Пепел, ставший отражением

billie eilish - nda best part (slowed+reverb)

***

Дверь квартиры захлопнулась за спиной, отрезая вой ветра. В прихожей было темно и тихо. Только мерно гудел старый холодильник «Самсунг», который мать выкупила у соседки, когда их собственный окончательно сдох. Союн не стала включать свет. Она знала каждый угол этой квартиры на ощупь, знала, где скрипит половица, где нужно пригнуться, чтобы не задеть головой бельевую веревку, натянутую поперек коридора. Мамы не было. Вторая смена в отеле. Третья за эту неделю. На кухонном столе под перевернутой миской стояла тарелка с остывшим супом и записка, придавленная солонкой: «Поешь и ложись. Я буду к утру. Мама». Союн не хотела есть. Её тошнило. Не от голода — от боли, которая теперь пульсировала в груди тупым, ноющим ритмом, словно второе сердце. Она прошла в ванную, закрыла за собой хлипкую дверь с облупившейся краской и только тогда позволила себе посмотреть. Она расстегнула оставшиеся пуговицы на блузке, которая теперь висела на ней жалкими лохмотьями, и стянула её с плеч. Розовый лифчик с дурацкими черными бантами все еще был на ней. Она не стала снимать его там, в переулке. Не смогла. Руки дрожали слишком сильно. Теперь же, стоя перед заляпанным зеркалом, она аккуратно спустила лямки и оттянула край чашечки вниз. Ожог выглядел страшно. На бледной коже между грудями красовался идеально круглый кратер. По краям кожа вздулась белесым волдырем, а в центре, там, куда пришелся самый жар, виднелось что-то темное, влажное, сочащееся прозрачной сукровицей. Крошечные черные точки пепла въелись в рану, как въедливая грязь, которую не отмыть. Союн открыла кран с холодной водой. Вода пошла рывками, тонкой струйкой, но ледяная. Она набрала её в сложенные лодочкой ладони и плеснула на грудь. Боль пронзила тело такой острой вспышкой, что она прикусила губу до крови. Металлический привкус смешался с солью слез, которые она до сих пор сдерживала. Но здесь, в этой тесной ванной, где стены были свидетелями сотен её беззвучных истерик, она наконец позволила себе сломаться. Она опустилась на корточки прямо на холодный кафельный пол, прижимая к груди мокрое полотенце, и заплакала. Плакала тихо, без всхлипов, чтобы соседи за стеной не услышали. Слезы текли по щекам, капали на розовую ткань лифчика, оставляя на ней темные пятна. Она плакала не от боли — к боли ей было не привыкать. Она плакала от унижения. От взгляда Чонгука, в котором не было ни злости, ни удовольствия, а было что-то гораздо более пугающее — пустота, заполненная ею. Отдышавшись, она заставила себя подняться. В аптечке, спрятанной за зеркалом, нашлась старая, почти пустая бутылочка перекиси водорода и засохший рулон марли. Перекись зашипела на ране, вспениваясь белыми пузырьками. Союн закусила край полотенца и обработала ожог, стараясь не смотреть на то, что делают её пальцы. Затем она неумело наложила марлевую салфетку и закрепила её полосками пластыря, которые нашлись на дне ящика. С этим нужно было жить дальше. Она надела старую, застиранную футболку с надписью «Сеул», которая осталась еще со средней школы, и вышла на кухню. Есть по-прежнему не хотелось, но она заставила себя проглотить несколько ложек холодного супа. Мама старалась. Не съесть — значит обидеть. А потом она села за стол, пододвинула к себе настольную лампу с треснутым абажуром и достала швейный набор — жестяную коробочку из-под датского печенья, в которой на самом деле хранились катушки ниток, иголки и россыпь разномастных пуговиц. Блузка лежала перед ней, распластанная, словно раненое существо. Пять пуговиц. Три отлетели напрочь и потерялись в грязи переулка. Две болтались на нитках. Покупать новую блузку было не на что. Мать и так влезла в очередной микрозайм, чтобы оплатить школьные расходы за этот месяц. Союн вздохнула и принялась за работу. Она отпорола две уцелевшие пуговицы и переставила их на самые заметные места — воротник и середину. Затем порылась в жестянке и нашла три другие, более-менее подходящие по размеру. Одна была белая матовая, вторая — с легким перламутровым отливом, третья — прозрачная пластиковая, явно от старой отцовской рубашки. Они все были разными. Как и сама жизнь Союн — собранная из осколков и обломков, но все еще держащаяся на нитке. Она шила при тусклом свете лампы, щурясь и морщась, когда иголка колола пальцы. Каждый стежок отдавался тупой болью в груди, напоминая об ожоге. Нить ложилась неровно, петляла, но держала крепко. Когда последняя пуговица была пришита, часы на стене показывали половину третьего ночи. Союн аккуратно сложила блузку, погладив ладонью грубые швы. Выходные пролетят, как два серых, бесцветных дня, а потом наступит понедельник.

