Пепел, ставший отражением

imogen heap - ''headlock'' (slowed+reverb)

***

Звонок прозвенел, возвещая конец последнего урока. Класс мгновенно наполнился шумом — скрип стульев, шуршание учебников, гомон голосов. Все спешили собрать вещи и вырваться на свободу, подальше от душных стен школы. Союн не спешила. Она медленно складывала тетради в рюкзак, делая вид, что ищет что-то на дне, и краем глаза следила за происходящим в классе. Чонгук поднялся первым. Даже не взглянув в её сторону, он закинул рюкзак на одно плечо и вышел из класса своей обычной, ленивой походкой. Ни слова. Ни взгляда. Ничего. Словно её не существовало. Словно вчерашнего вечера не было. Словно он не надевал на неё свой шлем, не брал её руки и не клал себе на талию, не говорил «Спокойной ночи, Союн-а». Она смотрела на его удаляющуюся спину и чувствовала странную, ноющую пустоту в груди. Не обиду. Скорее, подтверждение того, что она и так знала: она для него — ничто. Игрушка. Проект. Способ насолить Сорин. Что угодно, но не человек, достойный внимания после того, как дверь класса закрылась. Она не стала спрашивать, что с ним. Не стала писать. Просто задвинула эту мысль поглубже, туда же, где уже лежали все остальные непрожитые эмоции — страх, боль, унижение, странное, болезненное тепло от его редких похвал. Туда, куда она складывала всё, с чем не могла справиться. Сорин вышла через минуту после него. Её лицо было каменным. Она не смотрела на Союн — прошла мимо, высоко подняв голову, и за ней, как тени, потянулись Ынчжи и Миджо. В классе стало пусто. Союн выждала ещё десять минут. Сидела, листая учебник, не видя ни строчки. Слушала, как стихают шаги в коридоре, как затихает школа. Только когда наступила полная, звенящая тишина, она собралась. Переобулась в пустом вестибюле. Вахтёрша дремала в своей будке, уронив голову на сложенные руки. Союн бесшумно скользнула к выходу и вышла на улицу. Ноябрьский вечер встретил её холодом и мелкой, противной моросью. Она накинула капюшон старой толстовки и пошла не привычным маршрутом — через сеть других узких переулков, где не горела половина фонарей. Эти путём было тысяча пятьсот двадцать два шага до дома. Она считала их, когда ходила и этой дорогой, когда нужно было отвлечься, успокоиться, убедить себя, что всё в порядке. Это было роковой ошибкой. Союн завернула за угол и подняла голову. Перед ней стояли знакомые фигуры. Их было пятеро. Но как они нашли её? Сорин стояла в центре, прислонившись плечом к стене. Её поза была небрежной, почти ленивой, но глаза горели холодным, расчётливым огнём. Рядом с ней — Ынчжи и Миджо. Верные тени. Ынчжи ухмылялась, поигрывая чёрной зажигалкой. Миджо, как всегда, молчала. И двое парней. Союн узнала их сразу. Пак Дохван — ленивый увалень с вечно скучающим лицом, тот самый, что держал её в том самом переулке, когда Чонгук тушил об неё сигарету. И Сон Джихо — на вид весельчак с открытой улыбкой, но его смех всегда резал слух холодом металла. Они стояли чуть поодаль, перегораживая путь к бегству. Чонгука среди них не было. Это Союн отметила краем сознания, прежде чем страх захлестнул её целиком. Чонгука не было. Значит, он не знает. Значит, он не придёт. Значит, помощи ждать неоткуда. — Союн-и, — пропела Сорин, отлепляясь от стены. — А мы тебя заждались. Союн попятилась, но сзади была стена. Бежать некуда, как всегда. Она вжалась спиной в холодный кирпич и подняла глаза на Сорин. Молча. Она давно поняла: слова только раззадоривают их. Сорин подошла вплотную. Она была выше Союн на полголовы — особенно сейчас, когда та вжималась в стену, пытаясь стать как можно меньше. Сорин смотрела на неё сверху вниз, и в её глазах плясало бешенство. Чистое, незамутнённое, готовое выплеснуться. — Как ты посмела? — её голос дрожал от ярости. — Как ты, мусор, посмела даже посмотреть в его сторону? Союн молчала. Сорин замахнулась. Пощёчина вышла хлёсткой, звонкой. Голова Союн дёрнулась в сторону, щеку обожгло огнём. Она прикусила губу, чтобы не