унося с собой в своем чемодане саму твою способность делать следующий вдох. «Люди ведь чаще всего уходят от нас вовсе не потому, что в одночасье разлюбили или нашли кого-то лучше. А просто потому, что они слишком долго, слишком мучительно любили нас в абсолютном молчании. До тех пор, пока их израненное сердце окончательно не научилось жить в этой перманентной боли, как в своем единственном, холодном доме, где рассвет никогда не наступает».