Пепел, ставший отражением

the neighbourhood - reflections slowed

***

Телефон остался лежать в тайнике под половицей. Нетронутый. Запечатанный. Как бомба с часовым механизмом, о существовании которой знала только она. Союн задвинула комод на место и постаралась забыть о нём. По крайней мере, сделать вид, что забыла. Но мысли возвращались. Каждый вечер, ложась в постель и глядя в потолок с паутиной трещин, она думала о белой глянцевой коробке, спрятанной в полуметре от неё. Думала о том, кто мог её подложить. И каждый раз перед глазами всплывало одно и то же лицо. Чон Чонгук. Его тяжелый взгляд. Его вопрос: «Заживает?». Его пальцы, приподнимающие край её юбки, чтобы рассмотреть ссадину. Это не укладывалось в голове. Не складывалось в логическую цепочку. Человек, который тушил об неё сигарету, не мог просто взять и купить ей новый телефон. Такие, как он, не испытывают чувства вины. У них другой склад психики. Они получают удовольствие от чужой боли, а не пытаются её загладить. Так почему? Зачем? Что это — извращенная игра? Новый вид издевательства? Или, может быть... Нет. Союн запрещала себе думать об этом дальше. Она решила: телефон будет лежать в тайнике. Вечно. Она не прикоснется к нему. Пусть гниет там под половицей вместе с её старым дневником и мятыми купюрами. Так безопаснее. Так правильнее.

***

Пятница началась как обычно. Серое небо, моросящий дождь, дорога в школу в тишине — старый телефон так и не ожил, несмотря на все её попытки реанимировать его. Она даже попробовала знаменитый трюк с рисом: засыпала разобранный телефон в миску с сырым рисом и оставила на ночь. Утром он выглядел так же мертво, как и прежде. Черный экран, ни проблеска жизни. Придется смириться. В школе всё шло своим чередом. Мелкие пакости продолжались, но Союн почти не обращала на них внимания. Она научилась существовать в режиме энергосбережения: минимум эмоций, минимум реакций, минимум контактов с внешним миром. Пришла, отсидела уроки, ушла. Как робот, запрограммированный на выживание. Но кое-что изменилось. Вернее, кое-кто. Чон Чонгук. Она стала замечать его взгляд. Не тот случайный, скользящий, которым обмениваются одноклассники в коридоре. Нет. Это был взгляд — тяжелый, пристальный, изучающий. Он смотрел на неё на уроках. Союн сидела через два ряда от него, ближе к окну, и иногда, поворачивая голову, чтобы посмотреть на доску, она краем глаза ловила его профиль. Он не отворачивался, когда она замечала. Не делал вид, что смотрит в окно или на учителя. Он просто продолжал смотреть. Прямо. Без тени смущения. Словно имел на это полное право. На литературе, когда учительница читала вслух отрывок из классического романа, Союн почувствовала этот взгляд спиной. Он прожигал её затылок, стекал по позвоночнику, заставляя ёжиться и вжимать голову в плечи. Она не оборачивалась. Боялась. Боялась встретиться с ним глазами и увидеть там то самое выражение — холодное, изучающее, нечитаемое. То, от которого внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. На истории повторилось то же самое. Учитель Ким, пожилой мужчина с вечно расстегнутой верхней пуговицей рубашки, монотонно бубнил о династии Чосон, а Союн чувствовала, как взгляд Чонгука скользит по её профилю, по шее, по руке, которой она записывала даты в тетрадь. Её почерк стал неровным, буквы прыгали. Она сделала вид, что задумалась над чем-то особенно сложным, и опустила голову ниже, прячась за завесой волос. На перемене, выходя из класса, она случайно столкнулась с ним в дверях. Буквально. Она торопилась в туалет, опустив голову, и врезалась плечом в кого-то высокого и твердого, как скала. Подняла глаза — и обмерла. Чонгук. Он стоял и смотрел на неё сверху вниз. Их разделяло не больше десяти сантиметров. Она почувствовала запах — сандал, мускус, табак. И ещё что-то, едва уловимое. Мятная жвачка. — Извини, — выдохнула она, отшатываясь, как от огня. Он ничего не ответил. Просто отступил на полшага, давая ей пройти, но его взгляд... Его взгляд проследил за ней до самого конца коридора. Она чувствовала его лопатками, спиной, затылком. Он смотрел, пока она не скрылась за дверью женского туалета. Что с ним происходит? Почему он вдруг начал её замечать? Раньше он был просто тенью Сорин, молчаливым наблюдателем, который никогда не вмешивался. А теперь... Теперь он словно изучал её. Как экспонат под стеклом. Как загадку, которую ему зачем-то понадобилось разгадать. От этого было не по себе. Очень не по себе.

