Пепел, ставший отражением

im closing my eyes (feat. shiloh)

***

Союн не помнила, сколько именно просидела в туалете. Время текло вязко, как остывший рисовый отвар. Звонок с урока прозвенел глухо, словно сквозь вату. В коридоре послышались шаги, смех, голоса — школа оживала. Кто-то зашел в туалет, хлопнула дверь соседней кабинки, зажурчала вода в раковине. Союн затаила дыхание, молясь, чтобы её не заметили. Она слышала, как две девушки обсуждали вчерашнюю серию дорамы и новую помаду Сорин. Имя Сорин резануло слух, как лезвие. Союн зажмурилась и вжалась спиной в пластиковую перегородку. Когда голоса стихли, она наконец решилась. Поднялась с туалета, держась за стену. Нога затекла и болела еще сильнее, чем раньше. Ссадина на колене запеклась темной коркой, но при малейшем движении края раны расходились, и снова выступала сукровица. Чулок прилип намертво, и отдирать его сейчас, в школьном туалете, было бы пыткой. Она просто одернула юбку пониже, чтобы прикрыть колено. Идти на урок? Бессмысленно. От неё будет мало толку — она все равно не сможет сосредоточиться. А идти в медпункт... Нет. Только не это. Медсестра, госпожа Юн, была женщиной дотошной и любопытной. Она бы сразу начала задавать вопросы: «Как это случилось? Почему не обработала сразу? Откуда ссадина? А почему ты хромаешь? А что это у тебя с грудью, ты так странно держишь плечо?» А за вопросами последовали бы звонки. Классному руководителю. Может, даже матери. Этого Союн допустить не могла. У матери и без того хватало проблем, чтобы еще волноваться о том, что её дочь упала где-то по дороге в школу. Или, не дай бог, узнать правду о том, как именно она упала. Нет. Она обработает все сама. Дома. В тишине. Там, где никто не увидит её слез и не задаст ни одного вопроса. Решение пришло мгновенно и было твердым, как камень. Она впервые в жизни прогуляет школу. Сама. По собственной воле. Не потому, что её заперли в подсобке или выгнали из класса. А потому, что она сама так решила. От этой мысли стало одновременно и страшно, и странно легко. Словно она отвоевала крошечный кусочек контроля над собственной жизнью. Она выглянула из кабинки. Пусто. Быстро, насколько позволяла хромающая нога, она прошла к выходу из туалета, затем по пустому коридору к лестнице. В вестибюле ей повезло — вахтерша все так же дремала, уронив голову на сложенные руки. Союн бесшумно скользнула к шкафчикам, переобулась в уличные кроссовки и выскользнула за дверь. Свежий, холодный воздух ударил в лицо. Дождь перестал, но небо оставалось затянутым тяжелыми серыми тучами. Союн глубоко вздохнула и, хромая, побрела в сторону дома. Каждый шаг отдавался болью в колене и в груди — там, где под блузкой с разномастными пуговицами скрывался ожог. Она чувствовала себя избитой, сломанной, выпотрошенной. Но главное — она чувствовала себя свободной. Хотя бы на несколько часов. Дома было пусто и тихо. Мать, конечно, на работе. Союн скинула кроссовки, прошлепала в ванную и наконец занялась своими ранами. Она аккуратно, морщась от боли, отклеила чулок от ссадины. Кожа под ним была воспаленной, грязной. Она промыла рану холодной водой с мылом, шипя сквозь зубы, когда вода попадала на открытые участки. Затем, порывшись в аптечке, нашла остатки перекиси водорода и снова обработала ссадину. Зашипело, запузырилось. Она закусила губу и продолжила. Потом сменила повязку на ожоге. Тот выглядел чуть лучше — краснота вокруг спала, но волдырь все еще держался, а в центре темнела корочка. Она нанесла тонкий слой заживляющей мази, которой оставалось на донышке старого тюбика, и заклеила рану новым куском пластыря. Покончив с этим, она переоделась в домашнюю футболку и тренировочные штаны, заварила себе пакетик чая и села за стол. На душе было муторно. Она прогуляла школу. Это было неправильно. Но оставаться там было еще неправильнее.

