Пожалуйста, не умирай

Её привели в Берилаг затемно. Двое охранников — молодые, злые, уставшие после смены — тащили её под руки. Она не сопротивлялась. Не потому, что боялась — просто не видела смысла. Она не знала, куда её ведут. Знала только, что жива. А это уже было чудом. — Шевелись, — бросил один, дёрнув её за плечо. Она послушалась. Прибавила шагу. Охранники переглянулись — не ожидали, что эта худющая, бледная девчонка будет такой покладистой. В свете тусклых аварийных ламп её лицо казалось выточенным из воска. Челка цвета спелой пшеницы падала на лоб, прикрывая глаза — прозрачно-голубые, словно кусочки неба, которое здесь, в метро, давно никто не видел. Она была бледна до синевы, как будто её вынули из холодильника, но в этой бледности чувствовалась не слабость, а странная, нездешняя прочность. Всю дорогу она молчала. Рассматривала стены. Лампы. Людей. Всё здесь было чужим — и пахло чужим. Страхом, мазутом, потом. Запах мира, в котором она не жила. В метро, куда она попала полгода назад после своего «провала во времени», люди знали только бетон. Никто не помнил, как пахнет трава после дождя. Никто не знал, что такое жасмин. А она знала. Помнила. И это было тяжелее всего. Её привели в кабинет. Посадили на стул. Сказали ждать. Кабинет был большим, но тесным — как будто вещи здесь давили на стены. В центре стоял огромный деревянный стол. Лак на нём облупился до самой древесины, стёртый локтями за долгие годы, бумаги лежали стопками — одни пожелтевшие, другие ещё свежие, с чьими-то пометками. Запах старой бумаги, табака и ещё чего-то — кислого, тошнотворного. Она подняла глаза. На стене висела карта московского метрополитена — старая, с ещё довоенными названиями, но вся испещрённая красными линиями и кружками. Некоторые станции были зачёркнуты. Некоторые обведены жирно, как будто их кто-то вырезал из реальности. Слева от стола стоял высокий стеллаж — из тех, что обычно бывают в лабораториях. Но здесь на полках стояли не книги. И не инструменты. Банки. Много банок из прозрачного стекла, залитых мутноватой жидкостью. Внутри плавали части тел. Чьи-то пальцы. Оторванные уши. Глазные яблоки с разорванными сосудами. В одной из банок застыла двуглавая крыса — два сросшихся черепа, четыре глаза смотрели в разные стороны, и Кате на секунду показалось, что они всё ещё видят. Что-то там, за пределами формалина. А одна банка стояла отдельно. Самая большая. Она была накрыта плотной чёрной тканью, перетянутой бечёвкой. Катя не знала, что там. Но ей почему-то не хотелось знать. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок — не от того, что она увидела, а от того, что она не увидела. Она отвела взгляд. Села ровно. Руки положила на колени. Дверь открылась. Она не подняла головы — услышала шаги. Тяжёлые, уверенные. Сапоги с металлическими набойками. Он сел напротив. Мужчина был высок — даже сидя это чувствовалось. Рост, наверное, под сто девяносто. Сухой, жилистый, без грамма лишнего. Плечи широкие, развёрнутые, как у солдата, который привык держать спину, даже когда вокруг рушится мир. Рыжие волосы длиной почти до плеч зачёсаны назад, открывая лоб, прорезанный глубокими складками. Всё в нём было грубым, угловатым — но черты лица при этом обладали какой-то нежной, почти скульптурной правильностью. Словно природа создавала его портрет, а жизнь потом нанесла поверх свои поправки. Лёгкая, едва заметная асимметрия скул, тонкие, но не сухие губы. А глаза… Глаза выдавали усталость. Тяжёлую, смертную усталость человека, который слишком долго сидит в этой норе. Хотя и была эта усталость умело спрятана за холодным и цепким взглядом. На нём был тёмно-синий китель, похожий на старую военную форму, поверх коричневой рубашки. Ремень с подсумками перетягивал грудь — там, где у обычных людей сердце, у него висела старая кобура, но сейчас, кажется, пустая. Катю поймал его цепкий взгляд, как в игре в кошки-мышки. Только кто первый отвернётся. Она отвернулась, и комендант сразу прервал тишину: — Чеслав Корбут — бессменный комендант исправительного учреждения имени товарища Берия. А ты, девушка? — с наигранной скукой произнёс он. — Екатерина, — тихо ответила она. — Катя. — Гражданство? — Здесь — никакого. — Откуда взялась? — он сразу захватил инициативу разговора и явно был собою доволен. Она пожала плечами. ЧК смотрел не на неё — сквозь неё. Так мог смотреть только человек, который видел смерть своими глазами. Причем далеко не один раз. В его взгляде не было жестокости — был интерес. Холодный, как у ученого. — Я уже была здесь, — сказала Катя. — Просто… не в это время. Девушка чувствовала его интерес и робко проявляла свой в ответ, непроизвольно. Его левый глаз — живой, цвета льда, правый — стеклянный, неподвижный, мутный. Шрам на щеке проходил через уголок губ — старый, заживший, но всё равно заметный и пугающий. Кто-то когда-то хотел его убить. Не смогли. — Не в это время? И из какого ж ты времени, девушка? — он усмехнулся, будто разочаровываясь. — Из того, которое вы не знаете. До войны. Она не врала. И он это чувствовал. — Ладно, и зачем странствуешь по тоннелям? — спросил ЧК. — А зачем вам все эти клетки? — бросила Катя. — Я комендант исправительного лагеря. Это моя работа. — А я — медик, — сказала она. — Моя работа — помогать. ЧК вздохнул. Он сидел, подперев голову рукой, и в пальцах крутил старенький, но острый карандаш. Наверное, им он рисовал на карте метро свои маршруты. Или помечал, кто сегодня умер. Он смотрел на её тонкие руки, которые не дрожали. На её невозможный для подземелья цвет глаз. В ней было что-то от довоенных фото, которые он видел в детстве. Слишком чистое. Слишком живое. Слишком яркое для этого подземелья. — Раз ты пока жива, значит, тебе неплохо везет, — констатировал он, наконец отводя взгляд. — Пока да. ЧК как будто прочитал ее, как открытую книгу: Катя и сама не знала, почему ей так везёт. Но иногда — когда на неё нападали бандиты — кто-то из них вдруг спотыкался, падал, ломал руку. А когда она нарывалась на мутантов — те вдруг уходили. Рычали. Не хотели, но уходили. Как будто кто-то невидимый охранял её. ЧК откинулся на спинку стула. Он посмотрел на неё. На её бледное лицо, на тусклый ореол светлых волос. На синие глаза, которые смотрели прямо и не мигая. И в этот момент, на секунду, он увидел не девчонку, не пленницу, а равного. — Отведите её в камеру, — махнул он охранникам. — Отдельную. Катя встала. Сама. Охранники хотели взять её под руки — она мягко высвободилась. — Я не побегу, — сказала она. — Мне всё равно некуда. Её увели. ЧК остался один. Сидел, смотрел на дверь, за которой она исчезла. «Не в это время», — повторил он про себя. Он не верил. Но что-то внутри — там, где он привык к пустоте, — едва заметно дрогнуло.