вскрикнуть, и почувствовала вкус крови. Сорин била наотмашь, вкладывая в удар всю свою злость, всю ревность, всё унижение, которое испытала сегодня в той подсобке. — Он мой! — кричала Сорин, и её голос срывался на визг. — Мой! Ты поняла?! Он мой парень! А ты — никто! Грязь под ногтями! Ты недостойна даже дышать с ним одним воздухом! Союн смотрела в землю. Щека горела, но она не плакала. Она привыкла. Слова — это всего лишь слова. Они не оставляют шрамов, в отличии от ударов, но сегодня были и они. — Смотреть на тебя противно, — продолжала Сорин, расхаживая перед ней, как хищник перед жертвой. — Ты думаешь, если он разок подвёз тебя на байке, это что-то значит? Думаешь, ты особенная? Ты — мусор. Одноразовый. Использовал и выбросил. Он поиграет с тобой и вернётся ко мне. Так всегда было. Так всегда будет. Союн молчала. Сорин остановилась. Её взгляд упал на карман пиджака Союн, откуда выглядывал край чёрного телефона. — А это что у нас? Она рванулась вперёд, прежде чем Союн успела среагировать. Её рука нырнула в карман и выхватила телефон. Айфон. Новый. Тот самый. Сорин отступила на шаг, держа телефон в руке, как трофей. Покрутила его, разглядывая со всех сторон. Её лицо исказилось — смесь ярости и болезненного удовлетворения. — Откуда у тебя это? — спросила она, хотя ответ уже знала. — Такая, как ты, не может себе это позволить. Твоя мамочка-уборщица за год не заработает на такой телефон. Союн дёрнулась вперёд, впервые за всё время. — Отдай, — её голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Пожалуйста... отдай. Сорин посмотрела на неё. Улыбнулась. Широко, торжествующе. — Он подарил тебе это, да? — она говорила тихо, почти интимно. — Чонгук. Мой Чонгук. Купил тебе телефон. Который я у него просила, но он сказал «потом». А тебе купил. Мусору. Она размахнулась и швырнула телефон на асфальт. Звук удара — глухой, тяжёлый — отозвался в груди Союн острой, почти физической болью. Она смотрела, как её телефон, её единственная связь с миром, её маленькое, запретное счастье, лежит на грязном асфальте, и экран трескается паутиной. Сорин подняла ногу. Каблук её дорогого ботильона опустился на экран. Хруст. Ещё раз. Ещё. Она топтала телефон с каким-то садистским наслаждением, вдавливая каблук в треснувшее стекло, вминая его в грязь. Союн смотрела. Не могла отвести взгляд. Каждый хруст отдавался в ней болью — более острой, чем когда Сорин резала ей волосы. Волосы отрастут. А это... это было что-то большее. Что-то, что принадлежало только ей. Что-то, что он дал ей. И теперь это уничтожали у неё на глазах. Сорин наконец остановилась. Телефон лежал на асфальте — искореженный, раздавленный, с вывороченными внутренностями. Она пнула его носком в сторону, и он отлетел к стене, жалобно звякнув. — Вот так, — выдохнула Сорин, переводя дыхание. — Теперь ты снова на своём месте. Без его подарков. Без его внимания. Пустое место. Она посмотрела на Союн. Та стояла, вжавшись в стену, и смотрела на останки телефона. В её глазах стояли слёзы, но она всё ещё не плакала. Держалась. Сорин это не понравилось. Она хотела видеть её сломленной. Уничтоженной. Растоптанной, как этот телефон. Она подошла ближе. Её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Союн. От неё пахло дорогими духами — сладкий, приторный аромат, от которого Союн затошнило. — Знаешь, — заговорила Сорин тихо, почти шёпотом, — я долго думала: почему он обратил на тебя внимание? Что в тебе такого? Ты страшная. Бедная. Грязная. Ни кожи, ни рожи. Одна кожа да кости. Что он в тебе нашёл? Союн молчала. Сорин улыбнулась — злобно, понимающе. — А потом я вспомнила твои коленки, — она опустила взгляд вниз, на ноги Союн. — Помнишь? В раздевалке. Все стёртые, в синяках. Как у дешёвой шлюхи после ночной смены. И я поняла. Она снова подняла глаза, и в них горело торжество. — Ты, наверное, очень хорошо сосёшь, да? Поэтому он купил тебе телефон? Отрабатывала? На коленях? В каком-нибудь грязном переулке? Союн замотала головой. Губы