***

Следующие несколько дней прошли в странном, тревожном затишье. Словно перед бурей. Никто не трогал её всерьез. Сорин и её стая, казалось, на время потеряли к ней интерес. Может, инцидент в переулке насытил их жажду жестокости? Или они просто ждали, когда рана на её груди заживет, чтобы придумать что-то новое? Союн не знала. Она старалась лишний раз не думать об этом, радуясь временной передышке. Мелкие пакости, впрочем, никуда не делись. Они были как фон, как белый шум в её жизни. Во вторник, придя в класс, она обнаружила свой рюкзак валяющимся на полу в проходе, а все вещи из него разбросанными по парте и под ней. Кто-то вытряхнул содержимое, пока она ходила в туалет на перемене. Она молча собрала учебники, тетради, сломанный карандаш, закатившийся под соседний стол. Ынчжи, сидевшая через ряд, громко фыркнула, но ничего не сказала. Союн даже не подняла глаз. В среду исчезла её сменная обувь. Она обыскала весь шкафчик, заглянула в соседние, даже проверила мусорное ведро у входа. Пусто. Пришлось идти на уроки в уличных кроссовках, на которые вахтерша посмотрела с неодобрением, но пропустила. Только после уроков, когда школа опустела, она нашла свои туфли. Они стояли на подоконнике в мужском туалете на втором этаже, наполненные водой из-под крана. Она вылила воду, вытерла туфли изнутри бумажными полотенцами и, не говоря ни слова, пошла домой в мокрой обуви. Ноги замерзли, но это было терпимо. Ко всему этому она давно привыкла. Хуже всего было то, что её старый, разбитый телефон окончательно умер. Она пыталась зарядить его вечером во вторник — экран оставался черным, лишь иногда слабо мигал и гас. Видимо, вода из лужи, в которую он упал после столкновения с байком Чонгука, сделала свое дело. Союн сняла крышку, протерла внутренности ватной палочкой, которую нашла в аптечке, оставила сушиться. Бесполезно. Телефон не подавал признаков жизни. Это означало, что она осталась без связи. Мать не могла ей позвонить, чтобы предупредить о задержке на работе. Она не могла включить музыку по дороге в школу. Ещё одна ниточка, не связывающая её с внешним миром, оборвалась. Чонгука она видела мельком. В коридорах, в столовой. Он всегда был в компании Сорин или своих дружков — Дохвана и Джихо. Он не смотрел на неё. По крайней мере, ей так казалось. Она старательно избегала встречаться с ним взглядом, боясь снова увидеть в его глазах то самое выражение — холодное, изучающее, от которого внутри всё переворачивалось. Но иногда, проходя мимо, она кожей чувствовала его присутствие. Тяжелое, давящее, как грозовая туча. И ей казалось, что его взгляд все-таки скользит по ней — быстрый, цепкий, оценивающий. Особенно по её ногам. Там, где под юбкой и чулками скрывалась заживающая ссадина.