***

Суббота прошла в домашних хлопотах. Союн помогала матери с уборкой, потом они вместе смотрели старую дораму по маленькому телевизору, который иногда ловил сигнал, а иногда показывал только рябь. Мать была дома — редкий выходной. Она спала до полудня, потом долго пила кофе на кухне, глядя в одну точку. Союн видела, как она устала. Как постарела за последние годы. Как глубоко залегли морщины вокруг глаз и рта. И ничего не могла с этим поделать. Только сидеть рядом, чистить картошку для ужина и делать вид, что всё в порядке. О телефоне она не вспоминала. Почти. Иногда, проходя мимо комода, она бросала быстрый взгляд на половицу, под которой скрывался тайник. И отводила глаза. Нет. Не сейчас. Не сегодня. Воскресенье. Смена в ларьке госпожи Ким. Союн стояла за прилавком, закутавшись в старую вязаную кофту поверх форменной жилетки. В ларьке было холодно — обогреватель работал через раз, а пластиковые шторки на входе плохо держали тепло. Пахло жареным соусом ттокпокки, сигаретным дымом и сыростью. За окном смеркалось. Воскресный вечер — самое тоскливое время. Люди спешили домой, к семьям, к теплым ужинам и телевизорам. А она стояла здесь и ждала редких покупателей. Госпожа Ким ушла «по делам» еще час назад, оставив Союн одну. Это означало, что закрывать ларек тоже придется ей. И считать выручку. И мыть полы. За те же тридцать тысяч вон, из которых, возможно, снова что-то вычтут. Она пересчитывала пачки сигарет на витрине, когда звякнул колокольчик над дверью. Кто-то вошел, пригнувшись под низкой притолокой. Союн подняла глаза, готовая произнести заученное «Добро пожаловать!». И слова застряли в горле. Чон Чонгук. Он стоял у входа, стряхивая капли дождя с черной кожаной куртки. Его волосы намокли и прилипли ко лбу, делая его лицо ещё более резким, ещё более опасным. В тусклом свете лампочки над прилавком его глаза казались почти черными. Союн почувствовала, как земля уходит из-под ног. Что он здесь делает? Это не его район. Здесь нет дорогих кафе, модных бутиков и всего того, что обычно привлекает таких, как он. Это район бедняков, рабочих, уставших матерей-одиночек и стариков, доживающих свой век в крошечных квартирах. Здесь не место Чон Чонгуку с его байком, дорогим парфюмом и ледяным взглядом. Но он здесь. Идет к прилавку. Медленно, не спеша, разглядывая полки с дешевым алкоголем, лапшой быстрого приготовления и консервами. Союн вцепилась пальцами в край прилавка. Руки дрожали. Мелкой, противной дрожью, которую она не могла контролировать. Она опустила глаза, делая вид, что занята пересчетом мелочи в кассе. Может, он просто зашел купить что-то и уйдет. Может, даже не узнает её в этом полумраке, в этой дурацкой жилетке и старой кофте. Но он узнал. Конечно, узнал. Он остановился прямо перед прилавком. Близко. Слишком близко. Союн чувствовала его присутствие каждой клеточкой тела. Он заполнил собой всё крошечное пространство ларька, вытеснив привычные запахи жареного соуса и сырости. — Пачку «Эссе», — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой. Будничный. Словно он каждый день заходит в этот захудалый ларек и покупает у неё сигареты. Союн кивнула, не поднимая глаз. Она знала, где лежат «Эссе». Верхняя