Пепел, ставший отражением

The Neighbourhood- A Little Death [Slowed + Reverb]

***

Утро среды началось странно. Союн проснулась раньше будильника и, ещё не открыв глаз, почувствовала что-то необычное. Что-то изменилось внутри неё за эту ночь. Словно пока она спала, кто-то переставил шестерёнки в её душе, и теперь они вращались в другом ритме. Она лежала под тонким одеялом, глядя в потолок с паутиной трещин, и пыталась понять, что именно не так. Страх? Он всё ещё был там, глубоко, привычный и знакомый, как старая мозоль. Но поверх него, перекрывая его, пульсировало что-то новое. Уверенность? Нет, слишком громкое слово. Скорее... странное, нелогичное желание. Желание взять телефон с собой в школу. Она сама не понимала, зачем. Телефон был опасен. Телефон был уликой. Телефон был связью с ним — с Чон Чонгуком, — а эта связь пугала её больше всего на свете. И всё же, когда она встала, оделась, собрала рюкзак, её рука сама потянулась за телефоном. Союн покрутила его в руках, ощущая приятную тяжесть, холодок металла и стекла. Провела пальцем по экрану — тот загорелся, приветствуя её яркой заставкой. Она посмотрела на своё отражение в чёрном зеркале. Короткие волосы, открытая шея, бледное лицо с тенями под глазами. И в глазах — что-то новое. Что-то, чего она раньше не видела. Она сунула телефон во внутренний карман пиджака. Туда, где его не сразу заметишь. Где он будет прижат к рёбрам, к сердцу. Тяжёлый. Тёплый от её тела. На столе — тарелка с рисом и записка, как обычно. Союн быстро поела, запила холодной водой и вышла в серое ноябрьское утро. Дорога в школу была другой. Не потому, что изменился маршрут или погода — всё тот же моросящий дождь, всё те же лужи на асфальте, всё те же тысяча двести сорок семь шагов до ворот. Изменилась она сама. Она шла, выпрямив спину чуть больше обычного. Не смотрела под ноги — смотрела вперёд. И в груди, там, где лежал телефон, пульсировало странное, тревожное, но живое тепло. В школе всё было как всегда. Шум, гомон, толкотня. Она переобулась, прошла в класс, села за свою парту у окна. Телефон всё ещё был в кармане — она чувствовала его вес, его присутствие. Доставать не стала. Просто знала, что он там. Чонгук пришёл за минуту до звонка. Он вошёл в класс своей обычной ленивой походкой, не глядя по сторонам, и сел на своё место. Сорин рядом не было — её стул пустовал. Союн заметила это краем глаза, но не придала значения. Может, заболела. Может, проспала. Может, у неё дела. Какая разница? Она достала учебник, тетрадь, ручку. И, сама не зная зачем, положила телефон на край парты. Экран погашен. Никаких уведомлений. Просто лежит. Чёрный прямоугольник на фоне белой страницы тетради. Она не смотрела на Чонгука. Но чувствовала, как его взгляд переместился. Сначала — на её лицо, на короткие волосы, на открытую шею. Потом — ниже. На парту. На чёрный прямоугольник телефона. Она кожей ощутила, как изменился его взгляд. Стал острее. Тяжелее. И в то же время... теплее? Она не была уверена. Но когда она всё же рискнула бросить взгляд в его сторону, он уже смотрел в свой телефон, и его пальцы что-то быстро печатали. Её телефон завибрировал. Коротко, один раз. Она вздрогнула и схватила его, пока никто не заметил. На экране — уведомление Instagram. @jk_jeon_97: Молодец Одно слово. То же самое, что вчера вечером, после поездки на байке. Молодец. За то, что взяла телефон. За то, что принесла его в школу. За то, что сделала шаг навстречу, даже не осознавая этого. Союн не ответила. Просто сжала телефон в руке и убрала обратно в карман. Но внутри разливалось странное, тёплое чувство. Он заметил. Он похвалил. Он увидел её. Урок начался. Учитель истории монотонно бубнил о династии Корё. Союн пыталась слушать, но мысли разбегались. Она смотрела в окно на серое небо и думала о вчерашнем вечере. О том, как держалась за него на байке. О том, как он сказал её имя. Спокойной ночи, Союн-а. Сорин не появилась ни на первом уроке, ни на втором. Её стул так и оставался пустым. Ынчжи и Миджо сидели на задней парте, перешёптываясь и бросая быстрые, встревоженные взгляды на дверь. Что-то было не так. Союн чувствовала это, но не могла понять, что именно. Чонгук выглядел... обычно. Никаких признаков беспокойства. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и лениво крутил ручку между пальцев. Иногда его взгляд падал на Союн — коротко, на секунду, — и снова возвращался к доске. Но она чувствовала: он ждёт. Чего-то или кого-то. Третий урок. Литература. Дверь класса распахнулась с таким грохотом, что учительница вздрогнула и выронила мел. Все головы повернулись к входу. На пороге стояла Сорин. Выглядела она ужасно. Идеально прямые волосы, обычно уложенные волосок к волоску, были спутаны, словно она не расчёсывала их со вчерашнего дня. Макияж размазан — тушь потекла, оставляя чёрные дорожки на щеках. Глаза красные, опухшие, заплаканные. Губы дрожали. Но в них, в этих дрожащих губах, была не слабость. Была ярость. Чистая, концентрированная, готовая взорваться в любую секунду. Она обвела класс безумным взглядом. Нашла его. Чонгука. Он смотрел на неё. Его лицо не изменилось — всё та же холодная, непроницаемая маска. Но Союн, наблюдавшая за ним краем глаза, заметила, как его пальцы, крутившие ручку, замерли. А потом он медленно поднёс руку к лицу и потёр переносицу. Жест был коротким, почти незаметным. Но Союн поняла: он раздражён. Сильно раздражён. — Простите за опоздание, — голос Сорин прозвучал хрипло, сдавленно. — Можно войти? Учительница, пожилая госпожа Пак, растерянно кивнула. Сорин прошла к своему месту, но не села. Остановилась рядом с Чонгуком, нависла над ним. Он не поднял головы. Смотрел в парту перед собой. — Чонгук-а, — её голос дрожал. — Выйдем. Это был не вопрос. Приказ. Требование. Он медленно поднял голову. Их взгляды встретились. Союн видела это со своего места — безмолвную дуэль, которая длилась всего пару секунд. Потом Чонгук встал. Без единого слова. Вышел из класса, даже не взглянув на Сорин. Она — за ним, хлопнув дверью так, что стёкла задребезжали. В классе повисла напряжённая тишина. Учительница попыталась продолжить урок, но никто не слушал. Все перешёптывались, обсуждая произошедшее. Ынчжи и Миджо сидели с каменными лицами. Союн не шевелилась. Она смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Что происходит? Почему Сорин выглядит так, будто её мир рухнул? И почему Чонгук так спокоен?