***

Суббота и воскресенье прошли в вакууме. Союн не выходила из дома. Она никогда не любила гулять. Прогулки для таких, как она, были роскошью или опасностью. В парке могли встретиться одноклассники, а в переулках — снова они. Мир за пределами их крошечной квартиры был враждебен, и единственным безопасным местом были эти двадцать квадратных метров, пропитанные запахом вареного риса и отбеливателя. Она помогала матери с уборкой, перебирала старые вещи, читала учебники, пытаясь нагнать программу. Ожог под марлевой повязкой саднил и чесался, кожа вокруг воспалилась и покраснела. Каждый раз, меняя повязку, она видела этот круглый след и вспоминала его глаза. Она гнала эти мысли прочь, заставляя себя сосредоточиться на формулах по физике и датах корейской истории. Но ночью, лежа в постели и слушая дыхание уставшей матери за тонкой стеной, она снова и снова прокручивала в голове тот момент. Шипение плоти. Запах. И его взгляд. В понедельник утром она проснулась с тяжелым чувством в груди. Не только от ожога. От понимания, что сегодня снова туда. В клетку с хищниками. Она надела блузку с разномастными пуговицами, накинула сверху школьный пиджак, который был ей великоват, достался по акции в секонд-хенде, ушивать было некогда, и вышла из дома. Утро было серым и промозглым. Моросил мелкий, противный дождь, который не столько лил, сколько висел в воздухе холодной водяной пылью. Союн надела капюшон старой толстовки поверх формы и вставила в уши наушники. Провод от них тянулся к телефону, который она держала в кармане пиджака. Телефон был разбит. Экран пересекала паутина трещин, идущая из левого верхнего угла, — память о том дне в прошлом году, когда Сорин и Ынчжи затолкали её в кабинку школьного туалета и захлопнули дверь. Телефон вылетел из рук и ударился об кафельный пол. Денег на новый не было, так что она пользовалась этим, привыкнув различать буквы сквозь трещины. В наушниках играла какая-то старая баллада, которую она скачала еще давно. Музыка приглушала звуки улицы, создавая иллюзию кокона, иллюзию безопасности. Она шла, опустив голову, глядя под ноги на мокрый асфальт, и не смотрела по сторонам. Зачем? Всё, что ждало её впереди, было предсказуемо: косые взгляды, шепот за спиной, может быть, новый виток издевательств. Она гадала, что они придумают сегодня. Снова порвут блузку? Снимут лифчик? Или придумают что-то похуже? Мысли текли вязко, как холодный мед, и она не заметила, как подошла к перекрестку у старой пекарни. Здесь тротуар сужался, зажатый между глухой стеной и проезжей частью. Она шла по инерции, погруженная в музыку и свои невеселые думы. А потом мир взорвался ревом. Он вылетел из-за угла внезапно, как черная молния. Огромный, тяжелый байк, блестящий лаком и хромом, выскочил из переулка прямо на неё. Визг тормозов, запах жженой резины, резкий рывок руля в сторону. Союн успела только вскрикнуть и отшатнуться, но байк все же задел её. Переднее колесо чиркнуло по её бедру, толкнув в сторону. Она потеряла равновесие и рухнула на мокрый асфальт, больно ударившись коленом и локтем. Наушники вылетели из ушей, телефон отлетел в сторону, заскользив по луже. Байк проехал еще пару метров и остановился, утробно рыча мощным двигателем. Водитель заглушил мотор, опустил подножку и слез. Союн, сидя на асфальте и потирая ушибленное колено, видела только его силуэт. Высокий, широкие плечи, обтянутые черной кожаной курткой. Черный шлем с затемненным визором скрывал лицо. Он подошел ближе, и только тогда снял шлем. Союн расширила глаза. Сердце, которое и так