полка, слева. Она потянулась, стараясь, чтобы руки не дрожали так сильно, взяла пачку и положила на прилавок. Её пальцы коснулись холодного пластика упаковки, и она чуть не выронила её. — И «Кэсс» пиво, — добавил он. — Одну банку. Союн снова кивнула. Она знала, что не имеет права продавать ему алкоголь. Чону нет восемнадцати. Если госпожа Ким узнает, что она продала пиво несовершеннолетнему, её уволят. Вычтут из зарплаты. А то и вовсе выгонят без выплаты. Но отказать ему? Сказать «нет»? Глядя в эти темные, непроницаемые глаза? Она не могла. Она пошла к холодильнику. Дрожащими руками достала из холодильника банку «Кэсс», покрытую капельками конденсата, и поставила рядом с сигаретами. Пробила на кассе. Сумма высветилась на маленьком экране. Она назвала её, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но вышло тихо и сдавленно. Чонгук молча достал из кармана куртки бумажник — черный, кожаный, явно дорогой — и бросил на прилавок купюру. Он взял сигареты, сунул в карман. Взял банку пива, покрутил в руках, сбивая капли конденсата, поставил её снова на прилавок. А потом поднял глаза и посмотрел прямо на неё. Союн замерла. Её рука, тянувшаяся за сдачей, застыла в воздухе. Его взгляд был... другим. Не таким, как в школе. Не изучающим, не холодным. В нём было что-то еще. Любопытство? Нетерпение? Раздражение? — Почему ты не носишь новый телефон? Вопрос прозвучал так неожиданно, так буднично, что Союн потребовалось несколько секунд, чтобы осознать его смысл. А когда осознала — кровь отхлынула от лица. Он знает. Он знает о телефоне. Значит, это правда был он. Он подложил его в её рюкзак. Все её догадки, все страхи, все бессонные ночи, проведенные в размышлениях — всё это было правдой. Чон Чонгук, человек, который тушил об неё сигарету, купил ей новый айфон. Она подняла на него глаза. Широко раскрытые, полные недоверия и страха. — Это... правда ты? — её голос прозвучал хрипло, почти шепотом. — Телефон... это ты? Он слегка повел плечом. Легко, небрежно, словно речь шла о какой-то мелочи. О погоде. О футбольном матче. — Да. Плата за молчание. За ДТП, — он выделил последнее слово, и в его голосе послышался металл. — Чтобы ты не болтала. И, не дожидаясь ответа, он развернулся и пошел к выходу. Звякнул колокольчик. Дверь хлопнула, впустив порыв холодного, влажного ветра. Союн осталась стоять за прилавком, глядя на то место, где только что был он. На прилавке лежала купюра, которую он оставил. Рядом стояла банка пива, которую он забыл. Или специально оставил. Она опустила взгляд на свои руки. Они дрожали. Пальцы побелели, вцепившись в край прилавка. В голове шумело. Мысли метались, как испуганные птицы в клетке. Он признался. Признался, что купил телефон. «Плата за молчание». За то, чтобы она никому не рассказала о том, как он чуть не сбил её на байке. Это звучало... логично? Нет. Нелогично. Если бы он хотел купить её молчание, он мог бы дать ей денег. Или просто пригрозить — что он, собственно, уже сделал в коридоре школы, прижав её к стене. Зачем тратиться на новенький айфон? Чтобы она молчала о мелком ДТП, в котором даже не пострадала серьезно? Это не складывалось. Совершенно не складывалось. Но думать об этом сейчас у неё не было сил.