***

Подсобка рядом с туалетом была крошечной, тёмной, заставленной вёдрами, швабрами и коробками с чистящими средствами. Пахло хлоркой и пылью. Единственная лампочка под потолком мигала, отбрасывая на стены дёрганые тени. Чонгук вошёл первым, прислонился к стене, скрестил руки на груди. Его лицо было непроницаемым. Сорин влетела следом, захлопнула за собой дверь и тут же взорвалась. — Ты! — её голос сорвался на визг. — Ты подвозил её! На своём байке! Он молчал. Смотрел на неё — спокойно, почти равнодушно. — Мне рассказали! — продолжала она, задыхаясь от ярости. — Тебя видели! Вчера вечером! Ты посадил эту... эту... на мой байк! — Это мой байк, — поправил он ровно. — Ты никогда не сажал меня! — она почти кричала. — Ни разу! Я просила, умоляла, а ты говорил: «Нет, не сейчас, потом». А её! Её ты посадил! Эту грязную, нищую... — Заткнись, — сказал он. Тихо. Без эмоций. Но в этом тихом голосе было столько холода, что Сорин осeклась на полуслове. Она смотрела на него, тяжело дыша, и в её красных, опухших глазах ярость мешалась с болью. С настоящей, неподдельной болью. — Почему? — спросила она уже тише. — Почему она? Что в ней такого? Она же никто. Пустое место. Мусор. Мусор, Чонгук-а. Ты сам говорил. Он молчал. — Мы же расстались, Сорин, — сказал он наконец. — Ещё вчера вечером. Ты прекрасно знаешь. — Расстались? — она истерически рассмеялась. — Ты прислал мне сообщение! Одно сообщение! «Всё кончено». И заблокировал! Это не расставание, Чонгук-а! Это трусость! — Я устал, — его голос был по-прежнему ровным. — Устал от тебя. От твоей жестокости. От твоих игр. От всего этого. Сорин замерла. Её лицо исказилось — смесь неверия и бешенства. — От моей жестокости? — она выделила слово «моей», словно не могла поверить своим ушам. — Ты устал от моей жестокости? А кто ты, Чонгук-а? Кто тушил сигарету об её грудь? Кто годами стоял рядом и наблюдал? Ты! Ты, Чон Чонгук! Ты не лучше меня! Ты хуже! Потому что я хотя бы не притворяюсь! Что-то дрогнуло в его лице. Впервые за всё время. Тень. Микровыражение. Она попала в цель. — Ты называешь её мусором, — медленно произнёс он, и в его голосе появилась опасная, низкая вибрация. — Кричишь, что она никто. А сама... ты кто? Кто ты без своих денег, без своей свиты, без всего этого? Сорин открыла рот, чтобы ответить, но он не дал. Он отлепился от стены и сделал шаг к ней. Его глаза потемнели. Челюсть сжалась. Он был зол. По-настоящему зол. Таким она его ещё не видела. Он схватил её за плечи и впечатал спиной в дверь подсобки. Глухой стук. Сорин вскрикнула, но не от боли — от неожиданности. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её. Глаза в глаза. Дыхание в дыхание. — Ты, — прорычал он, и каждое слово падало, как удар молота. — Ты. Заткнёшься. Поняла? Сорин смотрела на него расширенными глазами. Её губы дрожали. Она хотела что-то сказать — может, возразить, может, оскорбить, — но слова застряли в горле. Она видела его взгляд. И в этом взгляде было что-то, чего она раньше не замечала. Что-то тёмное, опасное, готовое вырваться наружу. Он отпустил её так же резко, как схватил. Отступил на шаг. Провёл рукой по волосам, взъерошив их ещё больше. Его дыхание было тяжёлым, неровным. — Всё кончено, Сорин, — повторил он уже спокойнее. — Просто прими это. Он развернулся и вышел, оставив её стоять в тёмной подсобке, прижатую к двери, с бешено колотящимся сердцем и слезами, которые наконец хлынули из глаз — злые, горячие, полные ненависти. Не к нему. К ней. К Ли Союн.

