Океан желаний

Ночь окутала Форкс плотным, непроглядным одеялом. Луна скрылась за тучами, и даже звёзды, обычно щедро рассыпанные по небу, словно спрятались от чего-то. Лес замер в напряжённом ожидании, лишь редкие порывы ветра шевелили кроны деревьев, заставляя их тихо, тревожно шептаться. Эш стоял на границе леса и человеческого жилья, скрытый тенями, невидимый для тех, кто мог бы случайно взглянуть в его сторону или вдруг почувствовать его запах. Последнее было особенно важно. Он действовал осторожно, приходя лишь тогда, когда оборотни не появлялись на границе, чтобы не нарваться на неприятности. Ему это удавалось редко, потому что шавки будто жили там, сменяя друг друга, и эта их преданность долгу невероятно раздражала. Но Эш был терпелив. У него не было выбора. Он стоял здесь уже несколько часов, неподвижно, словно статуя, высеченная из мрамора. Холод, который раньше пробирал его до костей в такие ночи, теперь не ощущался вовсе. Как и многое другое. Эш грустно усмехнулся: ему бы вновь хотелось почувствовать тепло, забытые человеческие ощущения, которые за месяц новой жизни уже успели выветриться из памяти, как бы он ни пытался их сохранить. Яд, текущий в его жилах, выжег, казалось, буквально всё: и хорошее, и плохое. Осталась только пустота. И Кая. Его взгляд был прикован к окну на втором этаже дома Мейсонов. Там горел свет — приглушённый, тёплый, такой живой. Она не спала. Опять. Кая. Эш чувствовал её присутствие даже на расстоянии. Это было одно из немногих ощущений, которые не притупились, не исчезли, не сгорели в агонии превращения. Её аромат — сладковатый, медовый, с лёгкой ноткой чего-то цветочного — он мог учуять даже сквозь закрытое окно, даже сквозь запах хвои и влажной земли, даже сквозь мерзкую вонь, которую оставляли после себя эти псы. Эш знал, чем она занимается: сидит на подоконнике, поджав ноги, с альбомом на коленях. Рисует. Она всегда рисовала, когда не могла уснуть. Эш помнил тот альбом. Старый, потрёпанный, с рисунками, которые она показывала ему в школе, краснея и отмахиваясь, когда он говорил, что это красиво. Он помнил, как она оживлялась, когда рассказывала о своих работах, как её глаза, обычно холодные и отстранённые, загорались теплом. Теперь альбом был другим. Новым. Красным. Нахмурившись, Эш пытался понять, что побудило её поменять альбом. Закончились пустые страницы? Подарил кто-то? «Его подарок», — сжались кулаки Эша, и ногти, твёрдые, как камень, впились в мраморную кожу ладоней. Он знал, кто подарил. Чувствовал запах этого… оборотня. В те редкие разы, когда Эш рисковал приблизиться к дому Каи, он постоянно улавливал следы его присутствия. Оборотень был здесь. Сегодня. Вчера. Днём. Ночью. Он не отходил от её дома, как цепной пёс, охраняющий свою территорию, как собственник, который уже поставил на ней своё клеймо. Это бесило. Выводило из себя. Каждый раз, когда Эш чувствовал этот звериный запах, в нём поднималась волна слепой, животной ярости. «Ты не достоин её», — думал Эш, и в груди разгоралось то самое чувство, которое он научился ненавидеть. Жгучее, липкое, иррациональное. Ревность. Эш всегда думал, что ему будет чуждо это чувство. Ведь ревность — это удел закомплексованных и неуверенных в себе людей, так писали в тех многочисленных книжках по психологии, которые он изучал для поступления. Человеческая психология всегда была ему интересна, но сейчас он уже не человек. Теперь он — монстр. И, быть может, что-то в нём уже успело поменяться. Или, наоборот, обострилось до предела, обнажая самые тёмные, самые постыдные уголки его новой души. Он не знал, что произошло между Полом и Каей. Не знал о запечатлении — этой дикой, нелепой, нечеловеческой связи, которая приковывала оборотня к одному человеку на всю жизнь, превращая его в раба собственных инстинктов. Существование оборотней, как, в принципе, и существование вампиров, которых он до недавнего времени считал лишь выдумкой из дешёвых ужастиков, было для него ошеломляющим открытием, как и то, что вонь от этих псов была настолько отвратительной, что перебивала почти все остальные запахи. Эш не был частью их мира. Он был чужаком. Монстром. Тем, кого они уничтожат, не задумываясь, если узнают, что он вообще существует и тем более находится так близко. Эш перевёл взгляд на свои руки. Бледные, мраморные, неестественные. Не человеческие. Он помнил свои руки такими, какими они были раньше — с царапинами от веток, с мозолями от письма, с теплом, которое он мог подарить, просто прикоснувшись. Теперь от того Эша ничего не осталось. Только воспоминания, которые с каждым днём становились всё более тусклыми и нереальными. И одержимость. Одержимость, которая пожирала его изнутри. Сдерживать жажду было невыносимо. Казалось, что в горло вливают растопленное железо, стоило лишь учуять запах крови. А Кая… Кая пахла так вкусно, так притягательно, что у Эша темнело в глазах. Сделав глубокий вдох, он позволил её аромату заполнить лёгкие, наслаждаясь им, как наркоман, вдыхающий дозу. Он много раз прокручивал в уме тот момент, когда наконец покажется перед ней, что скажет, чтобы заполучить её доверие, и на что лучше давить, чтобы девушка ушла с ним без лишних вопросов и разделила вечность. За то недолгое время, что они с ней общались, парень успел достаточно хорошо её изучить. Её страхи, её сомнения, её желание быть нужной — всё это было топливом для его плана. Эш улыбнулся — вечность с Каей звучала как мечта, до которой рукой было подать. Воспоминания о матери, которая плакала на его похоронах, неожиданно ворвались в сознание, разбивая хрупкую иллюзию счастья. Эш заставил себя не думать об этом. Не сейчас. Нельзя. Это открывало дверь в ту часть его души, которая ещё не окаменела, и оттуда вырывалась такая боль, что он готов был выть на луну, как эти проклятые оборотни. «Они уже похоронили меня, — сказал он себе, как делал это сотни раз, вбивая эту мысль в своё сознание, как гвоздь в крышку гроба. — Того Эша, которого они знали, больше нет. И я… я уже не тот. Я лучше. Я сильнее». Он вспомнил ту проклятую ночь, когда просто хотел помочь подруге. Ночь, которая перечеркнула всё, что было раньше. Проколотое колесо на пустынной дороге — хотя Эш всегда следил за состоянием своей машины. Он вышел, чертыхнулся, полез в багажник за запаской. А потом — боль. Резкая, обжигающая боль, впившаяся в шею, словно раскалённая игла. Он даже не успел закричать и осознать, что с ним произошло, как его тело начало буквально разрывать изнутри нечеловеческой агонией. Виктория. Он узнал её позже, когда мучения наконец закончились и в мутном, затуманенном болью сознании начали проступать неизвестные лица. Рыжая, с глазами, горящими кроваво-красным огнём. Она смотрела на него, как на инструмент. Как на вещь. Как на расходный материал. «Теперь ты с нами», — единственное, что она сказала, и в её голосе не было ни капли сочувствия или интереса. Эш не понимал, что с ним произошло, почему всё ощущалось в стократ острее, почему он будто бы окаменел и почему его мучила эта нечеловеческая, выжигающая внутренности жажда. Был ещё один. Райли. Он забрал его. Привёл в лагерь, где были другие — такие же новорождённые, дезориентированные, голодные и злые, которые кидались на всё, что движется, а те двое просто с холодной усмешкой наблюдали за этим бедламом. Их тренировали. Кормили. Готовили. К чему — Эш не знал точно, но догадывался. Война. С кем-то, кто стоял на пути Виктории. Ему было всё равно на их мотивы, и единственной целью его недолгого существования стал побег от них, что он удачно исполнил, как только представилась возможность. Райли рассказывал, что у некоторых вампиров были особенные, уникальные таланты, и Эшу повезло. У него не было запаха — это существенно упрощало задачу. Никто не смог бы его найти или выследить при желании, потому что для остальных он был буквально невидимкой, фантомом. Однако рисковать с оборотнями Эш не спешил и предпочитал держаться на расстоянии, уж очень мало он о них знал, а недооценивать врага было бы глупо. Машину Эша нашли. Подожжённую, с его вещами и с частью его же руки внутри — той самой, которую вампир оторвал от него при обращении, когда Эш попытался сопротивляться. Райли постарался, чтобы всё выглядело как несчастный случай — или как очередное убийство той самой таинственной «банды», о которой говорили в новостях. Никто не искал его долго. И правильно. Незачем искать того, кто всё равно не вернётся. Незачем бередить душу его матери, заставляя её надеяться на чудо. Эш снова посмотрел на окно Каи. Свет уже не горел, но он, благодаря своему новому зрению, всё равно видел её силуэт на фоне темноты. Её лицо было спокойным, расслабленным. Она наконец собиралась спать. Он мог бы стоять здесь и смотреть на неё вечно. «Она не должна оставаться здесь», — подумал парень, и эта мысль была как приказ. — «Не должна прозябать в этом городе, с этими людьми, с этим… Полом. Она заслуживает большего. Она заслуживает вечности. Со мной». Он не помнил в точности их разговоры, но общую мысль передать мог. Особенно тот, в школьной столовой, где они сидели во время обеда, а Кая смотрела в окно на дождливую улицу. «Я чувствую себя лишней, — сказала она тогда. — Здесь всё чужое. Я не знаю, зачем мы сюда приехали». В её голосе была такая глубокая, всепоглощающая тоска, что у Эша сжималось сердце. Он помнил, как ему хотелось обнять её, сказать, что всё будет хорошо. Тогда он не знал, как ей помочь. Теперь знал. Теперь у него была сила, чтобы изменить её судьбу. Эш сделает её такой же, как он. Сильной, быстрой, бессмертной. Она никогда больше не будет чувствовать боли, страха, одиночества. Она никогда не умрёт. Она всегда будет с ним. «Я делаю это ради тебя, — убеждал он себя, хотя где-то в глубине его промёрзшей души шевелился червячок сомнения. — Ты просто не понимаешь. Я всё объясню». Эш глубоко вздохнул, напоследок впитывая в себя её аромат, и сделал шаг назад, растворяясь в спасительной темноте леса. Его глаза, всё ещё красные, вспыхнули в последний раз, отражая приглушённый свет из окна, а затем погасли. — Скоро, — прошептал парень, хотя знал, что она не может его услышать. — Скоро ты всё поймёшь. И мы больше никогда не расстанемся. Он развернулся и бесшумно скользнул между стволами деревьев, оставляя за собой только лёгкий, едва уловимый холодок. Ночь поглотила его, как и множество ночей до этого, как бездна, которая никогда не насытится. А в тёплой комнате на втором этаже Кая, не подозревая ни о чём, наконец закрыла альбом и устало потянулась к выключателю.