***

Дома она первым делом прошла в комнату, плотно закрыла за собой дверь и, опустившись на колени перед комодом, отодвинула его. Пальцы нащупали край половицы. Поддели. Достала черный пакет. Внутри — белая коробка с серебристым яблоком. Она села на пол, скрестив ноги, и долго смотрела на неё. Просто смотрела. Гладила пальцами глянцевую поверхность, ощущая холодок пластика и целлофановой упаковки. В голове крутились его слова: «Плата за молчание». Если это плата, значит, она имеет право её принять. Ведь так? Она выполнила условие — молчала. Никому не сказала ни слова. Ни о ДТП, ни о сигарете, ни о чём. Значит, телефон по праву принадлежит ей. Это не воровство. Это... сделка. Она сама не заметила, как её пальцы подцепили край целлофановой пленки и потянули. Раздался тихий треск. Пленка отошла, открывая доступ к коробке. Союн закусила губу. Обратного пути нет. Она открыла коробку. Внутри, в аккуратном ложементе, лежал он. Новенький, блестящий, совершенный. Айфон. Экран отражал свет настольной лампы, переливаясь, как черное зеркало. Рядом лежали наушники, зарядный кабель, какие-то бумажки, которые она даже не стала читать. Дрожащими руками она достала телефон. Он был тяжелее её старого, разбитого. Приятно тяжелый. Дорогой на ощупь. Она нажала кнопку включения сбоку — и экран загорелся. Яркий, четкий, без единой трещины. Появилось приветственное меню на корейском. Союн смотрела на светящийся экран и чувствовала, как внутри что-то происходит. Что-то странное. Непонятное. Словно в её сером, тусклом мире вдруг появилось цветное пятно. Яркое, блестящее, манящее. Это пугало. Но и... завораживало. Она прошла все шаги настройки. Выбрала язык, подключилась к домашнему Wi-Fi, пароль был записан на стикере, приклеенном к холодильнику, создала Apple ID, придумала пароль. Пальцы порхали по экрану, непривычно гладкому и отзывчивому. Никаких зависаний, никаких глюков. Всё работало идеально. А потом началось самое интересное. Приложения. На её старом телефоне было всего несколько базовых программ: мессенджер, который еле грузился, браузер, который постоянно вылетал, и музыкальный плеер с тремя десятками песен. Здесь же открывался целый мир. App Store пестрел иконками. Она скачивала всё, что попадалось на глаза. Камера была потрясающей. Она навела её на свою комнату — и на экране возникло четкое, яркое изображение, совершенно не похожее на мутные снимки с её старого телефона. Она навела на себя — и увидела своё лицо. Бледное, с тенями под глазами, но... живое. Настоящее. И вдруг её палец сам нажал на иконку Instagram. Она слышала об этой соцсети. У всех одноклассников были аккаунты. Сорин постоянно постила фотки из дорогих кафе, с новой косметикой, в новой одежде. Ынчжи выкладывала селфи с утиными губами. Даже Миджо, молчаливая тень, вела аккаунт с мрачными, эстетичными фото заброшенных зданий и увядших цветов. Союн никогда не заводила себе страницу. Зачем? У неё не было нормального телефона, не было красивой жизни, не было ничего, что можно было бы показать миру. Но сейчас, глядя на иконку с разноцветным объективом, она почувствовала странный импульс. А почему бы и нет? Просто для себя. Чтобы смотреть на чужие жизни. Чтобы хоть на несколько минут в день чувствовать себя частью этого яркого, глянцевого мира, который всегда был от неё так далеко. Она зарегистрировалась. Придумала ник — просто своё имя латиницей с нижним подчеркиванием: _soyoon_lee_. Без изысков. Без претензий. Поставила на аватарку нейтральную картинку — фото заката, скачанное из интернета. Аккаунт оставила открытым — она не думала, что кто-то станет её искать, да и скрывать ей было нечего. Пустая страница, ноль подписчиков, ноль публикаций. Кому какое дело? Она немного полистала ленту рекомендованных аккаунтов. Знаменитости, блогеры, какие-то незнакомые люди с