Пепел, ставший отражением

the neighbourhood - softcore (slowed instrumental)

***

Дни после стрижки текли в странном, сюрреалистичном ритме. Союн привыкала к своему новому отражению в зеркале — короткие волосы, открытая шея, непривычная лёгкость, когда ветер касается кожи там, где раньше были длинные пряди. Она всё ещё вздрагивала, проходя мимо витрин и случайно ловя свой силуэт. Казалось, что в зеркале — кто-то другой. Не та забитая, незаметная девочка с тугим пучком на затылке, а кто-то... иной. Более уязвимый, но одновременно более заметный. И это пугало. В школе Сорин больше не трогала её напрямую. Довольствовалась достигнутым. Иногда, проходя мимо, она бросала короткий, презрительный взгляд на новую причёску Союн и кривила губы в усмешке. Ынчжи пару раз громко обозвала её «пугалом» в коридоре, но без физического продолжения. Миджо следила за Союн с каким-то новым, непонятным интересом. А Чонгук... Чонгук продолжал смотреть. И продолжал писать. Его сообщения приходили по вечерам, когда она доставала телефон из тайника. Короткие, резкие, часто — без знаков препинания, словно он печатал их на ходу, между делом, но почему-то всё равно думал о ней. @jk_jeon_97: Ты сегодня не ела в столовой. Почему Она не ответила. Потому что у неё не было денег на обед. Потому что все деньги ушли на парикмахерскую. Потому что она не хотела, чтобы он знал о ней такие вещи. @jk_jeon_97: Твоя новая прическа. Она правда тебе идет На это она тоже не ответила. Просто смотрела на сообщение, пока экран не гас, и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не от страха. От чего-то другого. Чего-то, чему она боялась дать имя. @jk_jeon_97: Ты всегда молчишь. Даже в сообщениях Она набрала ответ, стёрла, набрала снова. @soyoon_lee: Мне нечего сказать. @jk_jeon_97: Врешь. Тебе есть что. Ты просто боишься И это было правдой. Она боялась. Боялась его, боялась себя, боялась того, что происходило между ними — невидимая нить, которая натягивалась всё сильнее с каждым днём, с каждым взглядом, с каждым сообщением. Она не понимала, куда эта нить ведёт. И не была уверена, что хочет узнать. Иногда она отвечала. Коротко, односложно. «Да». «Нет». «Не знаю». Иногда игнорировала его сообщения, оставляя их висеть в чате непрочитанными до следующего вечера. Он не злился. Не требовал ответа. Просто продолжал писать. Словно сам факт того, что она видит его слова, был для него достаточен. Это настораживало. Сильно настораживало.