***

Девушка проснулась от того, что в комнату ворвался солнечный свет — яркий, настойчивый, совсем не похожий на привычное серое утро Форкса. Кая приоткрыла один глаз, зажмурилась, перевернулась на другой бок и с силой натянула одеяло на голову. Не помогло. Солнце, будто издеваясь, лезло даже сквозь тонкую ткань, создавая за закрытыми веками оранжевое марево — раздражающее, навязчивое, как рекламный баннер, который нельзя закрыть. — Да чтоб тебя, — прошептала она в подушку, понимая, что уснуть обратно не получится. Организм, уже привыкший к серости Форкса, явно не знал, как реагировать на такое количество света. Гормоны, наверное, решили, что случился конец света, и запустили режим «проснись и бойся». Кая села на кровати, растрепанная, злая, с глубокой складкой между бровей — той самой, которую мать называла «ранними морщинами» и советовала «контролировать мимику». Волосы торчали в разные стороны: результат вчерашнего душа перед сном и полного игнорирования фена — вчера ей было откровенно лень что-то делать с ними. Она мотнула головой, отбрасывая светлую прядь с лица, и сощурилась, уставившись в окно. Небо было чистым. Голубым. Без единой тучки. — Серьёзно? — спросила она у вселенной, которая, разумеется, не ответила. — Ты издеваешься? Форкс, город вечного дождя — по официальной статистике, двести двадцать пасмурных дней в году, — решил устроить показательное выступление. Как назло, именно сегодня, когда у неё не было никаких планов. Когда единственное желание — завалиться на диван с ноутбуком и сделать вид, что внешнего мира не существует. «Наверное, знак, — подумала Кая с привычной долей сарказма, растирая лицо ладонями, чтобы прогнать остатки сна. — Знак того, что даже природа надо мной издевается. Или тест на прочность: сколько солнечного света выдержит бледное создание, прежде чем рассыплется в прах? Говорят, витамин D полезен». Она спустила ноги с кровати, поёжилась от утренней прохлады — в доме всегда было прохладно по утрам, Фрида считала, что «оптимальная температура для продуктивности — восемнадцать градусов», — и босиком прошлёпала в ванную. Плитка под ступнями была ледяной, будто специально охлаждённой для бодрящего эффекта. Очередной подарок этого дома, где отопление работало по какому-то одному ему известному графику. В ванной она замерла перед зеркалом. Из потускневшей амальгамы на неё смотрела девушка, которой Кая не могла отказать в объективной оценке — бледная, с лёгкой синевой под глазами (хронический недосып и кофеин в чистом виде), ненавистными щеками, которые ей всегда казались слишком большими (спасибо папиной генетике) и цепким, изучающим взглядом светло-голубых глаз — тех самых, про которые в Норвегии говорили «лёд и сталь». Она знала, что выглядит хорошо даже без макияжа — в конце концов, повезло с внешностью, как любила повторять Фрида, «это единственное, что даётся бесплатно». Но сегодня у неё не было ни малейшего желания это кому-либо демонстрировать. Ни сил, ни желания. Она начала механически чистить зубы, разглядывая своё отражение. За последние месяцы она изменилась. Не то чтобы внешне — нет, скорее внутренне. Какая-то новая жёсткость появилась в линии рта, какая-то усталая решимость во взгляде. Смерть дяди, переезд, смена школы, Эш, Пол, эти чёртовы таблетки, от которых она наконец отказалась… Всё это оставило след. Не шрамы — нет, скорее трещины на бледном теле. Кая сплюнула, прополоскала рот и умылась ледяной водой — любимое средство от остатков сна, проверенное годами. Родители считали, что она слишком много времени проводит за рисованием и слишком мало — за сном. Мать даже как-то сказала: «Ты не высыпаешься, это сказывается на успеваемости. Успеваемость — это твоё будущее. Будущее — это деньги. Не хочешь спать — не жалуйся потом». Мать умела разложить всё по полочкам. Иногда Кае казалось, что Фрида видит мир не как живую, дышащую картину, а как огромную таблицу Excel — столбцы, строки, цифры. Рождение ребёнка — галочка. Замужество — галочка. Карьера — галочка, ещё галочка, ещё. Идеальный дом — галочка. А всё, что не вписывается в таблицу, вызывает у неё лёгкое, почти интеллектуальное раздражение, как ошибка компиляции в коде, который не должен давать сбоев. Кая с усмешкой подумала, что рассуждает, как психолог. Или как психопат… Внизу, на кухне, уже слышались звуки. Кая узнала бы эту интонацию даже сквозь звукоизоляцию — мать разговаривала по телефону, и её голос был таким же чётким и выверенным, как график, который она составляла на неделю вперёд. Никаких «алло», никаких «привет» — сразу суть. Мать разговаривала с куратором из университета, что-то уточняла про сроки подачи документов, про какие-то бонусные баллы за волонтёрство. Отец сидел за столом, когда Кая спустилась. Он поднял взгляд от газеты — да, газеты, в век цифровых технологий он оставался верен бумажным носителям, потому что «экран утомляет глаза», — и легко улыбнулся. Не широко, без напускного энтузиазма. Просто — улыбнулся. По-своему. По-отцовски. — Смотри-ка, — сказал он негромко, чтобы не перебивать разговор Фриды. — Проснулось наше солнце. Как спалось? — Как обычно, — Кая села на свой стул, положив локти на стол и подперев подбородок ладонями. — То есть никак. А это что за окном? Кто-то перекрасил небо? Я уже начала забывать, как выглядит это жёлтое пятно. Думала, оно миф. — Аномалия, — усмехнулся Джон, отложил газету и потянулся за кружкой с кофе — чёрным, крепким, без сахара, как всегда. Он пил его маленькими глотками, растягивая удовольствие. — Местная погода решила взять выходной, или же её уволили за прогулы. Не знаю, я в метеорологии не силён. — А зря, — Кая усмехнулась уголком рта. — Мог бы делать прогнозы. На кой чёрт нам эта работа и образование, если можно сидеть дома и угадывать, пойдёт дождь или нет? Спойлер: пойдёт. — Пессимистка, — покачал головой Джон, но без осуждения. Фрида закончила разговор и вошла в кухню — бесшумно, будто не шла, а парила над полом. Кая не понимала, как ей это удавалось. Секретное умение матерей, наверное. Второе после умения находить любую, даже самую мелкую соринку на идеально чистом полу. Фрида двигалась плавно — ни одного лишнего жеста, ни одного необдуманного движения. На ней был идеально выглаженный домашний костюм — тёмно-синий, подчёркивающий статус. Даже в выходной. Волосы уложены в идеальный пучок — ни одной выбившейся пряди, ни одного волоска не на месте. Казалось, что Фрида просыпается уже причёсанной и накрашенной. Или не спит вовсе. Кая усмехнулась, поправив свою мятую спальную футболку. — Доброе утро, — произнесла Фрида, и это прозвучало не как приветствие, а как констатация факта. Кая посмотрела на тарелку, которую мать поставила перед ней за секунду до того, как сесть. Овсянка. Пресная, полезная, с идеальным количеством сахара, рассчитанным по какой-то неведомой формуле — две трети чайной ложки, не больше, не меньше. Фрида никогда не раскрывала своих кулинарных алгоритмов, но они работали безотказно: каша всегда была одинаковой. В этом было что-то пугающее. — Умираю от счастья, — ровно сказала Кая, беря ложку. — Прямо чувствую, как во мне просыпается любовь к здоровому образу жизни. — Сарказм — последнее прибежище тех, у кого нет аргументов, — спокойно заметила Фрида, даже не подняв взгляда. Она наливала себе кофе — маленькую чашечку, чёрный, без молока, с одним кусочком сахара. — У меня есть аргументы, — парировала Кая, ковыряя кашу. — Просто тебе они не нравятся. — Аргументы должны быть основаны на фактах, — Фрида сделала маленький глоток. — Не на эмоциях. И не на желании поспорить ради спора. — А что, если мои эмоции — это факт? — Кая подняла бровь. — Вот такой факт: я ненавижу овсянку. Это можно занести в протокол. Фрида не отреагировала на сарказм. Она вообще редко на него реагировала — либо считала ниже своего достоинства, либо просто не замечала, погружённая в свои мысли. Иногда Кае казалось, что мать живёт по принципу «если не вижу — значит, не существует». — Ты сегодня, судя по всему, в хорошем расположении духа, — хмыкнул отец, украдкой посмотрев на дочь. Растрепанные волнистые волосы, которые он уже отвык видеть — в последнее время Кая упорно выпрямляла их утюжком, считая, что так выглядит опрятнее, — заспанное лицо без намёка на косметику, растянутая футболка и спальные штаны. Перед ним словно сидела уменьшенная копия его уже такой взрослой, но всё ещё его девочки. Та самая Кая, которая в детстве прибегала к нему в кабинет с рисунками и требовала немедленной оценки. «Интересно, — подумал Джон, — когда она перестала быть этой девочкой? Или она всё ещё здесь, просто прячется?» — Чувствую себя нормально, — ответила Кая, ковыряя кашу. Ложка скрежетала по тарелке — назойливый, раздражающий звук, который Фрида, конечно же, заметила, но промолчала. И это было правдой. После того как она выбросила таблетки, голова стала яснее. Сны перестали быть такими липкими и пугающими. Ей всё ещё не верилось, что она решилась на это — просто взяла и выкинула блистер в мусорный бак, даже не задумавшись, не оставив себе запасного варианта. Рука тогда дрожала, это да. Но она сделала это. Внутри было спокойно. Впервые за долгое время — по-настоящему спокойно, а не так, будто она приглушила звук в наушниках и делает вид, что музыки нет. Ещё бы курить