идеальными жизнями. Однаклассники почему-то тоже всплыли. Она посмотрела парочку аккаунтов, но долго смотреть на их лица она не могла. Всё это было чужим и далеким. Но почему-то цепляло. Она поймала себя на том, что улыбается, глядя на фото щенка корги в смешной шапочке. Улыбается. Она. Ли Союн. В своей крошечной квартире, с ожогом на груди и вечным страхом в душе. Это было странно. Пугающе. Но приятно. А потом она сделала то, чего сама от себя не ожидала. Она сидела на полу в своей старой, застиранной толстовке с капюшоном — та самая, что осталась еще со средней школы, с выцветшей надписью на груди. Волосы она сегодня распустила, и они свободно падали на плечи из-под капюшона. В комнате горела только настольная лампа, отбрасывая мягкий, теплый свет. Она взяла телефон, подняла его над собой и посмотрела в объектив. Сверху вниз — самый простой, самый обычный ракурс. На экране отразилось её лицо: бледное, с легкими тенями под глазами, но в мягком свете лампы черты казались нежнее, моложе. Она чуть наклонила голову, и уголки губ сами собой дрогнули в легкой, почти неуловимой улыбке. Не наигранной, не вымученной. Просто... улыбке. Той, что появляется, когда ты делаешь что-то впервые и немного боишься, но тебе всё равно интересно. Щелчок затвора. Она опустила телефон и посмотрела на получившийся снимок. Это была она. Настоящая. В старом худи, с распущенными волосами, на фоне облупленной стены и тусклой лампы. Без фильтров, без прикрас, без попыток казаться кем-то другим. И всё же... она себе нравилась на этом фото. Впервые за долгое время. Она открыла Instagram, нажала «плюсик» и выбрала этот снимок. Долго думала над подписью. Хотелось что-то, что отражало бы её состояние. Её вечное ощущение себя — невидимой, прозрачной, существующей только в отражениях чужих глаз. В памяти всплыли строчки из песни, которую она часто слушала на старом телефоне. «Reflections» by The Neighbourhood. «I see my reflection in your eyes» — «Я вижу своё отражение в твоих глазах». Она так и написала. Коротко. Без эмодзи. Без хэштегов. Просто строчка, которая значила для неё больше, чем кто-либо мог понять. Потому что всю свою жизнь она видела себя только в отражениях чужих глаз. В глазах матери — усталых, но любящих. В глазах одноклассников — презрительных, брезгливых. В глазах Сорин — холодных и жестоких. И в его глазах. Чон Чонгука. Глазах, в которых она не могла прочесть ничего, но которые почему-то теперь смотрели на неё иначе. Она нажала «опубликовать». И сразу почувствовала прилив адреналина. Что она делает? Зачем? Кто это увидит? Никто, успокоила она себя. У неё ноль подписчиков. Это просто в пустоту. Как крик в бездонный колодец. Она отложила телефон и пошла на кухню, чтобы налить себе воды. Руки всё ещё слегка дрожали, но это была уже не та дрожь страха, что в ларьке. Это было странное, пьянящее возбуждение. Она сделала что-то новое. Что-то, что раньше казалось невозможным. У неё есть Instagram. У неё есть красивое фото. У неё есть голос, пусть даже его никто не слышит. Вернувшись в комнату, она взяла телефон и набрала номер матери. Гудки шли долго. Наконец, мать ответила. Голос уставший, но бодрящийся. — Союн-а? Что-то случилось? — Нет, мам, всё хорошо, — она старалась говорить ровно. — Просто хотела сказать... Мой старый телефон заработал. Я его починила. Пауза. Потом облегченный вздох на том конце. — Правда? Вот и славно. А я уж думала, может, с зарплаты немного отложить тебе на новый... Но раз заработал, хорошо. Ты поела? — Да, мам. — Умница. Я сегодня поздно, ты ложись, не жди. — Хорошо. Люблю тебя. — И я тебя, доченька. Короткие гудки. Союн опустила телефон на колени. Она соврала матери. Впервые в жизни — так нагло, так осознанно. Но это была ложь во спасение. Матери не нужно знать о новом телефоне. Не нужно знать, откуда он