***

Четверг начался как обычно. Серое небо, холодный ветер, дорога в школу в тишине — без музыки в наушниках, потому что телефон умер. Союн шла, погруженная в свои мысли, и пыталась предугадать, какую мелкую пакость приготовили ей сегодня. Спрячут учебник? Наплюют в обед? Или просто будут шептаться за спиной? Первые три урока прошли относительно спокойно. На математике её вызвали к доске, и она решила задачу правильно, хоть и с заминкой. Учитель, пожилой господин Ли, даже скупо похвалил её, на что Сорин с задней парты громко хмыкнула. Союн проигнорировала. А потом наступил четвертый урок. Физкультура. Спортзал школы «Ёнхва» находился в отдельном крыле и был гордостью учебного заведения — светлый, просторный, с новым покрытием и современным инвентарем. Но для Союн этот зал был местом очередного унижения. Она никогда не блистала в спорте. Сил не хватало. Хронический недосып, скудное питание и постоянный стресс сделали её тело слабым и выносливым ровно настолько, чтобы дойти от дома до школы и обратно. Любые физические нагрузки давались ей с трудом. Учитель физкультуры, господин Кан, объявил, что сегодня они играют в волейбол. Класс разделился на две команды. Мальчики — в одну, девочки — в другую. Для начала нужно было переодеться. Раздевалки для девочек и мальчиков находились рядом, разделенные тонкой стеной. Когда прозвенел звонок, парни, гогоча и толкаясь, вышли из своей раздевалки и направились в зал. Девочки остались одни. Союн, как обычно, выбрала самый дальний угол, возле шкафчиков, которые почти никто не использовал. Она старалась переодеваться быстро, повернувшись спиной ко всем, чтобы никто не видел ни её старого, застиранного белья, ни, упаси боже, повязки на груди. Она уже почти натянула спортивную футболку, когда услышала за спиной противный, визгливый смех Ынчжи. — Ой, смотрите! — пропела та. — Союн-и, а что это у тебя с коленками? Ты что, ползала где-то? Союн замерла. Она как раз наклонилась, чтобы поправить носок, и её юбка слегка задралась, открывая колени. На правом колене, несмотря на то, что ссадина уже подсохла и покрылась темной корочкой, все еще виднелся внушительный синяк — желто-фиолетовый, расплывшийся по коже, как чернильное пятно. Рядом с ним красовалась сама ссадина — неровная, шершавая, с остатками засохшей мази. Левое колено тоже было слегка ободрано — она и им ударилась при падении с байка, просто не заметила сразу на фоне более сильной боли. Ынчжи подошла ближе, бесцеремонно разглядывая её ноги. Рядом тут же нарисовалась Миджо — молчаливая тень с пустыми глазами. Сорин стояла чуть поодаль, у зеркала, поправляя прическу, но её взгляд в отражении был прикован к происходящему. — И правда, — протянула Сорин, не оборачиваясь. — Как у дешевой шлюхи после ночной смены. В раздевалке раздались смешки. Несколько других девочек, которые обычно держались нейтрально, тоже прыснули, прикрывая рты ладонями. Никто не заступился. Зачем? Проще посмеяться вместе со всеми, чем стать следующей мишенью. — Слушай, а может, она и правда подрабатывает? — Ынчжи прищурилась, изображая глубокую задумчивость. — Ну, знаете, встает на колени за пару купюр в каком-нибудь переулке. Мамочка-то денег не дает, вот и приходится... — Точно! — подхватила одна из девочек, которую Союн почти не знала. — Коленки все стерты. Классика. Союн ничего не ответила. Она молча натянула спортивные штаны, скрывая злосчастные колени. Её лицо оставалось непроницаемым. За годы издевательств она научилась держать маску. Пусть говорят что хотят. Слова — это всего лишь слова. Они не оставляют шрамов. В отличие от сигарет. — Эй, ты чего молчишь? — Ынчжи, раздосадованная отсутствием реакции, толкнула её в плечо. — Язык