бросить, и вообще здорово будет. Отец отложил газету. Сделал это медленно, почти демонстративно — так, чтобы и Фрида заметила. Жест, который Кая знала с детства: сейчас будет разговор. Не скандал, нет — Джон Мейсон не устраивал скандалов. Но разговор — по-настоящему важный, не про погоду и не про планы на день. — Ты вчера поздно вернулась, — заметил Джон, отрываясь от газеты. В его голосе не было упрёка, скорее осторожное любопытство. Он умел задавать вопросы так, чтобы они не звучали как допрос — качество, которое Кая ценила в нём больше всего. — Кто тебя довёз? Кая подняла глаза на отца и мысленно вздохнула. «Ну вот, началось», — пронеслось в голове. Рассказывать про подробности своей личной жизни она не хотела, тем более лишний раз упоминать Пола. Это значило — давать родителям пищу для размышлений, для бесконечных «а что за парень», «а где он живёт», «а какие у него планы на жизнь». Особенно от Фриды, которая уже через пять минут разговора запросила бы его резюме и налоговую декларацию за прошлый год. Вопрос Джона повис в воздухе: тяжёлый, почти осязаемый. Кая почувствовала, как Фрида тоже замерла, ожидая ответа. Рука матери застыла над чашкой с кофе — ни глотка, ни движения. Даже воздух на кухне, казалось, стал плотнее. «Ну вот, — подумала Кая, — началось. Семейный допрос с пристрастием. Сегодня на повестке дня — моя личная жизнь. Или, по крайней мере, то, что они считают моей личной жизнью». — Пол, — сказала Кая, не моргнув глазом. Имя прозвучало ровно, без дрожи. — Знакомый. Он живёт в резервации. Имя повисло в воздухе, как камень, брошенный в воду. Кая наблюдала за реакцией родителей — краем глаза, делая вид, что сосредоточена на каше. Джон медленно кивнул, его лицо оставалось спокойным, почти безразличным, но Кая заметила, как он сжал газету чуть сильнее — края страницы сморщились под пальцами. Фрида обернулась. — Тот, который приезжал к нам? — уточнила Фрида, и в её голосе послышалось напряжение. Пола она видела мельком той злополучной ночью — высокий, широкоплечий, с тяжёлым взглядом и манерами, которые Фрида про себя назвала «проблемными». Грубый, неопрятный, и к тому же на мотоцикле. — Да, — Кая отправила ложку каши в рот, чтобы не продолжать. Портить утро родительскими нравоучениями ей не хотелось. Каша уже остыла, превратившись в вязкую, неприятную массу, но Кая жевала её с таким видом, будто выполняла неприятную обязанность. — И часто он тебя подвозит? — спросила Фрида, и вопрос прозвучал как замечание. — Он не жалуется, — ответила Кая, не поднимая глаз. — Кая, — в голосе Фриды появилась та самая нотка, которую Кая ненавидела больше всего — нотка «я тут главная, и ты будешь меня слушать». — Я серьёзно. — Я тоже, — Кая подняла взгляд, встречая материнский. — Он мой знакомый. Он меня подвозит. Иногда. Всё. Что ещё ты хочешь узнать? Его рост? Вес? Размер обуви? Может, попросишь резюме? Джон кашлянул — коротко, будто пытался скрыть смешок. Или предупредить, что Кая заходит слишком далеко. Фрида бросила на мужа быстрый взгляд — тот, который означал «ты должен быть на моей стороне, а не смеяться над выходками дочери», — и снова посмотрела на Каю. — Я хочу знать, с кем ты проводишь время, — сказала Фрида, и её голос стал тише, но не мягче. — Это нормальное родительское желание. Мы переехали в новый город, ты завела новых друзей… или знакомых. Я имею право знать, кто эти люди. — Его зовут Пол, — сказала Кая, откладывая ложку. — Он живёт в резервации, как я уже говорила. Он старше меня на пару лет. Он… — она запнулась, подбирая слова, — он помог мне. Разумеется, о том, как Пол ей помог, Кая рассказывать не стала. От воспоминаний прошлой ночи щёки начали предательски краснеть. — Я не против, что у тебя есть друзья, — наконец сказала Фрида. — Но я хочу, чтобы ты была осторожна. Не все люди… не все, кто кажутся хорошими, на самом деле такими являются. — Ты думаешь, я этого не знаю? — Кая усмехнулась, но в усмешке не было радости. — Я не наивная девочка, мама. Я знаю, что люди бывают разными. И я умею о себе позаботиться. — Я на это надеюсь, — ответила Фрида, поднимаясь. Она взяла свою чашку с кофе — чёрный, уже почти остывший — и сделала маленький глоток. — Потому что если с тобой что-то случится, винить буду только себя. Джон, который всё это время молчал, отложил газету. Он смотрел на Каю тем самым взглядом — тёплым, немного грустным, который она помнила с детства. Взглядом, который говорил: «Я на твоей стороне, но я не могу вмешиваться». — Пол, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Он квилет? Кая удивилась вопросу. Отец редко интересовался такими деталями. Обычно он довольствовался общими фразами вроде «главное, чтобы ты была счастлива». Но сейчас он спросил конкретно. О том, откуда Пол родом. — Да, — ответила Кая, внимательно глядя на отца. — Он из племени квилетов. Ты знаешь это племя? Джон замялся. Всего на секунду, но Кая заметила. — Когда-то давно, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная, почти ностальгическая нотка. — У меня были знакомые из резервации. Много лет назад. Фрида бросила на мужа быстрый взгляд — удивлённый, как будто она услышала это впервые. — Ты никогда не говорил, — заметила она. — Много чего я не говорил, — ответил Джон, поднимаясь. Он взял свою кружку и направился к раковине, давая понять, что разговор окончен. — Не всё же сразу. Кая смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри разрастается тревога.«Что он скрывает? — подумала она. — И почему сейчас, когда речь зашла о резервации, он вдруг стал таким… закрытым? Раньше он никогда не реагировал так на мои вопросы». Фрида тоже глядела на мужа, и её лицо было задумчивым. Она явно собиралась задать ещё вопросы, но передумала. Слишком мало информации. Она не любила действовать вслепую. Покончив с кашей — на сегодня достаточно, больше она не могла впихнуть в себя ни ложки, — Кая отодвинула тарелку и взяла кружку с зелёным чаем. Горячий, чуть горьковатый — мать всегда заваривала его слишком крепко, считая, что «так полезнее». Фрида поставила перед ней тарелку с нарезанными фруктами — яблоки, груши, виноград, всё идеально ровными дольками, без единой шкурки — и присела напротив, сложив руки на столе. Я тут подумала, — начала она, и Кая сразу поняла: сейчас начнётся что-то, от чего она не сможет отказаться. Этот тон — деловой, спокойный, без намёка на возможность возражения, — Кая знала с детства. Им Фрида объявляла о переездах, о смене школы, о том, что дядя Йосеф… не доживёт до следующей недели. — Погода чудесная, — продолжала Фрида, и Кая физически ощутила, как мать переключается в режим «убеждение». — Нельзя сидеть в такой день дома. — Угу, — Кая отпила чай, обжигая губы. Не то чтобы она была против прогулки — наоборот, выбраться из дома было бы неплохо, стены в последнее время давили сильнее обычного. Но в её планы на сегодня это не входило. Она планировала доспать, потом, может быть, порисовать, потом снова лечь и притвориться, что внешнего мира не существует. Продуктивный выходной, если подумать. — Помнишь, вы с Беллой ездили на тот пляж? — Фрида смотрела на неё с лёгким любопытством. — В Ла-Пуш, кажется? Ты говорила, там красиво. Кая замерла. Ла-Пуш. Сердце пропустило удар — как тогда, когда она впервые увидела Пола на пороге дома Эмили. Как тогда, когда он смотрел на неё своим тяжёлым, прожигающим взглядом, от которого хотелось одновременно спрятаться и шагнуть навстречу. Как тогда, когда он сжал её запястья так сильно, что на коже остались синяки — жёлто-фиолетовые следы, которые уже сошли. Каждый раз, глядя на них, она вспоминала его лицо — искажённое яростью, и в то же время… испуганное. Напуганное тем, что он мог ей навредить. Она поспешила сделать вид, что просто отхлебнула слишком горячий чай — прикрыла глаза, поморщилась. Фрида не заметила. Или сделала вид, что не заметила. С матерью никогда нельзя было быть уверенной. — Да, — ответила Кая, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без единой зацепки. — Мы там были. Океан, скалы. Ветрено. Холодно, если честно. Не тот пляж, где купаются. — Ты рассказывала, что там красиво, — продолжила Фрида, и в её голосе появилась та самая мягкая настойчивость, которая означала: «Я уже всё решила, ты просто пока не знаешь». — А я так и не видела этот пляж. Она сделала паузу — театральную, выверенную. — Джон, — она перевела взгляд с Каи на мужа, — почему мы вместе ещё там не были? Джон повернул к ним голову. Его лицо оставалось непроницаемым — спокойным, почти скучающим, но Кая, сидевшая напротив, заметила, как дёрнулась его щека — едва заметно, как будто он сжал зубы. Всего на секунду. А потом снова расслабился. — Не думал, что тебе будет интересно, — ответил он, и в его голосе прозвучала странная натянутость. Словно он говорил не то, что думал. Или думал о чём-то, о чём не хотел говорить вслух. — Там не Осло. Домики ветхие, народу много… Не твой формат. — Мой формат — это хорошая компания и красивый вид, — отрезала Фрида, и в её словах прозвучал вызов. — А в Ла-Пуш, судя по фотографиям в путеводителе, вполне живописно. «Она уже посмотрела фотографии, — поняла Кая. — Значит, решение принято окончательно. Спорить бесполезно». — Мы можем поехать сегодня, — сказала Фрида, и это прозвучало не как предложение, а как