взялся. Не нужно волноваться еще и об этом. Союн будет прятать его. В тайнике под половицей, пользоваться, когда матери нет. Они и так почти не видятся. Это будет легко. Слишком легко. Она снова взяла телефон, чтобы поставить его на зарядку на ночь, и тут заметила кое-что на экране. Уведомление. Из Instagram. Странно. У неё же нет подписчиков. Кто мог... Она разблокировала телефон, открыла приложение. В разделе уведомлений висело одно-единственное сообщение. Кто-то лайкнул её фото. Пользователю _jk_jeon_97_ нравится ваша публикация. Сердце пропустило удар. Она нажала на ник. Страница открылась — и это была не пустышка. Совсем не пустышка. Аватарка: черно-белое фото. Чон Чонгук сидит на своём байке — том самом, чёрном, блестящем, который она узнала бы из тысячи. Шлем снят, лежит на бензобаке. Он смотрит в камеру — или чуть мимо, куда-то в сторону, вдаль. На скуле играет тень, делая лицо резким, опасным. Волосы растрёпаны ветром. В зубах — незажжённая сигарета. Выглядит так, словно сошёл со страниц дорогого журнала о мотоциклах. Союн прокрутила вниз. Публикации. Их было немного — штук пятнадцать, не больше. Но каждая — как кадр из фильма. Первое фото: он же, на том же байке, но в движении. Снято кем-то со стороны. Дорога уходит вдаль, размытая скоростью. Он наклонён вперёд, слившись с машиной, чёрный силуэт на фоне закатного неба. Подпись — ни слова. Только эмодзи молнии. Второе: байк крупным планом. Детали. Блестящий хром, капли дождя на чёрном лаке, спицы колёс. Видно, что он ухаживает за ним, любит его. Рука в кожаной перчатке лежит на руле — его рука, она узнала по длинным пальцам. Третье: ночная трасса. Фары разрезают темноту. Городские огни вдалеке — размытые, неоновые. Подпись: «Пусто». Четвёртое: снова он. Стоит, облокотившись на байк, скрестив руки на груди. На заднем плане — гараж или мастерская. В зубах на этот раз зажжённая сигарета, дым поднимается вверх, размывая черты лица. Взгляд — тяжёлый, прямой. Смотрит в объектив так, будто видит насквозь. Союн листала дальше, чувствуя, как внутри что-то холодеет. Он был... красивым. Она никогда не позволяла себе думать о нём так. Не позволяла себе вообще думать о нём. Но сейчас, глядя на эти фотографии — тёмные, стильные, наполненные какой-то опасной, притягательной эстетикой, — она не могла этого отрицать. Он был пугающе, нечеловечески красивым. И от этого становилось только страшнее. Потому что красивые люди не тушат сигареты о чужую кожу. Или тушат? Последнее фото было выложено пару дней назад. Байк на фоне того самого переулка, где... она сглотнула, отгоняя воспоминание. Того самого переулка, где всё случилось. Только теперь это было просто фото: кирпичная стена, лужа, отражающая свет фонаря, и его чёрный байк, припаркованный у стены. Никаких людей. Только место. Место, которое она никогда не забудет. Она к своему уведомлению. К его лайку. Маленькое красное сердечко под её фото. Единственное сердечко. От него. Чон Чонгук. Человек, который тушил об неё сигарету. Человек, который чуть не сбил её на этом самом байке. Человек, который подбросил ей дорогой телефон в рюкзак. Теперь он лайкнул её первое, единственное фото. Фото, на котором она — настоящая. В старом худи, с распущенными волосами, с лёгкой улыбкой. С глупой, честной подписью про отражение в чужих глазах. Она выключила телефон и засунула его под подушку. Легла, уставившись в потолок с паутиной трещин. Сон не шел. Перед глазами стояли его фотографии. Чёрный байк. Его лицо. Его руки. И его лайк. Маленькое красное сердечко под её фотографией. Первое сердечко в её жизни. От человека, который тушил об неё сигарету. В этом была какая-то злая, горькая ирония, которую она не могла осмыслить до конца. Но одно она знала точно: что-то изменилось. Что-то сдвинулось с мертвой точки. И обратной дороги уже нет.