***

Вторник. Вечер. Ларек госпожи Ким. Смена подходила к концу. За окном уже стемнело, холодный ветер задувал под пластиковые шторки, заставляя Союн ёжиться даже в старой вязаной кофте поверх форменной жилетки. Покупателей почти не было — только пьяный мужчина, купивший две пачки дешёвых сигарет, и старушка, долго выбиравшая между лапшой со вкусом говядины и морепродуктов. Союн пересчитала выручку, записала в потрёпанную тетрадь, вымыла полы, вытерла прилавок. Госпожа Ким сегодня не появилась вообще — позвонила и сказала, что у неё «дела семейные», и попросила закрыть ларек самой. Союн не спорила. Лишние часы — лишние деньги. Она уже накинула куртку, закинула рюкзак на плечо и вышла на улицу, заперев за собой хлипкую дверь на висячий замок. Холодный воздух ударил в лицо, заставив поёжиться. Она поправила лямку рюкзака и уже собиралась идти в сторону автобусной остановки, как вдруг замерла. У обочины, прямо напротив входа в ларек, стоял он. Чёрный байк. Огромный, блестящий, хищный. Свет уличного фонаря играл на хромированных деталях, на каплях недавнего дождя, на гладком лаковом покрытии. Двигатель тихо урчал, словно сытый зверь, готовый в любой момент сорваться с места. А рядом с байком, прислонившись к нему плечом и скрестив руки на груди, стоял его владелец. Чон Чонгук. Чёрная кожаная куртка, тёмные джинсы, тяжёлые ботинки. Волосы, как всегда, небрежно падали на лоб. В зубах — незажжённая сигарета. Он смотрел прямо на неё, и в его глазах, подсвеченных тусклым светом фонаря, плясали какие-то тёмные, опасные искры. Рюкзак выпал из рук Союн и глухо шлёпнулся на мокрый асфальт. Она стояла, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Что он здесь делает? Опять? В этом районе, у этого ларька, где ему совершенно не место? Зачем? Чонгук вытащил сигарету изо рта, сунул её за ухо и, не меняя позы, лениво махнул ей рукой. Жест был будничным, почти дружеским. Словно они старые приятели, которые случайно встретились на углу. — Садись, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой, перекрывающий урчание двигателя. — Подвезу до дома. Союн сглотнула. Во рту пересохло. Она медленно покачала головой, не сводя глаз с байка. С того самого байка, который чуть не сбил её тогда, у пекарни. На котором он гоняет по ночным трассам, судя по фотографиям в Instagram. — Я... я сама дойду, — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Тут недалеко. Чонгук хмыкнул. Даже не улыбнулся — просто уголок его губ чуть дрогнул. — Ты мне должна, — сказал он. — Что? — она уставилась на него, не понимая. — Пиво. Банка «Кэсс». Я тогда забыл её на прилавке. Помнишь? Союн помнила. Тот самый воскресный вечер, когда он зашёл в ларек впервые. Когда купил сигареты и пиво, а потом спросил про телефон. Пиво осталось стоять на прилавке — он ушёл, не взяв его. Она тогда убрала банку в холодильник, думая, что он, может быть, вернётся. Но он не вернулся. До сегодняшнего дня. — Ты хочешь... чтобы я отдала тебе пиво? — спросила она, всё ещё не понимая. — Ага. И я тебя подвезу. Это не имело смысла. Совершенно никакого. Он мог купить себе ящик пива, если бы захотел. Мог зайти в любой магазин по дороге. Мог просто забыть об этой дурацкой банке. Но он стоял здесь, у ларька, в холодный ноябрьский вечер, и требовал именно то пиво, которое оставил тогда. Союн не знала, что делать. Бежать? Глупо. Он на байке, догонит в два счёта. Кричать? Кто услышит в этом пустынном переулке? Согласиться? Сесть к нему на байк? От одной мысли об этом у неё подкашивались ноги. Но она вернулась в ларек. Сама не понимая зачем. Ноги сами понесли её обратно к двери. Дрожащими пальцами она отперла замок, вошла внутрь, подошла к старому, гудящему холодильнику. Открыла дверцу. Банка «Кэсс» стояла там же, куда она её поставила — на нижней полке, за бутылками с соджу. Холодная, покрытая капельками конденсата. Она взяла её и вышла обратно. Чонгук стоял в той же позе, прислонившись к байку. Он не двинулся с места, пока она подходила. Только смотрел — тяжело, неотрывно, — как она протягивает ему банку. Её пальцы дрожали. Она надеялась, что он не заметит. Он заметил. Чон взял пиво. Их пальцы на секунду соприкоснулись — её ледяные, его горячие, несмотря на холодный ветер. Союн отдёрнула руку, как от огня. — Ты собираешься пьяный вести байк? — спросила она, и её голос прозвучал неожиданно твёрдо. Даже с вызовом. Чонгук замер. Банка пива в его руке так и осталась неоткрытой. Он медленно перевёл взгляд с банки на её лицо. В его глазах что-то мелькнуло — удивление? интерес? Она не успела понять. А потом он усмехнулся. По-настоящему. Не просто дрогнул уголком губ, а усмехнулся — коротко, хрипло, почти беззвучно. Это было так неожиданно, так не вязалось с его обычным холодным, непроницаемым образом, что Союн растерялась ещё больше. — Нет, — сказал он, крутя банку в пальцах. — Я оставлю его. Выпью позже. Когда зайду к тебе сегодня. Мир покачнулся. Союн отшатнулась, как от удара. Глаза расширились, лицо побелело. Зайду к тебе сегодня. Эти слова эхом отозвались в голове, заглушая всё остальное. Он хочет зайти к ней домой? В их с мамой крошечную квартиру? Увидеть, как она живёт? Увидеть мать? Увидеть её стыд, её нищету? — Нет, — выдохнула она, отступая на шаг. — Нет, не надо... Чонгук смотрел на неё ещё секунду. А потом его лицо снова стало прежним — холодным, непроницаемым. Но в голосе, когда он заговорил, проскользнуло что-то похожее на... раздражение? Или сожаление? — Шучу, — сказал он ровно. — Просто подвезу. Шучу. Он пошутил. Чон Чонгук пошутил. С ней. Над ней. Она не знала, что это значит, но чувствовала, как земля уходит из-под ног. — Я правда сама дойду, — повторила она, пятясь. — Спасибо, но я... Она не договорила. Его рука метнулась