дрожали. — Нет... — выдохнула она. — Нет, это не... — Молчать! — рявкнула Сорин, и её голос эхом разнёсся по переулку. — Ты — проститутка. Дешёвая подстилка. Сосалка. И раз ты так хороша в этом, что даже Чонгук оценил... Она отступила на шаг и повернулась к парням. — Дохван-а, — позвала она лениво. — Иди сюда. Пак Дохван отлепился от стены и неторопливо подошёл. Он был выше Союн на голову, широкий, тяжёлый. Его лицо выражало скуку и лёгкое любопытство — словно его позвали посмотреть на редкое насекомое. — Что? — спросил он, жуя жвачку. — Помоги ей, — Сорин кивнула на Союн. — Пусть продемонстрирует свои навыки. Научит нас тем секретам, за которые Чонгук дарит телефоны. Союн похолодела. Она поняла, что сейчас произойдёт, за секунду до того, как это случилось. Её глаза расширились, дыхание перехватило. Она хотела закричать, позвать на помощь, но горло сжал спазм. — Нет, — прошептала она, пятясь. — Нет, пожалуйста... не надо... Дохван посмотрел на Сорин, потом на Союн. Пожал плечами. Его пальцы лениво расстегнули ремень, потом пуговицу на джинсах. Молния поползла вниз с противным, скрежещущим звуком. — Да ладно, чего ты, — протянул он, спуская джинсы до колен. — Всего лишь отсосёшь. Ты же умеешь. Сорин сказала. Союн рванулась в сторону, но Ынчжи и Миджо уже были там. Они схватили её за плечи, толкнули вперёд, поставили на колени. Асфальт был холодным и мокрым. Боль пронзила коленные чашечки — те самые, со старыми ссадинами от падения из-за байка. Прямо перед её лицом оказался член Дохвана. Уже твёрдый, влажный на кончике, с отвратительным, кисловатым запахом. Союн зажмурилась, отвернулась, но чья-то рука — она не видела чья — схватила её за короткие волосы и рванула голову вперёд. — Открой рот, сука, — прошипела Сорин где-то над ухом. Союн сжала челюсти. Она не откроет. Не будет. Пусть убьют. Пусть делают что хотят. Она не... Рука в волосах сжалась сильнее. Острая боль пронзила кожу головы. А потом другая рука — грубая, мужская — схватила её за подбородок и с силой надавила на челюстные суставы. Рот открылся сам собой, против воли. — Если укусишь, — голос Дохвана звучал буднично, почти скучающе, — здоровой отсюда не выйдешь. Поняла? И он вошёл. Её рот наполнился чужой плотью. Твёрдой, горячей, отвратительной на вкус. Кисло-солёной. Она давилась, пыталась отстраниться, но рука в волосах держала крепко, насаживая её голову на член снова и снова. В глазах потемнело. Она не могла дышать — нос упирался в его лобок. Горло сжималось в рвотном спазме, но член был слишком глубоко, слишком сильно. Слёзы текли по щекам, смешиваясь со слюной и чем-то ещё — той самой жидкостью, что выделялась из него. Она пыталась дышать носом, но каждый вдох приносил только его запах. Она давилась, захлёбывалась, но он не останавливался. Дохван двигался ритмично, держа её голову обеими руками. Его стоны были низкими, утробными. Где-то на периферии сознания Союн слышала смех. Женский. Противный. Это смеялась Сорин. — Давай, давай, — подбадривала она. — Покажи, чему научилась. Чонгук оценил, значит, и нам покажи. Союн хотела умереть. Прямо здесь, прямо сейчас. Чтобы всё прекратилось. Чтобы этот кошмар закончился. Но он не заканчивался. Дохван ускорился. Его движения стали резче, глубже. Член упирался в горло, вызывая новые рвотные позывы. Она чувствовала, как он набухает, как пульсирует у неё во рту. А потом — горячая, солёная жидкость ударила прямо в горло. Он кончил. Она попыталась вырваться, но он держал крепко, заставляя проглотить всё до капли. Только когда он сам отступил, выходя из её рта с влажным, отвратительным звуком, её отпустили. Союн рухнула на четвереньки. Её вырвало. Прямо на асфальт, может попало на руки, на колени. Рис, который она съела утром. Вода. Желчь. Всё, что было внутри, вышло наружу, смешиваясь с остатками его семени во рту. Она давилась, кашляла, задыхалась, и слёзы текли по щекам, не останавливаясь. Над ней смеялись. — Фу, какая мерзость, — брезгливо протянула