приказ. — Возьмём с собой еду, плед. Ты покажешь нам пляж. А вечером — ужин в кафе. Всё включено. Кая переводила взгляд с матери на отца и обратно. Что-то происходило. Что-то, чего она не понимала. «Он не хочет туда ехать, — вдруг догадалась Кая. — Он не хочет в Ла-Пуш. И не потому, что там ветхие домики или много народу. А потому что он что-то там оставил. Или кого-то. Или что-то произошло — что-то, о чём он не говорит двадцать лет. И мама… мама не знает. Или знает, но делает вид, что не знает?» Кая почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она смотрела на отца — на его напряжённые плечи, на сжатые пальцы, на неподвижный взгляд, устремлённый куда-то в окно, — и впервые за долгое время увидела в нём не просто «папу», а человека. Человека с прошлым, с тайнами, с болью, которую он носил в себе и никогда не показывал. — Почему бы нам не съездить сегодня? — произнесла Фрида, и её тон не оставлял места для возражений. — В выходной, когда у всех есть время. Устроим пикник. Кая, ты как? Кая сделала ещё один глоток чая — чай почти остыл, стал горьким и терпким, как её мысли, — чувствуя, как внутри поднимается странное волнение. Ла-Пуш — это однозначная вероятность встретить Пола. Возможность снова увидеть Эмбри, с которым они так некрасиво расстались — после того, как Пол увёз её с вечеринки, даже не попрощавшись. Кая до сих пор помнила растерянное лицо Эмбри, его взгляд — вопросительный, немного обиженный. Она тогда была слишком занята собственной злостью на Пола, чтобы извиниться. А потом было уже поздно. Неловко. Но была и другая мысль. Если она поедет туда с родителями, а Пол будет там со своей компанией… Они же непременно подойдут к ней. Пол — обязательно. Он не из тех, кто упускает возможность. У него нет чувства такта, нет понимания границ, нет этой дурацкой вежливости, которую Фрида считала признаком хорошего воспитания. Он просто припрётся, как танк, и будет стоять, сверлить её своим тяжёлым взглядом, пока Фрида не начнёт задавать вопросы. «А она начнёт, — с горечью подумала Кая. — Ещё как начнёт. «Кто этот молодой человек? Почему он на вас так смотрит? Какие у него планы на жизнь? Он учится? Работает? На что живёт?» Боже, как же это будет унизительно». А что, если Пол что-то скажет? Что-то, что выдаст их. Или что-то, что папа поймёт неправильно. Или — правильно? Что он вообще знает? Что за тайну скрывает его молчание? Катя снова почувровала тот самый ком в горле, который возникал каждый раз, когда она думала о Поле. О его руках на её талии — сильных, горячих, сжимающих так, что она не могла дышать. О его губах на её губах — требовательных, жадных, не терпящих отказа. О его голосе — хриплом, низком, который говорил: «Ты моя». — Мне всё равно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Даже слишком равнодушно — будто она отвечает на вопрос о погоде. Будто её сердце не колотится где-то в горле. — Могу поехать. Не вижу смысла отказываться, если вы оба уже решили. Фрида махнула рукой — жест, который означал «разговор окончен, решение принято, переходим к следующему пункту». — Тогда решено! — женщина встала и открыла дверцу шкафа, достав оттуда корзину для пикника — плетёную, красивую, явно купленную специально для таких случаев. Кая видела её раньше в кладовке, в Норвегии, где она пылилась годами, дожидаясь своего часа. Здесь Фрида, кажется, решила, что пришло её время. — Собираемся и выезжаем через час. Я беру сэндвичи, фрукты, воду. Кая, проверь, есть ли у нас плед — тот, шерстяной, я положила его в прихожую. И надень что-нибудь потеплее. У океана всегда ветрено, даже когда солнце. Я не хочу, чтобы ты потом жаловалась на головную боль. Она засуетилась на кухне, доставая продукты из холодильника, заворачивая их в фольгу, складывая в корзину. Её движения были быстрыми, отточенными — Фрида всегда умела организовать всё идеально. Хлеб — только свежий, из пекарни. Сыр — тот самый, дорогой, который она покупала по особым случаям. Ветчина — тонко нарезанная, розовыми ломтиками. Фрукты — вымытые, высушенные, уложенные так, чтобы не помялись. Даже пикник у неё — как военная операция: никакой спонтанности, только продуманность и точность. «Интересно, — подумала Кая, — она вообще умеет расслабляться? Или это умение не входит в её ДНК? Может, где-то глубоко внутри, в самом дальнем уголке её души, есть место для спонтанности? Для глупых, необдуманных поступков? Или она родилась взрослой, с графиком в руке и списком дел на десяти страницах?» Джон отошел от столешницы — медленно, будто нехотя, будто каждый сантиметр давался ему с трудом, и подошёл к окну. Стоял, смотрел на улицу, но Кая видела — он не видит ни деревьев, ни неба, ни солнечных бликов, которые плясали на стекле, как золотые монетки. Он видел что-то своё. Что-то, что находилось далеко отсюда. Что-то, что заставляло его сжимать край столешницы так, что костяшки пальцев побелели. Кая не стала спрашивать. Знала — не ответит. Он никогда не отвечал на вопросы о прошлом. Только улыбался — той своей мягкой, усталой улыбкой, которая делала его похожим на человека, который всё видел, всё понял, но ничего не может изменить, — и говорил: «Не сейчас, Кая. Потом». Но «потом» никогда не наступало. Каждое «потом» превращалось в «забудь», в «не важно», в «это было давно и неправда». «Что ты там видел, пап? — подумала она, чувствуя, как внутри разрастается тяжёлое, липкое любопытство. — Или — кого? И почему ты так боишься туда возвращаться? Почему даже сейчас, через двадцать лет, ты не можешь спокойно говорить об этом месте?» Она поставила кружку на стол — чай был допит до дна, осталась только горькая гуща на донышке, как напоминание о том, что хорошее быстро кончается, — и поднялась. — Я пойду переоденусь, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. Голос прозвучал глухо, будто она говорила из-под воды. — И возьму альбом. Чтобы не скучать. — Конечно, — кивнула Фрида, не оборачиваясь — она уже раскладывала салфетки. Поднявшись к себе, она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Дерево было прохладным даже через тонкую ткань футболки. В комнате было тихо, солнечно и как-то особенно спокойно — тишина, которая бывает только в пустых домах в яркий день, когда каждый лучик пыли висит в воздухе, как маленькое чудо. Альбом лежал на столе, и Кая подошла к нему, провела пальцами по красной обложке. Бумага была шершавой, приятной на ощупь — дорогой материал, который явно стоил больше, чем она думала. «Где он вообще нашёл такой? — мелькнула мысль. — Вряд ли в Форксе есть художественный магазин с таким ассортиментом. Наверное, заказывал в интернете. Или Эмбри помог. Интересно, сколько времени он потратил, выбирая? Или просто схватил первый попавшийся, а оказалось — идеально? С ним никогда не угадаешь». Пол. Она должна была ему написать? Предупредить? Сказать: «Мы с родителями едем в Ла-Пуш. Если хочешь избежать встречи — лучше не приходи. Или приходи. Я не знаю. Решай сам». Кая взяла телефон, открыла переписку, прокрутила вверх — до того самого вечера, когда он написал ей первым. «Привет, как ты?» — три слова, которые заставили её сердце биться быстрее. Потом она написала про вечеринку, а он… он приехал. Увёз её. Поцеловал так, что она до сих пор не могла выбросить это из головы, как заевшую пластинку, которая играет снова и снова, снова и снова. Кая не могла ему написать. Не потому, что не хотела. А потому, что не знала, что сказать. Каждое слово казалось неправильным. Каждая фраза — или слишком холодной, или слишком тёплой. Или слишком… честной. «Мы едем на пляж, надеюсь, тебя там не будет» — прозвучит как оскорбление. Как будто она его боится. Как будто он — какое-то чудовище, от которого нужно прятаться. Хотя… иногда он таким и был. Но не всегда. И это «не всегда» сводило её с ума. «Мы едем на пляж, может, увидимся» — прозвучит как намёк на что-то большее. Как приглашение. Как «я хочу тебя видеть, но не могу сказать прямо, потому что я — это я». А она не хотела давать ему ложной надежды. Или хотела? Она сама не понимала. «Мы едем на пляж, не приезжай» — это уже приказ. А кто она такая, чтобы ему приказывать? Он не её собственность. И она — не его. Или — его? После того поцелуя она уже ничего не понимала. А ничего не писать… ничего не писать было проще. Проще — закрыть телефон, сунуть его в карман, сделать вид, что проблема не существует. Что Пола не существует. Что того вечера не было. Что её сердце не колотится каждый раз, когда она думает о нём. «Проще, — повторила она про себя, — не значит правильно. Но выбора у меня всё равно нет». К тому же, это семейная поездка. Фрида будет рядом — с её цепким взглядом и умением задавать неудобные вопросы. Джон — с его холодными взглядами и подозрительным молчанием, которые говорили громче любых слов. Кая не хотела ставить Пола в неловкое положение. И не хотела, чтобы он чувствовал себя чужим среди её семьи. Чужим? Он и так чужой. Он — парень из резервации, которого её мать уже окрестила «плохим». Он — тот, кто оставил синяки на её запястьях. Он — тот, кто подарил ей красный альбом и поцеловал так, что она забыла, как дышать. И ещё — она не хотела, чтобы родители смотрели на него, как на «того самого парня». Того, из-за которого их дочь несколько недель ходила с перебинтованной рукой и потухшим