проглотила? Или рот занят? Новый взрыв смеха. Союн, не поднимая глаз, застегнула молнию на спортивной кофте, взяла свои вещи и, аккуратно обойдя Ынчжи, направилась к выходу из раздевалки. За спиной продолжали хихикать и перешептываться, но она уже не слушала. Она просто шла вперед, глядя в пол перед собой, и считала шаги. Раз, два, три... На двадцать седьмом шаге она толкнула дверь и вышла в коридор. И замерла. У стены напротив раздевалки, прислонившись плечом к холодному бетону, стоял Чон Чонгук. Он уже переоделся в спортивную форму — темно-синие шорты и белую футболку, которая обтягивала его широкие плечи и рельефные руки. Руки он скрестил на груди. Его поза была расслабленной, даже ленивой, но взгляд... Взгляд был совершенно другим. Он смотрел прямо на неё. Союн инстинктивно опустила глаза еще ниже, надеясь, что он просто ждет Сорин. Ну конечно. Он ждет свою девушку. Сейчас она выйдет из раздевалки, он возьмет её за руку, и они вместе пойдут в спортзал. А Союн просто пройдет мимо, как тень, как пустое место. Она сделала шаг в сторону, намереваясь обойти его по широкой дуге, прижимаясь к противоположной стене. Но его голос остановил её. — Стоять. Одно слово. Тихое, но весомое, как удар молота по наковальне. Союн застыла на месте, не в силах сделать больше ни шагу. Она медленно подняла глаза. Чонгук отлепился от стены и сделал два шага ей навстречу. Он не подходил вплотную, как в тот раз в коридоре. Остановился на расстоянии вытянутой руки. Но этого было достаточно, чтобы она снова почувствовала этот запах — его запах. Сандал, мускус, табак. И что-то еще, едва уловимое — запах бензина и кожи, видимо, после поездки на байке. Его взгляд медленно, очень медленно опустился вниз. Туда, где под тканью спортивных штанов скрывались её колени. Он смотрел долго, не мигая. Словно пытался разглядеть сквозь ткань те самые раны. Те, что оставил на ней его байк. Союн почувствовала, как к щекам приливает кровь. Не от смущения — от страха и какого-то странного, непонятного ей самой напряжения, которое возникало каждый раз, когда он оказывался рядом. Его взгляд был тяжелым, почти физически ощутимым. Он давил на неё, пригвождал к месту, лишал воли. — Заживает? — спросил он вдруг. Вопрос был настолько неожиданным, что Союн вздрогнула. Она не была уверена, что правильно расслышала. Заживает? Он спрашивает о её колене? О ране, которую сам же и причинил? Зачем? Чтобы убедиться, что она не побежит жаловаться? Или... Она не знала, что ответить. Да и нужно ли отвечать? Вместо этого она просто коротко, едва заметно кивнула. Чонгук продолжал смотреть на неё. Его лицо, как всегда, было непроницаемым. Ни тени эмоций. Только глаза... В них что-то происходило. Что-то темное, глубокое, нечитаемое. Он будто решал в уме какую-то сложную задачу, и ответ на неё был скрыт где-то в ней, в Союн. В этот момент дверь раздевалки за её спиной с шумом распахнулась. Вышла Сорин в обтягивающей спортивной форме, с идеально собранным в высокий хвост волосами. Её лицо, едва она увидела Чонгука, стоящего напротив Союн, на мгновение исказилось. Но лишь на мгновение. Она быстро взяла себя в руки и нацепила свою обычную лениво-презрительную улыбку. — Чонгук-а, ты чего здесь? Ждешь меня? — она подошла и собственническим жестом взяла его под руку. — Пошли, опоздаем. Она даже не взглянула на Союн. Словно той и не существовало. Словно она была пустым местом, пылью на полу. Чонгук позволил себя увести. Он не сказал больше ни слова, не оглянулся. Просто пошел рядом с Сорин в сторону спортзала. Союн осталась стоять в коридоре одна. Сердце колотилось как бешеное. Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться, и на ватных ногах побрела следом.