Сорин. — Даже отсосать нормально не может. Обблевалась, как свинья. Ынчжи хихикала. Миджо молча смотрела со странным удовлетворением в глазах. Дохван натянул штаны, застегнулся. Сплюнул жвачку в лужу рядом с Союн. — Ничего особенного, — бросил он. — Обычный минет. Сорин подошла ближе, наклонилась над скорчившейся на асфальте Союн. — Слышала? — прошептала она. — Ничего особенного. Я Чонгуку сосу намного лучше. А ты — просто мерзкий, обблёванный мусор. Запомни это. Ты — мусор. Она выпрямилась, поправила волосы и, не оборачиваясь, пошла прочь. За ней потянулись остальные. Их шаги стихали, смех таял в глубине переулка. Союн осталась одна. Она лежала на холодном, мокром асфальте, рядом с лужей собственной рвоты. Дождь усилился — холодные капли падали на её лицо, на волосы, на спину, смешиваясь со слезами. Она не чувствовала холода. Не чувствовала ничего, кроме пустоты. Огромной, чёрной, всепоглощающей пустоты, которая разверзлась внутри и поглотила всё. Сколько она так пролежала? Минуту? Час? Вечность? Она не знала. Время потеряло смысл. Мир сузился до этого грязного асфальта, до лужи рвоты, до останков телефона у стены. Телефон. Она подняла голову. Он лежал там, куда его отшвырнула Сорин. Искореженный, раздавленный, мёртвый. Она подползла к нему на четвереньках, не в силах подняться. Взяла в руки. Экран был разбит в крошево, внутренности выворочены наружу. Он не включится. Никогда. Она прижала его к груди и завыла. Без слёз — они уже кончились. Просто низкий, утробный звук, полный такой боли, которую она не могла вместить. Она выла, раскачиваясь из стороны в сторону, прижимая к сердцу мёртвый телефон, и не могла остановиться. Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем она смогла подняться. Ноги не слушались. Колени дрожали. Руки были в грязи, рвоте, крови — она, кажется, порезалась об осколки экрана, когда подбирала телефон. Она не чувствовала боли. Только пустоту. Союн побрела домой. Медленно, шаг за шагом. Она не считала шаги сегодня. Просто шла, глядя под ноги, прижимая к груди мёртвый телефон. Дверь квартиры. Ключи. Руки дрожали так сильно, что она едва попала в замочную скважину. Внутри было темно и тихо. Матери нет. Снова ночная смена. Снова одна. Она прошла в ванную, не включая свет. Опустилась на колени перед унитазом, и её снова вырвало — желчью, потому что внутри больше ничего не осталось. Она сидела на холодном кафельном полу, прислонившись лбом к краю унитаза, и смотрела в темноту. Она не плакала. Слёз не было. Только пустота. И мёртвый телефон в руках. Она не знала, сколько так просидела. В голове было пусто. Ни мыслей, ни чувств. Только эхо. «Мерзкий, обблёванный мусор». «Ничего особенного». «Ты — мусор». Когда она наконец нашла силы подняться, то первым делом подошла к комоду. Отодвинула его. Поддела половицу. Положила мёртвый телефон в тайник — туда, где он лежал раньше, новый и блестящий. Теперь он был искореженным куском металла и стекла. Как и она сама. Она задвинула половицу, придвинула комод. Стянула с себя грязную, мокрую одежду. Бросила в угол. Надела старую футболку и тренировочные штаны. Легла в постель и уставилась в потолок с паутиной трещин. Сон не шёл. Она лежала и смотрела в темноту, и перед глазами стояло одно: его лицо. Лицо Чон Чонгука. То, как он смотрел на неё. То, как он сказал «Молодец». То, как он надел на неё свой шлем. Она ненавидела его. Всей душой. Всем своим существом. За то, что он дал ей это — телефон, внимание, иллюзию, что она может быть кем-то, — а потом бросил. Оставил на растерзание своей бывшей. Знал ли он, что так будет? Знал ли, на что обрекает её своим вниманием? Она не знала. И от этого было ещё больнее. Она закрыла глаза. Завтра снова в школу. Завтра снова видеть их лица. Завтра снова притворяться, что ничего не произошло. Как всегда. Только теперь она знала: ничего уже не будет как всегда. Что-то сломалось. В ней. Окончательно и бесповоротно. И она не знала, сможет ли когда-нибудь собрать себя заново.