взглядом. Того, о ком они шептались по вечерам, думая, что она не слышит. «Она с ним видится? — голос Фриды, приглушённый стеной. — Надеюсь, она понимает, что делает». «Она взрослая, — голос Джона, спокойный, но с какой-то надломленной ноткой. — Ей самой решать». «Решать? Она ребёнок. Она не понимает, с кем связывается». «А ты понимаешь? Ты вообще его видела раз в жизни. В темноте. На мотоцикле». Кая тогда замерла у двери, прислушиваясь. Фрида что-то ответила, но слишком тихо, словно не хотела, чтобы дочь слышала. Или — не хотела, чтобы муж слышал. Кая так и не узнала, что именно мать сказала. Но осадок остался. Она отложила телефон на стол — подальше, чтобы не искушать себя — и подошла к шкафу. Распахнула дверцу, пробежалась взглядом по вешалкам. Что надевают на пикник в Ла-Пуш, когда светит солнце? Вопрос, который в Норвегии не вызвал бы затруднений, в Форксе казался сложным, как теорема Ферма. Погода здесь была обманчивой: солнце могло светить, но ветер с океана — ледяным, пробирающим до костей. Кая задумчиво перебирала вешалки. Джинсы — обязательно, удобные, чтобы можно было сесть на плед или на камень. Серые, облегающие, но не в обтяжку — те, в которых не жалко испачкаться. Сверху — лёгкий, практически прозрачный лонгслив, синий, мягкий, с длинными рукавами. Поверх кофты — джинсовка, лёгкая, потёртая, любимая. В ней она чувствовала себя защищённой. Как будто куртка могла уберечь от взглядов, от вопросов, от самого себя. Волосы она решила не выпрямлять. Всё равно на ветру превратятся в чёрт знает что — в спутанный колтун, который потом не расчешешь. А возиться с утюжком, тратить на это полчаса, чтобы через час всё испортить? Нет уж. Смысла не было. Да и к тому же… ей вдруг захотелось быть собой сегодня. Без маски. Без выпрямленных волос, без косметики. Просто — Кая. Она расчесала волосы — короткие, светлые, вьющиеся от природы, — и оставила как есть, заправив пряди за уши. В зеркале отражалась девушка, которую она не видела уже несколько месяцев: растрёпанная, немного уставшая, но с живыми, блестящими глазами. Без обычной маски безразличия. «Выгляжу как подросток, — подумала она, критически осматривая себя. — Как та самая Кая, которая была в Норвегии. До всего этого. До переезда, до Форкса, до него. Интересно, она ещё там, внутри? Или я её убила?» Она несколько раз подумала, не пожалеет ли, что сегодня поехала с волнистыми волосами. Было непривычно. Но было и что-то ещё — странное, почти забытое чувство свободы. «А, будь что будет, — решила она, отворачиваясь от зеркала. — В конце концов, это просто волосы. Не атомная бомба». Альбом — красный, его подарок — лежал на столе. Кая взяла его, покрутила в руках, чувствуя под пальцами шершавую обложку. Потом открыла — на середине, там, где вчера нарисовала океан. Волнистые линии, резкие, нервные. Скалы, которые смотрелись на бумаге угрожающе, почти враждебно. Она смотрела на рисунок и думала о том, что этот альбом — как он сам: яркий, наглый, притягательный и немного пугающий. Она хотела взять его с собой, показать Полу, что пользуется, что он не пропадает зря. Что её руки помнят его прикосновения, даже когда она не хочет об этом думать. Положив его в рюкзак, она проверила, всё ли на месте и застегнула молнию. Она не хотела думать о Поле. Не хотела представлять, что будет, если они столкнутся. Не хотела гадать, посмотрит ли он на неё тем же взглядом — тяжёлым, прожигающим и безусловно желающим её, от которого у неё всё внутри переворачивалось. От которого хотелось одновременно убежать и шагнуть навстречу. Но думала. И представляла. И гадала. «Соберись, Кей, — мысленно одёрнула она себя. — Это просто поездка на пляж. С родителями. Ничего не случится. Ты просто покажешь им вид на океан, съешь сэндвич, сделаешь пару набросков и вернёшься домой. Даже если он будет там — вы просто не заметите друг друга. Пляж большой. А если и заметите — сделаешь вид, что не знаешь его. Или он сделает вид, что не знает тебя. Или… чёрт, почему всё так сложно?» Она взяла рюкзак, перекинула через плечо и вышла из комнаты. На лестнице остановилась на секунду, прислушиваясь. Снизу доносился голос Фриды — она что-то говорила Джону, быстро, деловито, как всегда. Джон отвечал односложно — да, нет, хорошо. Она спустилась вниз, где Фрида уже заканчивала собирать корзину. Плед — клетчатый, шерстяной, лежал рядом, аккуратно сложенный. — Готова? — спросила Фрида, поднимая голову. Её взгляд скользнул по дочери — оценивающий, быстрый. Кая знала, что мать замечает всё: и то, что она не выпрямила волосы, и то, что на ней старая кофта, а не та, новая, которую Фрида купила на прошлой неделе, но мать ничего не сказала. Только кивнула, как бы одобряя выбор. Или просто не желая тратить время на комментарии. — Готова, — ответила Кая, застёгивая джинсовку. — Выезжаем? Фрида кивнула и вышла на улицу. На пороге она на секунду замерла, прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Солнце грело приятно, не по-форксовски ласково — не пряталось за тучами, не пыталось обмануть, а просто светило, щедро разливая тепло по её лицу, плечам, рукам. «Всё правильно, — подумала Фрида. — Я давно хотела устроить что-то подобное. Выезд на природу. Семейный пикник. Мы слишком редко проводим время втроём. Работа, школа, домашние дела — всё это поглощает нас, не оставляя места для простого человеческого общения. Кая растёт, становится всё более закрытой. Джон… с Джоном что-то происходит, хотя он и не говорит. Может быть, сегодня, на природе, в расслабленной обстановке, мы сможем поговорить». Она улыбнулась — сегодня будет хороший день. Она чувствовала это. Но где-то глубоко внутри, в том уголке сознания, который обычно молчал, засело смутное, почти невесомое беспокойство. Реакция Джона на её предложение, которую она не могла объяснить. То, что он не хотел ехать в Ла-Пуш, было очевидно — она видела это по его глазам, по тому, как он сжал челюсть, как напряглись плечи. Но почему? Что там такого, в этой резервации? Честно сказать, Фрида слабо догадывалась, что представляла из себя эта резервация. В её голове это были маленькие, полузаброшенные домики, за которыми никто не ухаживает, и множество индейцев — образ, составленный из старых фильмов и случайных статей в интернете. Она не была предвзятым человеком, но определённые стереотипы жили в ней, как живут привычки, от которых трудно избавиться. Фрида знала, что муж вырос в Форксе, но почти никогда не рассказывал о своей жизни до Норвегии. Она не настаивала — у каждого есть право на прошлое, на личные воспоминания, на то, чем он не хочет делиться. Она сама не рассказывала ему о своих юношеских ошибках, о первой любви, которая разбила ей сердце, о тех днях, когда она была не идеальной ученицей и дочерью, а просто растерянной девчонкой, которая не знала, чего хочет. Но сейчас, когда они вернулись, когда Кая ходит в местную школу, а Джон снова общается со старыми друзьями — с Чарли, с Билли, с теми, чьи имена она слышала вскользь, но никогда не придавала им значения, — что-то изменилось. Джон стал другим: более замкнутым, более напряжённым. Он смотрел на неё, но видел что-то другое, отвечал на вопросы, но не говорил по душам. Словно часть его осталась там, в прошлом, и эта часть не хотела возвращаться. В машине Джон сел за руль, не глядя на неё. Его движения были механическими: пристегнулся, завёл двигатель, включил свет. Фрида устроилась на пассажирском сиденье, а Кая забралась на заднее, надела наушники и уставилась в окно, давая понять, что разговаривать не намерена. Её лицо было спокойным, почти отстранённым. Ла-Пуш встретил их солёным ветром и криками чаек. Они выбрали место на небольшом песчаном участке, подальше от основной толпы — там, по словам её матери, «чище и спокойнее». Она расстелила большой клетчатый плед — идеально ровно, расправив каждый уголок, — и принялась раскладывать еду. Кая стояла в стороне, босиком, чувствуя прохладный песок под ногами. Ветер трепал её волосы — невыпрямленные, вьющиеся, непослушные. Она не пыталась их усмирить. Ей нравилось это чувство — лёгкого хаоса, свободы от ежедневного ритуала выпрямления, укладки, контроля. Джон вышел из машины последним. Он обошёл автомобиль, остановился на мгновение, глядя на горизонт — туда, где серая океанская гладь сливалась с небом. Кая заметила, как его лицо изменилось. Всего на секунду. На долю секунды. Оно стало… пустым. Или нет — не пустым. Наполненным. Тем, чего она не могла прочитать. «Он знает это место, — подумала она. — Он здесь был. И не раз. Но когда? И с кем?» Потом Джон моргнул, и маска вернулась. — Хорошее место, — сказал он, подходя к Фриде. — Тихо. — Я старалась выбрать подходящее, — ответила Фрида, и в её голосе послышалось удовлетворение. — Здесь не так ветрено, как на открытом пляже. И вид удобный — всё видно. Она отвернулась и сделала шаг к воде. Песок под ногами был прохладным, влажным. Волны накатывали и отступали, оставляя на берегу тонкую пену. — Кая, не уходи далеко! — окликнула Фрида. — Сейчас будем есть. — Я здесь, — ответила Кая, не оборачиваясь. Она смотрела на океан — серый, бескрайний, равнодушный. Ветер доносил крики чаек и запах водорослей. Где-то там, неподалеку, была резервация. И Пол. Кая вздохнула, надела кеды и пошла к родителям. Девушка села на край