Блу, мой защитник

К счастью для меня, у дома Джуна есть чёрный ход без камер. Я, признаться, сходил и проверил его заранее, когда собирал всю возможную информацию о нём. Джун Кинг, двадцать семь лет, бросил колледж, где учился на гуманитарном, когда его отец заболел раком и матери понадобилась помощь. Джун только недавно съехал на своё жильё, после того как отец пошёл на поправку. Раньше я никогда никого не спасал. Не думал, что вообще на это способен. Но чувство, которое вызывает Джун, связано не с тем, что он моя следующая жертва. Я всё ещё не понимаю, что это за чувство, но опять же, прислушиваюсь к нему, как и всегда. Подняв Джуна наверх и уложив в кровать, ищу ручку и бумагу в его маленькой, но аккуратной квартирке. Обнаружив необходимое, пишу ему записку: никому не рассказывать о случившемся и что говорить, когда полиция начнёт задавать вопросы. Велю сжечь записку сразу после прочтения. Надеюсь, что когда он проснётся — всё ещё живой, естественно, — он хотя бы поверит, что я не причиню ему вреда. Я кладу записку на тумбочку вместе с аспирином из его аптечки и бутылкой воды. Транквилизатор, что я ему ввёл, наградит его адской головной болью при пробуждении, которое наступит примерно через шесть часов. Я ввёл ему чуть больше, чем Элвину. Смотрю на часы и чертыхаюсь. Элвин должен очнуться где-то через час. Надо оборудовать всё до того, как он очнётся и начнёт задавать вопросы. Прежде чем выйти из комнаты, я задерживаю долгий взгляд на Джуне, чьё выразительное лицо смягчено наркотическим сном. Что есть в этом маленьком скромном парне такого, что заставило меня спасти его от погибели? Да, Элвина нужно убить, но необходимость стала острее, когда в присутствии Джуна ощущение усилилось. Разберусь с этим после того, как закончу дела. Ехать обратно к дому Элвина недолго. По пути я прикидываю, как избавиться от тела: убить и оставить дома или выбросить где-нибудь. Я больше склоняюсь к тому, чтобы его выбросить. Элвина должны найти и раскрыть его преступления. В целом, для меня это не так важно, но с Джуна снимут подозрения, если копы узнают, что Элвин — плохой парень. Почему я хочу отвести подозрения от Джуна? Было бы удобнее, если бы кто-то взял на себя вину за убийство Элвина, хотя меня бы и так не заподозрили. Что-то в Джуне заставляет меня хотеть... защитить его? Ох, блядь, да что происходит? Я выдыхаю со свистом, паркуюсь у дома Элвина и захожу внутрь. Элвин всё ещё в отключке, и всё в той же луже блевотины, куда приземлился. Чертыхаюсь, осознав, что придётся переодеть его и прибраться в его тайной комнате, чтобы вычистить из неё ДНК Джуна. Решаю начать с этого. Вогнав в шею Элвина ещё дозу транквилизатора поменьше, я покупаю себе дополнительный час или около того, чтобы всё вычистить и подготовить комнату. Прежде чем тащить его тело в главную комнату, я стаскиваю с него рубашку и штаны, кладу в пакет с кухни, намереваясь забрать с собой. Затем нахожу пижаму и одеваю его, чтобы выглядел презентабельно для выброса. Оттащив Элвина к игровому столу, хватаю его чистящие средства — их полно, вероятно, из-за его хобби убивать и избавляться от улик — и начинаю зачистку. Перепроверяю снова и снова, чтобы не осталось ни пятнышка рвоты. Испытывать желание защищать кого-то — для меня сюрреалистичный опыт. Единственным, кого я оберегал, был кузен с теми же наклонностями, что и у меня. Он лет на пять младше, так что я пытался научить его жить как нормальный человек, пока сам пытался разобраться во всём. Но он был ещё молод и импульсивен. Его упекли, и я не видел его больше двадцати лет. Зверь, что всегда выходит на сцену перед убийством, уже рыщет, жаждет, чтобы я начал. Я шикаю на него: скоро начнём. Наша жертва готова, но сначала нужно всё срежиссировать. Уборка отняла кучу времени, но вот я снова с Элвином. Взваливаю его на бильярдный стол — без особых церемоний, пару раз приложив головой, — вынимаю шары из угловых луз и беру верёвку, чтобы привязать его. Удобно, что я слежу за своими жертвами. Теперь я знаю, где он хранит свои наборы для убийства и что у него запас верёвок, скотча и чистящих средств. Привязав его, я уношу чайные чашки на кухню. В раковине они вызовут меньше подозрений, чем если бы Элвин оставил их в том же положении на весь вечер. Вернувшись после мытья кружек, я застаю Элвина стонущим и дёргающим верёвки. — Доктор Йорк, — бормочет он, мотая головой. — Я думал, это сон. Как вы узнали, кто я? Никто не замечает. По-настоящему. — Я же сказал, Элвин, — говорю я, усаживаясь на бильярдный стол у его правого бедра. — Я такой же, как ты. Но я смог оставаться в тени двадцать лет. Сколько активен ты? Элвин пялится на меня какое-то время, а потом удивляет своим ответом: — Шесть лет. Я тихо присвистываю. — Двадцать жертв за шесть лет. Впечатляет. Хотя я о тебе никогда не слышал. — Как всякий мастер, он жаждет признания. Упомянув, что не знаю о его работе, я точно взбешу его. Как большинство убийц, он не хочет быть пойманным, но