колотилось после падения, пропустило удар, а затем забилось в два раза быстрее, но уже от другого страха. Чон Чонгук. Его темные волосы, примятые шлемом, упали на лоб. На скуле виднелась небольшая царапина — видимо, задел визором, когда снимал. Он смотрел на неё сверху вниз, и на его лице не было ни испуга, ни вины, ни удивления. Только холодное, цепкое внимание. Узнал. Конечно, узнал. Союн не стала ждать, пока он что-то скажет. Не стала слушать извинений, которых, скорее всего, и не последовало бы. Она быстро, насколько позволяла ноющая боль в ноге, поднялась с асфальта. Правое колено саднило, сквозь порванный чулок виднелась свежая ссадина, из которой сочилась кровь, смешиваясь с грязной водой из лужи. Юбка сбилась набок, открывая бедро. Она торопливо одернула её, не глядя на Чонгука. Её телефон лежал в луже. Она наклонилась, подняла его, вытерла о край пиджака. Экран мигнул и погас. То ли от удара, то ли от воды. Она сглотнула комок, подступивший к горлу, и запихнула телефон в карман. Затем, даже не взглянув на Чонгука, она быстрым шагом, почти бегом, двинулась прочь. Каждый шаг отдавался болью в колене и бедре, но она не замедлялась. Она чувствовала его взгляд спиной. Он прожигал её, словно луч лазера, между лопаток. Тяжелый, немигающий, молчаливый. Чонгук не окликнул её. Не сказал «стой» или «извини». Он просто стоял, держа шлем в руке, и смотрел, как она уходит, хромая, в сторону школы. Только завернув за угол, Союн позволила себе остановиться и перевести дух. Прислонившись спиной к холодной кирпичной стене, она закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Из всех людей, кто мог её сбить, это должен был быть именно он. Человек, который два дня назад тушил об неё сигарету. Почему? Почему он везде? Почему она не может просто исчезнуть из его поля зрения? До школы оставалось два квартала. Она отлепилась от стены и пошла дальше, уже медленнее. Нога болела все сильнее, ссадина на колене пульсировала, чулок прилип к ране. Она вошла в ворота школы, когда прозвенел звонок на первый урок. Опоздала. Впервые в жизни. В вестибюле было пусто. Только вахтерша дремала в своей будке. Союн, стараясь не шуметь, переобулась в школьные туфли. Движение причинило новую вспышку боли в колене — сгибать ногу было трудно, кожа натянулась, и ссадина снова начала кровить, пропитывая чулок. Она замерла на секунду, зажмурившись, а затем медленно выпрямилась. Коридоры школы были пустынны и гулкие. Из-за дверей классов доносились приглушенные голоса учителей. Она шла медленно, припадая на правую ногу. Шла и думала: зайти в класс сейчас, привлекая к себе внимание всего класса, или переждать урок в туалете? Раньше она никогда не прогуливала. Даже мысли такой не возникало. Но сегодня... сегодня она чувствовала себя разбитой. И морально, и физически. Она свернула в боковой коридор, ведущий к женскому туалету, как вдруг чья-то рука схватила её за локоть и с силой дернула в сторону. Спина впечаталась в холодную стену между шкафчиками для инвентаря. Перед глазами все поплыло от резкой боли в ушибленном бедре. Чонгук. Он стоял перед ней, уперев одну руку в стену рядом с её головой, блокируя путь к бегству. Его лицо было близко, слишком близко. Она снова почувствовала этот запах — сандал, мускус, табак. И что-то еще, металлическое, — запах улицы, асфальта, бензина. Он тяжело дышал. Видимо, адреналин после аварии еще не схлынул. — Слушай сюда, — его голос был низким, с хрипотцой, и звучал не угрожающе, а скорее требовательно. — Ты никому не скажешь о том, что было на дороге. Ни