пледа, взяла сэндвич и откусила маленький кусочек. Вкуса не чувствовала. Только солёный ветер на губах и где-то глубоко внутри — колотящееся, тревожное ожидание. — Здесь, наверное, хорошо купаться летом, — заметила Фрида, оглядывая океан. — Вода, наверное, холодная, но красиво. Очень живописно. На открытку можно помещать. — Сейчас ледяная, — сказал Джон. — К июлю обычно прогревается, но не каждый решается. Только самые отчаянные. — Кая, ты бы рискнула? — Фрида повернулась к дочери, и в её голосе послышалось лёгкое любопытство. — Нет, — фыркнула Кая, прищурившись. — Не люблю холодную воду. И вообще не понимаю смысла купаться, если можно просто посидеть на берегу. — Вся в меня, — сказала женщина. — Твой отец, бывало, залезал в воду, даже когда снег лежал. Я помню, он рассказывал. Герой. «Рассказывал? — Кая бросила быстрый взгляд на отца. — Когда? И почему я никогда не слышала этих рассказов?» Джон сидел на пледе, смотрел на океан, и в его глазах было что-то далёкое, почти печальное. Такое выражение появляется у людей, когда они смотрят на место, где когда-то были счастливы. Или — где потеряли что-то важное. Кая не могла точно определить. Но знала — это не просто «воспоминания молодости». Это что-то большее. — Правда? — спросила она, пытаясь завязать разговор. Не потому, что ей было интересно — хотя интересно, конечно, было, — а потому, что хотела понять. Хоть что-то понять. — Ты часто здесь бывал, пап? Джон не ответил сразу. Сделал глоток воды из бутылки, которую достала Фрида — медленно, будто набирался смелости, — и только потом сказал: — Когда-то давно. — А с кем? — не унималась Кая. Она смотрела на отца в упор, не отводя взгляда. — С Чарли? С Билли? С кем ещё? «Назови имя, — мысленно просила она. — Назови, и, может быть, я пойму. Может быть, всё сложится в картинку». — С друзьями, — он перевёл взгляд на неё, и Кая заметила, как его глаза сузились — стали меньше, осторожнее, как у человека, который не хочет говорить правду, но и врать не умеет. — С разными людьми. — С какими? — Кая не отступала. — Ты же говорил, что вырос здесь. Значит, у тебя были друзья. Много. Назови хоть кого-нибудь. — Кая, — в голосе Джона появилась лёгкая нотка предупреждения. — Не сейчас. — Билли Блэк? — предположила Фрида, словно проверяя информацию. — Тот мужчина, который был у нас на барбекю? В инвалидной коляске? С тёмными волосами? Кажется, он ещё говорил что-то про резервацию. — Да, — Джон кивнул, не глядя на неё. — Мы с ним ещё со школы знакомы. Хороший человек. Надёжный. — А этот пляж, — продолжила Фрида, не желая сдаваться. Она не умела отступать. Если ей нужна была информация, она её получала. Любым способом. — Чем вы тут занимались? — Всякое бывало, — Джон пожал плечами. Жест был слишком небрежным, слишком демонстративным. — Иногда сидели у костра. Иногда играли в мяч. Иногда просто смотрели на океан. — Звучит скучно, — заметила Кая, и уголок её губ дёрнулся в усмешке. Она не хотела быть грубой — просто пыталась разрядить обстановку. Или, может быть, провоцировала отца. Сама не знала. — Для нас это не было скучным, — ответил Джон, и в его голосе впервые за день появилось что-то тёплое. Что-то живое. — Мы были молодые. Нам хватало просто быть вместе. Не нужно было придумывать развлечений. Мы просто… были. Фрида тоже заметила эту перемену. Её лицо смягчилось — всего на долю мгновения, но Кая увидела. Мать улыбнулась, услышав эти слова — не своей обычной дежурной улыбкой, а какой-то другой, почти тёплой. Она редко видела Джона таким — ностальгическим, почти мечтательным. Это была та его часть, которую он обычно прятал за маской серьёзности и сдержанности. Та часть, которую она, возможно, полюбила когда-то давно. — А ты, Кая? — спросила Фрида, поворачиваясь к дочери. — Ты же уже была здесь с Беллой. Расскажи, чем вы занимались. — С Беллой и её друзьями, — поправила Кая, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Она не хотела говорить о том вечере. Не хотела вспоминать лица парней — Эмбри, Квила, Сэма. И особенно — Пола. — Мы сидели у костра, слушали рассказы старейшин. — Про что? — заинтересовалась Фрида. — Про историю племени? Про их традиции? — Про легенды, — Кая пожала плечами, стараясь выглядеть безразличной. — Про то, как квилеты защищали свои земли. Про духов, оборотней и хладных демонов. Про вампиров, проще говоря. Детские сказки, наверное. Для туристов. Никто же не верит в такое. Джон нахмурился. — Местные легенды всегда такие, — хмыкнула женщина, не заметив реакции мужа — или сделав вид, что не заметила. — Выдумка, по большей части. Чтобы испугать детей и чтобы держать их в послушании. Как можно поверить в то, что существуют такие монстры? Вампиры? Оборотни? Это же смешно. Кая неопределённо хмыкнула. Разумеется, никто и не верил в это. Разумеется, это были просто сказки, придуманные давным-давно. Разумеется, никаких монстров не существовало. Они ещё некоторое время сидели молча. Тишина не была тяжёлой — скорее, она была той особенной тишиной, которая возникает, когда три человека, связанных кровью, находятся рядом, но каждый — в своём мире. Кая достала альбом и перелистнула несколько страниц. Вот океан, нарисованный прошлой ночью. Вот скалы — резкие, угловатые, почти агрессивные. Вот лес — тёмный, таинственный, с намёком на что-то, что прячется в глубине. А вот — портрет. Незаконченный. Только набросок, только первые линии. Но Кая узнала их сразу — тяжёлая челюсть, резкие скулы, прямая линия бровей. «Что ты со мной сделал? — подумала она, глядя на рисунок. — Почему я не могу выкинуть тебя из головы? Почему я сижу здесь, на камне, с твоим альбомом и рисую твоё лицо, хотя ты даже не знаешь об этом? Или знаешь? Чувствуешь? Ты же говорил, что между нами есть какая-то связь. Что это? Магия? Или просто… я схожу с ума?» — Я, пожалуй, порисую, — сказала она, поднимаясь с пледа. Голос прозвучал ровно, почти безразлично, хотя внутри всё дрожало. Она отошла на несколько метров в сторону, к небольшой группе камней. Они нагрелись на солнце и теперь отдавали тепло — не обжигающее, а приятное. Кая села на плоский, тёплый камень, поджала ноги по-турецки и положила альбом на колени. Кая взяла карандаш — твёрдый, для тонких линий — и провела первую штриховку по его скуле. На бумаге проступила тень. Пол стал чуть реальнее, чуть ближе. Она добавила ещё одну линию — вдоль челюсти, жёсткую, уверенную. Такую, как он сам. Карандаш скользил по бумаге легко, почти бездумно. Рука сама знала, что делать — каждую линию, каждую тень, каждую деталь. Кая не смотрела на океан, не смотрела на людей, не смотрела на родителей. Она смотрела только на рисунок. На его лицо, которое появлялось из серых штрихов, как из тумана. Глаза. Она боялась рисовать глаза. Потому что глаза у него были особенными — тёмными, глубокими, прожигающими. В них можно было утонуть. В них она уже утонула, но боялась в этом признаться. Кая подняла голову и окинула взглядом пляж. Люди. Семейные пары, дети с ведёрками и совочками, подростки, играющие в мяч, старушка с собакой. Ни одного знакомого лица. Ни Пола. Ни Эмбри. Никого из них. «Хорошо, — сказала она себе, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Так даже лучше». Но где-то глубоко внутри, там, куда она боялась заглядывать, шевельнулось разочарование. Острый, маленький осколок, который впивался в сердце каждый раз, когда она понимала — его нет. Кая добавила несколько штрихов к его волосам — тёмным, густым. Пряди ложились на лоб — так же, как в тот вечер, когда он стоял у неё за спиной и помогал распутывать рубашку. Она помнила его дыхание на своей шее — горячее, сбивчивое. Помнила, как её сердце колотилось, как бешеное. «Придурок, — подумала она с неожиданной нежностью. — Зачем ты это сделал? Зачем подарил мне этот альбом? Зачем приехал на вечеринку? Зачем поцеловал? Зачем заставил меня думать о тебе каждую секунду?» Она вернулась к портрету. Губы. Последнее, чего ей не хватало. Тонкие, но не жёсткие. Уверенные. Такие, которыми он целовал её — требовательно, жадно, не оставляя шанса на сомнение. Кая провела линию. Потом ещё одну. Потом стёрла и провела заново. «Не получается, — с досадой подумала она. — Никак не передать… этот изгиб. Эту уверенность. Эту… угрозу, смешанную с нежностью. Чёрт. Почему всё так сложно? Почему я не могу просто нарисовать его и успокоиться?» Она отложила карандаш, посмотрела на рисунок. Пол смотрел на неё с бумаги — незаконченный, но уже живой. Его глаза — тёмные, глубокие — следили за ней. Или ей только казалось? Кая нахмурилась, сильнее нажала на карандаш. Линия стала темнее, почти чёрной. Губы Пола на рисунке обрели форму — дерзкие, самоуверенные, такие же, как в жизни. «Приходи, — мысленно позвала она, глядя на дорогу. — Или не приходи. Я сама не знаю, чего хочу. Но если ты придёшь… если ты придёшь, я перестану прятаться. Перестану делать вид, что ты мне не нужен». Это было страшно. Но это было правдой. Кая снова взялась за карандаш и продолжила рисовать. Штрих за штрихом. Линия за линией. Она добавляла тени, делала их глубже, резче. Пол на бумаге становился всё более реальным — сердитый, напряжённый, красивый. Кая закусила губу и перевернула страницу. Не хотела больше смотреть на его лицо. Не хотела думать о нём. Не хотела ждать. Но ждала. И не могла остановиться.