хочет признания. Если не удостоить его этим признанием, которого он, по его мнению, заслуживает — это гарантированно выведет его из равновесия. И я прав. Он рвёт верёвки, лицо багровеет. — Все слышали обо мне. Митчвилльского Душителя боятся уже три года. Я сбрасывал тела только там, пока не переехал. Ты должен меня знать. Пожимая плечами, я встаю с бильярдного стола и подхожу к его голове. — Ты неряшлив. Очень неряшлив. У тебя есть прозвище. Будь ты осторожен, твои убийства не связали бы. Настолько сильно хотел внимания? — Я глубоко в режиме психиатра; никогда раньше в списке моих жертв не было серийного убийцы. Это мечта любого психиатра, и я хочу выжать из него как можно больше информации. Я устроен иначе. Он убивает, потому что хочет, и любит острые ощущения. У меня это почти компульсия, которую я полностью контролирую. Мой ритуал работает — и работал — годами. Хотя у Элвина тоже есть свой ритуал, ему по-прежнему нужна дурная слава. И я прослежу, чтобы он её получил. — Люди должны знать, кто я. Должны ходить по ночам и бояться, что окажутся моей следующей жертвой. Наклонившись к его лицу, я говорю: — У тебя больше не будет жертв, Элвин. — Отодвинувшись, я иду к его арсеналу: моток верёвки, гаррота — одна из моих любимиц — и девятидюймовый зазубренный клинок. — Но прежде, чем прикончить тебя, я всё же хочу узнать. Что тебе нравилось в Джуне? Почему он? Элвин фыркает: — Ни хера тебе не скажу. Я пожимаю плечами: — Как хочешь. Выберешь, как уйти, или на моё усмотрение? — Рот Элвина плотно сжат, так что я достаю верёвку. — Значит выбор за мной. — Я думал, тебе можно доверять, док. Я улыбаюсь и качаю головой: — Нет, не думал. Хочется гарроту, но верёвка подходит лучше. Прошли годы с тех пор, как я кого-то резал. Не то, чтобы мне это не нравилось, но иногда хочется меньше кровавых следов. Резню я обычно приберегаю для особых случаев. К чему нож, если под рукой всегда рояльная струна? К тому же это так поэтично: раз он душил верёвкой, пусть от неё и умрёт. Не зря же его прозвали Митчвилльским Душителем. Подхожу к нему и качаю верёвкой перед его лицом. — Последнее слово? Он встречает мой взгляд, и я не вижу ничего. Когда он смотрит на меня, его глаза так же пусты, как и мои. Родственные души, почти звёздные любовники, если бы я верил в подобную херню. Кивая, Элвин спрашивает: — Ты правда так долго убиваешь? — Дольше, если считать животных. Первый раз — в восемь. Злой, блядь, бродячий кот, приходивший к дому каждые пару дней поцарапать и погонять меня. — У меня была собака. Соседская, — небрежно бросает Элвин. — Собак тоже не люблю. — С этими словами я оборачиваю верёвку вокруг его шеи и тяну. Это долгий процесс: удушение — тяжёлая работа, но я готов. Я наблюдаю, как Элвин борется, пытаясь разорвать путы. Он напрягает шею, чтобы верёвка не вдавливалась в трахеи, но я петляю излишек вокруг рук и тяну сильнее. Он задыхается и бьётся изо всех сил, но эта битва заведомо проиграна. Узлы на верёвках, держащих его, не развяжутся, сколько бы он ни дёргался и ни боролся. Через несколько минут его борьба замедляется, потом затихает, и он обмякает. Я держу его ещё пару минут, чтобы убедиться, что он действительно мёртв. Затем убираю верёвку с его шеи, проверяю пульс — ничего. Разматывая верёвку с рук, я вдыхаю и чувствую, как зверь внутри расслабляется, потом сворачивается и укладывается спать. До следующего раза. Натянув перчатки, я хватаю брезент, принесенный из гаража Элвина, и стаскиваю на него тело со стола. Он мешком валится на него, глаза широко раскрыты, на лице застыла предсмертная гримаса. Мелькает мысль сфотографировать и добавить в его коллекцию, но я отметаю ее. Не стану отклоняться от своих правил ради шутки. Поскольку я продолжительное время следил за Элвином, то прекрасно осведомлен, что его соседи — пожилые люди. Они не засиживаются допоздна. У них нет ни камер, ни сенсорных фонарей у домов, так что моё присутствие никто не заметит, пока я тащу Элвина наружу. Гружу тело в багажник и еду к точке сброса, которое присмотрел пару недель назад. Место укромное, но не слишком; Элвина найдут в ближайшие день-два. Сбросить его — минутное дело, без всякой эстетики. Сворачиваю брезент и кладу обратно в багажник. Снимаю перчатки, засовываю в пакет с заблёванной одеждой Элвина и уезжаю. Я уложил тело так, чтобы его можно было легко обнаружить. Пробегающие мимо бегуны наткнутся и заявят об убийстве. Но вместо того, чтобы ехать домой избавляться от улик, я решаю поехать в квартиру Джуна и поспать там. На часах три ночи. Транквилизатор должен выветриться в ближайшие четыре часа, так что я буду рядом, когда он проснётся. Заношу с собой пакет с одеждой и перчатками. Знак доброй воли для него. Роюсь в квартире в поисках запасного одеяла, чтобы устроиться поудобнее, пока жду пробуждения. Найдя лишний плед в шкафу, я сажусь на диван, снимаю ботинки и закутываюсь в него. Ставлю будильник, закрываю глава и готовлюсь к нескольким часам крепкого сна.