Глиномесы

      Покрытые то белой, то серой, то вовсе разноцветной глазурью горшки, вазочки и кружки ловили своими гладкими боками яркое летнее солнце. Внизу за окном оживленно колыхались кроны молодых каштанов, покачивался на сквозняке узорный тюль, и всякий раз, когда направление лучей преломлялось рисунком занавески, по комнате начинал кружиться хоровод ярких отблесков. Сидящий на крыше просторной клетки грач лениво щурился и иногда, замечая рядом с собой солнечного зайчика, щелкал клювом, и тихо ворчал. Мерно гудел гончарный круг, шуршала под ногами плотная пленка, защищающая пол. Илья, как некая константа вечно спешащего в неизвестность мира, в молчании занимался своим ремеслом, вытягивая пальцами светлую глину и превращая грубые куски в аккуратные изделия. А неподалеку, орудуя тонкой кистью и краской, трудился Серега.       — Если подумать, потом можно отойти от тематики и сделать линию сервизов с монорасцветкой. Что-то ярче и радостнее… Можно голубой и белый. Королевские цвета… Как думаешь? — не отрываясь от дела, нарушил тонкую атмосферу уюта и гармонии в воздухе Серега почти шепотом. Сполоснул кисть в воде, чуть не облизал ее по дурной привычке работы с натуральными красками и сплюнул, чертыхнулся, промокнул о лежащую рядом тряпку.       — А узор? Уже продумал орнамент или хочешь что-то более абстрактное? — переспросил Илья и потер нос запястьем. На бороде все равно осталась пара новых светлых капель. Серега обернулся, усмехнулся, и, не в силах перебороть себя и остаться на месте, поднялся.       — Можно сделать так, чтобы узор был крупным. И разбивал посуду на половинки с элементами противоположного цвета в каждом из них. Допустим, морская тематика и японская живопись будут смотреться отлично, — Зайцев заставил Илью остановиться, убрал его руку от изделия и взгромоздился на колени, не спрашивая разрешения, не позволяя отказаться. Наглые капельки, подчеркнувшие для Сереги всю соблазнительность Ильи, были срочно стерты с шикарной бороды ладонью. — Типа ваза. Она будет разбита на две части: небо и вода. На небе — узорные облака. В воде — белым цветом акцентировать саму форму волны… Красиво же?       — М… — Илья загадочно улыбнулся, щурясь, как и всегда: лукаво, по-доброму. Он умел хвалить одним взглядом, выделять одного из тысячи других. И так же хорошо умел недоговаривать, до последнего сохраняя какое-то сомнение, надежду на большее. А Серега разве научился смиряться с этим? Тот самый Серега, который в этой жизни требовал всего и сразу — немедленно? Нет, конечно.       — Что, нет? Недостаточно для тебя? — Зайцев наигранно нахмурился. — Тогда нарисую там свою задницу и твои руки на ней. По-моему, ничего прекраснее моей задницы нет. А еще и в твоих руках! Это же просто лучшая оправа для бриллианта. Так лучше?       — Я такой сервиз не продам, — цокнул языком Добрыня, сдаваясь. — Я его себе оставлю.       Он потянулся к лицу Сереги. Грач возмущенно каркнул сбоку, но разве же можно было отказать себе в самом коротком, самом нежном поцелуе? Разве можно было и впрямь не положить ладони на самую красивую задницу в мире, оставив на ней белые глиняные отпечатки?       — Морская тематика и японская живопись будут очень красиво смотреться рядом, — целиком удовлетворенный, произнес Илья после. — Я бы даже вместе с тобой расписывал… Научишь?       — Научу. А про сервиз — это ты зря. Я уже рекламный слоган придумал… — улыбнулся Зайцев, важно вздернув нос. — Слушай, Илья… Прикинь. Есть только один человек красивее меня.       — Не знаю таких… Наверное, это твой двойник, который живет на другом конце света и мутит с каким-нибудь другим бородачом.       — Нет, они некрасивые. Типа, знаешь, брат-урод, все дела… — захохотал Серега, поймав лицо Добрыни в ладони и расцеловав щеки. — А вот ты у меня самый красивый.