***

Пол сидел на крыльце своего дома и смотрел в экран телефона. Солнце светило в глаза — ярко, нагло, по-летнему, как будто назло, как будто смеялось над ним. Парень щурился, пытаясь разглядеть экран, но сообщений от неё не было. Чёрный экран телефона был пуст, как эта чёртова поляна, когда он приезжал туда один, без неё. Кая молчала со вчерашнего вечера. С вечера, когда он поцеловал её — требовательно, жадно, не оставляя ни малейшего шанса на сомнение. Когда она ответила — сначала робко, неуверенно, а потом — со всей страстью, которую он в ней чувствовал, но никогда не видел. Когда она прижалась к нему, когда её пальцы вцепились в его плечи, когда он едва не перешёл черту — там, на обочине, под светом фар, под шум леса, под рёв заглохшего мотора. Он тогда остановился. Блять, как же трудно было остановиться. Каждая клетка его тела кричала: «Возьми. Она твоя. Она хочет этого. Не останавливайся». Волк внутри рычал и бился, требуя завершить начатое, требуя закрепить связь, требуя сделать её своей окончательно, бесповоротно. Но Пол сказал нет. Сказал себе: «Она заслуживает большего, чем секс на обочине». Сказал ей: «Ты заслуживаешь, чтобы тебя добивались». И он верил в это. Действительно верил. Кая была не такой, как те девушки, с которыми он проводил ночи, не запоминая имён. Кая была — его наречённой. Его единственной. Его всем. Но чёрт возьми, как же трудно было отпустить её в ту ночь. Как же трудно было сесть на мотоцикл и уехать, чувствуя её запах на своей одежде, на своей коже, на своих губах. Как же трудно было не развернуться, не вернуться, не выбить её дверь и не закончить то, что он начал. Он уже несколько раз порывался написать ей первым. Пальцы сами тянулись к экрану, набирали «Привет», «Как дела?», «Может, увидимся?». Но он стирал, не отправляя. Потому что знал: если он напишет — это будет выглядеть так, будто он бегает за ней. Будто он — слабак. Будто он — тот, кем никогда не был. «Пусть сама проявит инициативу, — решил он, хотя внутри всё протестовало. — Пусть покажет, что я ей не безразличен. Я уже сделал первый шаг — подарил альбом, организовал свидание, приехал на вечеринку, поцеловал. Теперь её очередь». Но она молчала. И это молчание было хуже любой ссоры. В ссоре можно было выяснить отношения, накричать, услышать её голос — злой, раздражённый, но живой. А в молчании — только неизвестность. Только сомнения. Только чёртовы мысли, которые лезли в голову одна за другой: «А вдруг она передумала? А вдруг я ей не нужен? А вдруг тот поцелуй был для неё ошибкой?» Сколько у неё их было? — эта мысль была самой ядовитой, самой липкой. Он знал, что Кая не из тех, кто прыгает из отношений в отношения. Чувствовал. Но волк внутри ревновал ко всем, кто когда-либо смотрел на неё, кто говорил с ней, кто смешил её, кто заставлял её улыбаться. А тот парень, Эш? Он был ей кем? Просто другом? Или больше? Она плакала, когда он пропал. Сильно плакала. Значит, он был ей небезразличен. Пол отшвырнул телефон на соседний стул. Экран погас. Телефон обиженно звякнул о деревянные планки. Хотелось закурить, но пачка осталась в кармане джинсов, которые валялись на полу в спальне. Идти за ними было лень. Идти вообще никуда не хотелось — только сидеть, смотреть на пустой экран и ненавидеть себя за эту слабость. — Ты чего расселся? — раздался голос Джареда, и Пол поднял голову. Друг стоял внизу с довольной ухмылкой на лице — той самой, которая означала: «Я тебя раскусил, брат, не прикидывайся». Рядом с ним топталась Ким — смуглая, темноволосая, с вечной улыбкой, которая появлялась всякий раз, когда она смотрела на Джареда. Будто он был солнцем, а она — цветком, который тянется к свету. Пол на секунду даже позавидовал — не тому, что у Джареда есть девушка, а тому, что его нареченная так ему не улыбается. Кая вообще редко улыбалась. А если и улыбалась — то скорее уголками губ, снисходительно, как будто мир вокруг неё — плохая шутка, которую она вынуждена терпеть. «Но ничего, — подумал Пол, — дело поправимое. Я заставлю её улыбаться. По-настоящему. Не этой своей дежурной усмешкой, а так, чтобы глаза светились. Чтобы она забыла, кто она, где она, и просто — была счастлива. Только со мной». — Отдыхаю, — буркнул Пол, отводя взгляд. Смотреть на счастливую пару было тошно. — Вижу, — Джаред закатил глаза. — Слушай, народ собирается на пляж. Погода — огонь, такое раз в год бывает. Эмили уже поляну собрала, Ким печенье испекла — то самое, с шоколадом, которое ты в прошлый раз умял за обе щеки. Ты с нами? Пол перевёл взгляд на Ким. Та кивнула, подтверждая, и её улыбка стала шире. Она всегда была доброй к нему — даже когда он этого не заслуживал, даже когда огрызался, даже когда вёл себя как последний мудак. Ким умела прощать. Или просто не придавала значения его выходкам, считая их частью его натуры. — Не, заебался, — ответил Пол, возвращаясь к телефону. Экран снова загорелся — ни одного уведомления. Он провёл пальцем вниз, обновляя страницу, будто это могло помочь. — Да брось, — Джаред поднялся на крыльцо и сел рядом, не спрашивая разрешения. От него пахло тем самым одеколоном, который Ким купила ему на день рождения. — Ты же последние дни никакой, тебе надо развеяться. Сам на себя не похож. Ты, Пол Лэйхот, сидишь на крыльце и пялишься в телефон? Серьёзно? Где тот парень, который в любой непонятной ситуации садился на байк и уезжал в закат? — В закат, — усмехнулся Пол. — Джаред, ты в последнее время прямо поэт хуев. — Ага, — друг не обиделся. — Ким говорит, что я тонкая натура. — Ким врёт, — бросил Пол, но без злости. Ким услышала и рассмеялась — звонко, заразительно, как колокольчик. Пол невольно дёрнул уголком губ в ответ. — С каких пор Эмили заботится о моём здоровье? — спросил он, чтобы сменить тему. — С тех пор, как ты стал ещё противнее, — честно ответил Джаред. — Дом — патруль, патруль — дом. Сет уже боится к тебе подходить, думает, что ты его прибьёшь за лишний вопрос. — Сет боится всех, кто выше его ростом, — огрызнулся Пол. — Все выше его ростом, — напомнил Джаред. — Кроме Квила. И то — на пару сантиметров. — Пусть не беспокоятся, — Пол отложил телефон и посмотрел на друга. Взгляд у него был тяжёлый — такой, каким он смотрел на врагов перед дракой. Но Джаред не отводил глаз. — У меня всё нормально. — Ага, — Джаред усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. Скорее — сочувствие, приправленное братской любовью. — Нормально, значит. Тогда тем более пошли. Ким подошла ближе, сложила руки на груди и посмотрела на Пола с мягким укором — таким, каким смотрит старшая сестра на младшего брата, который натворил глупостей, но всё ещё любим. — Пол, мы все знаем, что происходит, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты не обязан это скрывать. Мы же семья, в конце концов. Мы всё равно всё чувствуем. Но и сидеть дома — не выход. От этого легче не станет. — Я не скрываю, — огрызнулся он, хотя знал — врёт. Он скрывал. Всю жизнь скрывал. Свои чувства, свою боль, свою уязвимость. Это было его суперсилой — быть таким, когда внутри всё рушится. — Тогда иди с нами, — Ким улыбнулась той своей тёплой, солнечной улыбкой, которая, казалось, могла растопить любой лёд. — Может, и твоя наречённая там будет. Погода хорошая, вдруг она тоже решила прогуляться. Люди же выходят на солнце, когда оно появляется. Даже такие затворницы, как твоя Кая. Пол открыл рот, чтобы ответить что-то резкое, но Джаред его опередил. — О, а вот это мысль, — друг подмигнул, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который Пол видел каждый раз, когда Джаред что-то задумывал. — Ты ей писал? Она знает, что мы там будем? Может, специально приедет? А? — Как я мог ей написать, если я сегодня планировал ничего не делать? — огрызнулся Пол, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — С чего ты взял, что она вообще захочет меня видеть? Может, она на пляж с родителями приехала, а не ко мне. — С родителями? — переспросила Ким, и в её голосе появился интерес. — Она что, с мамой и папой? В Ла-Пуш? — Откуда я знаю? — рявкнул Пол, хотя сердце кольнуло. — Я не слежу за ней. — Следишь, — спокойно сказал Джаред. — И мы оба это знаем. Ты каждую ночь сидишь под её окнами, как верный пёс. Пол сжал кулаки. Ему хотелось ударить Джареда — не сильно, просто чтоб заткнулся. Но друг был прав. И это бесило больше всего. Отец был в очередной командировке — уехал ещё вчера утром, сказал, что вернётся через неделю. Пол уже привык. Дом был пустым без него, но не таким пустым, как без Каи. Без неё всё было серым — даже солнце, даже мотоцикл, даже дежурства, которые раньше приносили хоть какое-то удовлетворение. Сейчас сидеть дома было невыносимо. Стены