одной душе. Поняла? Союн смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них плескался страх. Страх, смешанный с непониманием. Что именно он хочет скрыть? То, что чуть не сбил её на байке? Или то, что вообще был на байке? Она не знала и не хотела знать. Она просто хотела, чтобы он ушел. Чтобы исчез. Чтобы перестал смотреть на неё этим своим непроницаемым взглядом, в котором она не могла прочесть ровным счетом ничего. Она часто-часто закивала. Голос не слушался. Язык прилип к нёбу. Просто кивки. «Да, да, я поняла, я никому не скажу, только отпусти». Казалось, он удовлетворился этим. Его плечи чуть расслабились. Он уже собирался отойти, убрать руку со стены, как вдруг его взгляд упал вниз. На её ноги. На правую ногу, где чулок был порван, а сквозь дыру виднелась кровоточащая ссадина, испачканная грязью. Союн замерла. Она перестала дышать. А затем Чонгук сделал то, чего она никак не ожидала. Он медленно опустился на корточки прямо перед ней. Его пальцы — те самые, что два дня назад держали сигарету, тушившуюся о её кожу, — аккуратно взялись за край её клетчатой школьной юбки. Он приподнял подол на несколько сантиметров, ровно настолько, чтобы увидеть колено и часть бедра, где красовалась ссадина. Союн стояла, вжавшись в стену, не в силах пошевелиться. Её дыхание стало поверхностным, прерывистым. Что он делает? Зачем? Чтобы посмеяться? Чтобы ткнуть пальцем в рану и сделать еще больнее? Но он не смеялся. Он просто смотрел. Смотрел на ссадину, на грязь, на то, как мелко подрагивает её нога от напряжения и боли. Его лицо ничего не выражало. Это был тот же самый взгляд, что и тогда, в переулке. Взгляд исследователя. Прошло, наверное, секунд пять. Может, десять. Для Союн они растянулись в вечность. А потом он просто отпустил подол юбки. Ткань упала обратно, скрыв рану. Чонгук выпрямился во весь рост, еще раз посмотрел ей в глаза — долгим, тяжелым взглядом, — развернулся и пошел прочь по коридору. Его шаги были уверенными, неторопливыми. Будто ничего не произошло. Союн осталась стоять у стены. Ноги стали ватными. Она слышала, как стихает эхо его шагов. Когда они окончательно затихли, она сорвалась с места и, хромая, бросилась в ближайший женский туалет. Внутри было пусто и тихо. Пахло хлоркой и дешевым освежителем воздуха с запахом «морского бриза». Она влетела в последнюю кабинку, заперла хлипкую задвижку и прислонилась спиной к двери. Грудь вздымалась, как после долгого бега. Она зажала рот ладонью, чтобы заглушить рвущийся наружу всхлип. Слезы накатывали волнами. Не от боли в колене — от страха. От этого липкого, удушающего, животного страха, который она испытала, когда он опустился перед ней. Она не понимала, что это было. Издевательство? Странная форма заботы? Или что-то еще, чему она не могла подобрать названия? Раненая нога горела, но она почти не чувствовала этого. Перед глазами стояло его лицо. Его пальцы на краю её юбки. И этот взгляд. Взгляд, в котором по-прежнему не было ни ненависти, ни жалости. Но теперь в нем появилось что-то новое. Что-то, от чего у Союн холодело внутри. Она не знала, сколько простояла так, прислушиваясь к капанью воды из протекающего крана и к собственному прерывистому дыханию. Урок шел своим чередом где-то там, за стенами туалета. Жизнь школы текла мимо. А она сидела на полу и пыталась понять, почему из всех людей, кто мог бы её преследовать, судьба выбрала именно его. Чон Чонгука. Парня, который смотрел на неё так, будто решал какую-то сложную, мучительную задачу, ответ на которую был скрыт где-то глубоко внутри неё самой.