***

Чонгук вернулся в класс один. Вошёл так же спокойно, как вышел, и сел на своё место. Учительница бросила на него вопросительный взгляд, но ничего не сказала — продолжила урок. Союн смотрела на него украдкой, через плечо. Его лицо было каменным. Челюсть сжата. В глазах — буря, которую он загонял внутрь усилием воли. Он был зол. Очень зол. Она не знала, что произошло. Не слышала ни слова. Но видела достаточно, чтобы понять: случилось что-то серьёзное. Что-то, что выбило его из равновесия. А Чон Чонгук не выходил из равновесия. Никогда. Её рука сама потянулась к телефону. Она взяла его, спрятав под партой, и открыла Instagram. Набрала сообщение. @soyoon_lee: Всё в порядке? Она ждала, затаив дыхание. Он не брал телефон в руки — она видела это со своего места. Но через минуту его рука скользнула в карман. Он прочитал. Его пальцы замерли над экраном. Потом — короткий ответ. @jk_jeon_97: Ничего не случилось. Просто избавился от балласта Избавился от балласта. Она перечитала это несколько раз. Что это значит? Он расстался с Сорин? Из-за неё? Или нет? Мысли путались, наскакивали друг на друга. Она не знала, что чувствовать. Страх? Облегчение? Вину? Она не ответила. Просто положила телефон обратно и уставилась в учебник, не видя ни строчки. Сорин вернулась через десять минут. Дверь открылась тихо, без стука. Она вошла, опустив голову, и прошла на своё место. Никто не смотрел на неё — все боялись. Она села рядом с Чонгуком, но даже не взглянула в его сторону. Её лицо было бледным, заплаканным, но слёзы уже высохли. В глазах горело что-то новое. Холодное. Расчётливое. Опасное. Она смотрела прямо перед собой, в доску, но Союн чувствовала: её мысли не об уроке. Её мысли о чем-то другом. Урок тянулся бесконечно. Союн не могла сосредоточиться. Она чувствовала взгляд Сорин — не на себе, нет. Сорин смотрела вперёд. Но что-то в её позе, в её окаменевшем лице кричало об опасности. Союн знала этот взгляд. Так смотрят перед тем, как ударить. Она ошиблась, оставшись в классе. Ошиблась, достав телефон. Ошиблась, написав ему. Но самая главная ошибка была в том, что она позволила себе поверить, будто может быть что-то хорошее в этой связи. В нём. В себе. Сорин медленно повернула голову. Её взгляд скользнул по Союн — по её лицу, по коротким волосам, по пиджаку, по столу, на котором лежал чёрный телефон. Айфон. Новый. Дорогой. Такой же, как у неё самой. Глаза Сорин расширились. И в голове мгновенно сложился пазл. Чонгук подвозит её на байке. Чонгук расстаётся с ней, Сорин, без объяснений. И у этой нищей, у этой мусорной крысы — новенький айфон. Последней модели. Тот самый, который она, Сорин, просила у Чонгука в подарок, но он сказал «потом» и ей пришлось купить самой. Она всё поняла. Всё. Сорин резко отвернулась и подалась вперёд, к Ынчжи, сидевшей через проход. Союн видела, как она что-то быстро, яростно шепчет ей на ухо. Ынчжи кивнула, её глаза злобно блеснули. Потом Сорин откинулась на спинку стула и достала свой телефон. Её пальцы летали по экрану — она писала кому-то. Союн почувствовала, как внутри всё холодеет. Она знала этот взгляд. Знала этот шёпот. Знала, что бывает после. И она поняла: то, что было раньше, — цветочки. Настоящий ад только начинается. Она опустила глаза в парту и незаметно, дрожащими пальцами, спрятала телефон глубже, в карман. Слишком поздно. Сорин уже увидела. Сорин уже поняла. И Сорин не простит. Учительница продолжала что-то говорить о поэзии, но Союн не слышала ни слова. Она смотрела в одну точку на доске и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она совершила ошибку. Самую большую ошибку в своей жизни. Она поверила, что может быть видимой. И теперь ей придётся за это заплатить.