давили. Тишина оглушала. Внутренний волк призывно заурчал, требуя действия, требуя движения, требуя — её. Пол заскрипел зубами. — Ладно, — выдавил он, поднимаясь. — Уболтали, чёрт с вами. Ким хлопнула в ладоши — радостно, по-детски, как будто он только что согласился на операцию по спасению мира, а не на прогулку на пляж. Джаред довольно улыбнулся, хлопнув друга по плечу — так, что ладонь оставила красный след на коже. — Вот и славно, — сказал он. — А то мы уж думали, тебя придётся за шкирку тащить. Как в прошлый раз, когда ты не хотел идти к Эмили на день рождения и спрятался в гараже. — Я чинил мотоцикл. — Ты три часа перебирал один и тот же карбюратор, — хмыкнул Джаред. — Это называется «отмазка». Или «социальная импотенция». — Пошёл ты, — беззлобно бросил Пол. До пляжа действительно было недалеко — через лес, мимо старых елей, которые он знал с детства. И этот путь, неспешный, размеренный, давал время подумать. Или — наоборот — не думать. Просто идти. — Ладно, — согласился он, запирая дом. Ключ звякнул в замке — тоскливо, одиноко. — Пешком пойдём. Ким, ты с нами? — А куда я денусь? — Ким подхватила свою сумку, тяжёлую, набитую печеньем. — Вы без меня там передерётесь. А кто вас разнимать будет? — Мы не дерёмся, — возразил Джаред. — Вы всегда дерётесь, — парировала Ким. — Это у вас способ общения такой. Мужики, блин. Они вышли на тропинку, которая вела от домов резервации к океану. Тропинка была узкой, петляла между деревьями и кустами, усыпанными мелкими камнями. Под ногами хрустели сухие ветки и шишки — звук, который Пол знал с детства, как свой собственный голос. Он шёл первым — быстро, почти бежал, ему не терпелось увидеть её. Джаред и Ким шли за ним, переговариваясь вполголоса. Пол почти не слушал. Он смотрел вперёд — туда, где сквозь деревья уже угадывалась полоска океана. Синяя, бескрайняя, как его тоска по ней. Волк внутри заскулил — нетерпеливо, требовательно. Пол заскрипел зубами. — Он сегодня реально псих, — сказала Ким тихо, чтобы Пол не услышал. Но Пол слышал. Он всегда слышал — оборотни слух имеют хороший, блять. — Я его таким давно не видела. С тех пор как у него это запечатление началось. — Запечатление, — ответил Джаред так же тихо, но Пол уловил каждое слово, каждая капля яда в этих голосах отдавалась в груди глухой болью. — Оно всегда так. Сначала ты злой, потому что не понимаешь, что с тобой происходит. Потом ты злой, потому что она не ведётся на твои понты. Потом ты злой, потому что она ведётся, но не так, как ты хочешь. Потом ты просто злой. Нормальное состояние для Лэйхота. — А потом? — спросила Ким. — А потом ты счастливый, — Джаред усмехнулся, но в усмешке не было злорадства. Скорее — сочувствие. — Если повезёт. И если она не пошлёт тебя нахер. — Тише ты, — Ким толкнула его локтем. — Услышит же. — Уже слышу, — бросил Пол, не оборачиваясь. Голос у него был глухой, злой — такой, каким он разгонял новичков на патрулях. — И ничего я не злой. И не псих. И вообще, идите нахер со своими разговорами. — Видишь? — сказал Джаред Ким. — Псих. — Отъебись, — огрызнулся Пол. Но шаг замедлил — не специально, само собой. Потому что чем ближе они подходили к пляжу, тем сильнее его трясло. Буквально — руки дрожали, как у наркомана без дозы. Он сунул их в карманы шортов, сжал в кулаки, чтобы Ким не заметила. «Трусишь, — сказал он себе с отвращением. — Пол Лэйхот, который лез в драку с вампирами, который не боится ни Сэма, ни чёрта лысого, трусит перед какой-то девчонкой. Позор. Позор на стаю, на род, на всю резервацию». Но внутри — там, где жил его волк — было не стыдно. Было — предвкушение. Как перед охотой. Как перед тем моментом, когда ты уже выследил добычу, залёг в кустах и ждёшь, когда она сделает неверный шаг. Только здесь он был не охотником. Или — охотником, который сам попал в капкан. — Слышь, Пол, — Джаред поравнялся с ним, задышал в затылок. — Ты только не делай ничего резкого, ладно? Подойди, поздоровайся, спроси, как дела. Без этих твоих «ты моя» и «никуда не денешься». — Я знаю, — буркнул Пол. — Не учи. — А то ты в прошлый раз на вечеринке как прыгнул на неё — я думал, она тебе врежет. И была бы права, кстати, — Джаред не понаслышке знал, что произошло вчера вечером, спасибо волчьей телепатии. — Она и врезала, — Пол невольно усмехнулся, вспомнив, как Кая тогда вцепилась в его плечи, как её глаза горели — злостью, страхом, чем-то ещё, что он не мог прочитать. — Но я сильнее. — Идиот, — вздохнул Джаред. — Ты хоть понимаешь, что с девушками так нельзя? Они любят, когда их завоёвывают. А не когда на них прыгают, как голодный волк на добычу. — Я и завоёвываю, — огрызнулся Пол. — По-своему. — По-твоему — это значит хватать за задницу и целовать без спроса? — Она не жаловалась, — буркнул Пол, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Блять, он краснеет, как какой-то девственник. — Потому что ты не дал ей времени пожаловаться, — сказала Ким, догнав их. — Ты её просто поцеловал и увёз. А потом — молчание. Она, наверное, думает, что ты переиграл и решил её бросить. — Я не бросал, — сказал Пол резко. — Я ждал. — Чего? — Чтобы она… сама… — он запнулся, не находя слов. Как объяснить этим двоим, что ему было страшно? Что он боялся написать первым, потому что каждое его сообщение могло стать последним? Что он предпочитал молчать, чем услышать «отвали» или, что ещё хуже, — тишину в ответ? — Чтобы она сама догадалась? — усмехнулся Джаред. — Пол, ты дебил. Девушки — не экстрасенсы. Если ты не говоришь, что чувствуешь, она никогда не узнает. И будет думать, что ты просто очередной мудак, который её использовал. — Я не мудак, — прорычал Пол, и в голосе его послышались низкие, звериные нотки. — Я знаю, — спокойно ответил Джаред. — Она — нет. Пока не знает. Они замолчали. Тропинка вывела их к краю пляжа — туда, где лес расступался, открывая вид на океан. Серый, бескрайний, шумный. Волны накатывали на берег с мерным, успокаивающим гулом — как будто ничего не случилось. Как будто Пол не стоял сейчас на грани, как будто внутри него не бушевало всё. Пол замер. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он увидел её сразу. Кая сидела на плоском камне, в нескольких метрах от пледа, где возились её родители. Пол узнал их сразу — Фрида, идеальная, как с обложки журнала. Каждое движение выверено, каждая салфетка на своём месте. Джон сидел с краю, смотрел на океан и, кажется, не замечал никого вокруг — ни жены, ни дочери, ни чаек, ни солнца. Только вода. Только горизонт. А Кая… Кая рисовала. В красном альбоме. Том самом, который он подарил. У Пола перехватило дыхание. Он смотрел на её склонённую голову, на светлые волосы, которые ветер трепал, не давая им лечь ровно, на тонкую линию шеи, на плечи, ссутуленные над альбомом. Она была такой… уязвимой. И такой далёкой. — О, она уже тут, — выдохнул Джаред, подходя ближе. Свистнул тихо — одобрительно. — А семейка у неё ничего так. — Не глазей, — процедил Пол, не отрывая взгляда от Каи. — Иди уже, — толкнула его Ким. — Стоишь, как памятник. — А чё мне делать? — Пол растерянно посмотрел на неё. Такого Джаред и Ким не слышали от него никогда — чтобы Пол Лэйхот, который никогда не сомневался, не колебался, не задавал вопросов, — вдруг спросил «чё делать». Они переглянулись. Взгляды были красноречивее слов: «Докатился. Запечатление — это конец. Превратило парня в тряпку». — Подойди, — сказала Ким терпеливо, как ребёнку. — Поздоровайся. Спроси, как дела. Скажи, что она красиво выглядит. Или что рисует круто. Или просто — «я скучал». — Я не скучал, — буркнул Пол, хотя внутри волк выл от тоски. — Врёшь, — сказала Ким мягко. — Вру, — признался он, отводя взгляд. — И чё с того? — Ничего, — Джаред хлопнул его по спине. — Просто иди. Мы здесь. Если чё — свистни. Поможем. — А если она меня пошлёт? — Тогда ты вернёшься, а мы будем ржать. А потом пойдёшь снова. Пока не добьёшься своего. Ты же Пол Лэйхот. Ты никогда не сдаёшься. — А если я её напугаю? — Не напугаешь, — сказала Ким. — Она выглядит смелой. Не такой, как те, кто бегает от тебя. Смелая — значит, твоя. Пол глубоко вздохнул — так, что грудная клетка заболела. Расправил плечи. Поправил футболку — чёрную, обтягивающую, ту самую, которую Кая видела на вечеринке и, кажется, не осталась равнодушной. Кая сидела к нему в профиль, и ветер играл с её волосами — вьющимися, не выпрямленными. Таким он видел её впервые — не в школе, где она носила маску идеальной ученицы, не на вечеринке, где она была в платье и с идеальной укладкой, не в тот вечер, когда они были вместе. А настоящей. Просто — собой. Сердце забилось быстрее. Волк внутри зарычал — довольно, предвкушающе. Он подошёл ближе — и Кая подняла голову.