вперёд, схватила её за запястье и дёрнула. Союн потеряла равновесие и сделала шаг вперёд, почти уткнувшись носом в его грудь. От него пахло кожей, бензином, табаком и тем самым парфюмом — сандал и мускус. Запах окутал её, лишая воли. Он поднял свободную руку — в ней оказался шлем. Чёрный, матовый, с затемнённым визором. Тот самый, что она видела на его фотографиях. Он аккуратно, почти осторожно, надел его ей на голову. Шлем оказался тяжёлым, но внутри было мягко. И пахло им. Его волосами, его кожей. — Пиво ты дала, — сказал он, застёгивая ремешок под её подбородком. Его пальцы коснулись её шеи, и по коже побежали мурашки. — Значит, согласилась. — Я не... — начала она, но он уже не слушал. Он отпустил её запястье и сел на байк — одним плавным, отработанным движением. Кивнул на сиденье позади себя. — Садись. Союн стояла, как вкопанная. Ноги не слушались. В голове шумело. Она хотела вырваться, убежать, но его взгляд — тяжёлый, пристальный, — пригвождал её к месту. И она сдалась. Она неуклюже перекинула ногу через сиденье и села позади него и назвала свой адрес. Между ними осталось расстояние — она отодвинулась назад, насколько позволяло сиденье, и вцепилась руками в холодный металлический край позади себя. Держалась за сиденье, а не за него. Принципиально. Чонгук обернулся через плечо. Его глаза смотрели на неё с каким-то странным выражением. Он цокнул языком и закатил глаза. Жест был таким... обычным. Почти человеческим. Словно она была капризным ребёнком, который отказывается делать очевидное. — Так не пойдёт, — сказал он. И прежде чем она успела что-то возразить, он взял её руки — обе, одновременно — и переместил их вперёд. Положил себе на талию. Его ладони накрыли её пальцы, прижимая их к прохладной коже куртки. Под курткой она чувствовала тепло его тела. Твёрдые мышцы. Ровное дыхание. — Прижмись крепче, — сказал он, не оборачиваясь. Голос звучал глухо из-за шума двигателя. — Иначе упадёшь. Союн не успела ничего ответить. Он рванул с места. Мир превратился в размытую полосу. Ветер ударил в лицо — холодный, обжигающий, но шлем защищал. Звук двигателя, рёв мотора, свист воздуха — всё смешалось в оглушительную какофонию. Союн вскрикнула, но её крик утонул в этом шуме. От страха она прижалась к нему. Сильно. Так сильно, что почувствовала каждый изгиб его спины, каждую мышцу, каждое движение. Её руки сами собой сомкнулись вокруг его талии в мёртвой хватке. Она уткнулась в его плечо, зажмурилась и молилась, чтобы это поскорее закончилось. Байк наклонился на повороте, и она почувствовала, как её тело прижимается к нему ещё сильнее. Его спина была твёрдой и тёплой. От него пахло бензином, табаком и чем-то ещё — чем-то, что она не могла определить, но что заставляло её сердце биться ещё быстрее. Она не видела дороги. Только мелькающие огни фонарей, размытые скоростью. Только его плечи перед собой. Только свои руки, сцепленные в замок на его животе. Она чувствовала его дыхание — ровное, спокойное. Он не боялся. Для него это было привычно. Обыденно. А для неё — словно полёт в бездну. Время потеряло смысл. Минута? Десять? Она не знала. Только когда байк замедлился и остановился, она поняла, что они приехали. Она открыла глаза. Знакомый двор. Облупленный фасад старого дома. Мусорные баки у подъезда. Её дом. Чонгук заглушил двигатель. Тишина обрушилась внезапно, оглушая. Союн слышала только своё сердце, колотящееся где-то в горле, и его дыхание — всё такое же ровное, спокойное. Она разжала руки. Пальцы затекли, не слушались. Она неуклюже слезла с байка, чуть не упав — ноги дрожали, как после долгого бега. Стянула шлем, протянула ему. Её руки всё ещё тряслись. Чонгук взял шлем, но не надел. Просто положил на бензобак и посмотрел на неё. Его волосы были растрёпаны ветром, на щеках играл лёгкий румянец от холода. В глазах — что-то тёмное, глубокое, нечитаемое. — Видишь? — сказал он. — Не упала. Союн не ответила. Она попятилась к подъезду, не сводя с него глаз. Нашарила ручку двери, потянула. Дверь поддалась с противным скрипом. — Спокойной ночи, Союн-а, — донеслось до неё, когда она уже скрывалась в темноте подъезда. Она не обернулась. Захлопнула дверь, прижалась к ней спиной и сползла вниз, на холодный бетонный пол. Сердце всё ещё колотилось как бешеное. В ушах звенело. Перед глазами стояло его лицо, его спина, его руки на руле. И его голос. Спокойной ночи, Союн-а. Она впервые услышала, как он произносит её имя. Не в сообщении. Не в школе. А вот так — тихо, почти интимно, в темноте ноябрьского вечера. И от этого звука внутри что-то оборвалось. Она поднялась к себе, дрожащими руками открыла дверь, вошла в тёмную, пустую квартиру. Матери не было — снова ночная смена. Союн прислонилась к стене в прихожей и закрыла глаза. Он довёз её до дома. Он надел на неё свой шлем. Он взял её руки и положил себе на талию. Он сказал её имя. И она не знала, что чувствовать по этому поводу. Страх? Да. Ужас? Безусловно. Но было что-то ещё. Что-то, что она отказывалась признавать. Что-то, от чего щёки горели, а сердце билось быстрее даже сейчас, когда он уже уехал. Она зашла в комнату, опустилась на колени перед комодом, отодвинула его. Достала телефон из тайника. Включила. Открыла Instagram. Сообщение от него. Отправлено минуту назад. @jk_jeon_97: Ты крепко держалась. Молодец Она смотрела на эти слова, и в груди разливалось странное, тёплое чувство. Молодец. Он похвалил её. За то, что она просто выжила на его байке. За то, что держалась за него. Она не ответила. Просто выключила телефон и засунула его под подушку. Легла, уставившись в потолок с паутиной трещин, и долго не могла уснуть. Перед глазами стоял он. Его спина. Его тепло. Его голос. Спокойной ночи, Союн-а. И она знала, что спокойной эта ночь не будет.