***

Урок физкультуры прошел так, как она и ожидала. Волейбол был для неё пыткой. Она плохо подавала, путалась в ногах, не успевала за мячом. После того как она в третий раз пропустила подачу соперниц, её команда начала открыто выражать недовольство. Кто-то цыкал, кто-то закатывал глаза, кто-то шептался. Сорин, игравшая в противоположной команде, смотрела на неё с брезгливой усмешкой. Силы покинули её быстро. Уже к середине урока она еле стояла на ногах. Голова кружилась — с утра она съела лишь горсть холодного риса, запив водой. Ожог на груди снова начал саднить от резких движений. А колено, то самое, с ссадиной, ныло при каждом прыжке и приземлении. Она чувствовала, как под бинтом, который она наложила утром, снова начинает сочиться сукровица. Когда прозвенел спасительный зввонок, она, не дожидаясь никого, поплелась в раздевалку. Переоделась быстро, не глядя по сторонам, схватила рюкзак и выскользнула из школы. Домой. Скорее домой.

***

Дома было тихо. Мать оставила записку: «Буду поздно, ужин в холодильнике. Люблю». Союн разогрела остатки супа, поела без аппетита, глядя в одну точку на стене. Потом приняла душ, стараясь не мочить повязку на груди, обработала колено, которое действительно снова начало кровить после физкультуры. Оно выглядело хуже, чем утром. Придется снова мазать и бинтовать. Она уже собиралась ложиться спать, когда вспомнила, что не проверила рюкзак. В последнее время она взяла за привычку перетряхивать его каждый вечер — после того случая, когда кто-то подбросил ей в сумку использованный презерватив. Тогда её спасло только то, что она нашла его первой и выбросила в окно туалета. Она высыпала содержимое рюкзака на кровать. Учебники, тетради, пенал с ручками, старый проездной, ключи от квартиры, запасная резинка для волос, мятая салфетка... И что-то еще. Что-то тяжелое и прямоугольное, завернутое в черный непрозрачный пакет. Союн нахмурилась. Она точно не клала это в рюкзак. Дрожащими пальцами она развернула пакет. Внутри была коробка. Белая, глянцевая, с серебристым логотипом в виде надкушенного яблока. Айфон. Новая модель, которую она видела только в рекламных роликах на экранах в метро и в руках у Сорин и её подруг. Коробка была запечатана в прозрачную пленку. Абсолютно новая. Нетронутая. Союн уставилась на коробку, чувствуя, как кровь отливает от лица. Откуда? Кто? Зачем? Её первый порыв был — выбросить. Немедленно. Взять и выкинуть в мусорный бак на улице, пока никто не увидел. Это ловушка. Точно ловушка. Скорее всего, Сорин или Ынчжи подкинули ей дорогой телефон, чтобы завтра устроить скандал, обвинить в воровстве, вызвать полицию, опозорить перед всей школой, может быть, даже исключить. Это было в их стиле. Но другая, более тихая и рациональная часть её сознания шептала: «Кому из них это выгодно? Зачем им тратить столько денег на новенький айфон, чтобы просто подставить тебя? Они могут сделать это и с более дешевой вещью. И потом, они бы не стали запечатывать его в пакет так аккуратно. Они бы просто сунули в открытую, чтобы ты сразу заметила и начала паниковать». Она снова посмотрела на коробку. Белая. Идеальная. Дорогая. Такая же дорогая и недосягаемая, как тот мир, в котором жили её мучители. И вдруг перед её мысленным взором всплыло лицо. Чон Чонгук. Его тяжелый взгляд, устремленный на её сбитые колени. Его вопрос: «Заживает?». И тот факт, что именно он был за рулем байка, из-за которого она упала и разбила свой старый телефон. Телефон, который теперь не работал. Нет. Этого не может быть. Она замотала головой, отгоняя эту дикую, абсурдную мысль. Чонгук? Тот самый Чонгук, который потушил об неё сигарету? Чтобы он купил ей новый телефон? Зачем? Из чувства вины? У таких людей, как он, нет чувства вины. Это какая-то ошибка. Или чья-то злая шутка. Или... Она не знала, что думать. Руки дрожали. Она аккуратно, словно коробка была ядовитой змеей, положила её обратно в черный пакет, а пакет засунула в свой тайник. У неё был тайник. О существовании которого не знала даже мать. В комнате, за старым комодом, одна половица отходила, если её поддеть ногтем. Под ней было небольшое углубление — то ли брак строителей, то ли чья-то старая заначка. Союн хранила там свои немногочисленные сбережения — несколько мятых купюр на черный день, — и старый дневник, который вела в средней школе, пока не бросила. Теперь там лежал новенький, блестящий айфон в коробке. Она задвинула половицу на место, придвинула комод и села на кровать. В квартире было тихо, только холодильник гудел, да где-то за стеной соседи смотрели телевизор. Союн обхватила колени руками, уткнулась в них лбом и закрыла глаза. Она не знала, что ей делать. Взять телефон — значит попасть в ловушку. Не брать — значит оставить загадку неразрешенной. Но больше всего её пугала мысль, которая, словно червь, точила её изнутри: «А что, если это правда он? Что, если Чон Чонгук, который смотрит на меня так, будто хочет прожечь насквозь, действительно купил мне этот телефон?» И эта мысль пугала её даже больше, чем перспектива быть обвиненной в воровстве. Потому что если это правда, то что-то менялось. Что-то, чему она не могла подобрать названия. Что-то темное, пугающее и неотвратимое, как надвигающаяся гроза. Она легла, не раздеваясь, и долго смотрела в потолок, где трещины складывались в причудливые узоры. Сон пришел только под утро — тяжелый, липкий, полный смутных, тревожных образов. Ей снился черный байк, несущийся на неё из темноты, и чьи-то глаза, смотрящие на неё сквозь затемненный визор шлема. Глаза, в которых не было ни ненависти, ни жалости. Только холодное, изучающее любопытство хищника, который еще не решил, что делать со своей жертвой.