Мы были сном, пока не стали правдой

Гермиона Грейнджер не была бы собой, если бы не ушла в учебу с головой с самого первого дня, с самого первого занятия. Словно держать всё под контролем было не решением, а рефлексом, она давно привыкла не рассчитывать ни на кого, кроме себя. И не важно, что это было магловедение: она была серьёзно настроена получить высшие баллы по всем дисциплинам — даже если для этого придётся выслушивать теории о магических существах внутри мобильных телефонов, а затем с тем же выражением лица не задаваться вопросом, каким образом человек с подобными «знаниями» оказался по ту сторону преподавательского стола. Весь вечер после вчерашнего пира она потратила на составление расписания подготовки к экзаменам для себя и своих друзей (друзья, разумеется, об этом не просили, но их мнение, как показал опыт, не являлось решающим в этом вопросе). Сегодня по плану было собрать список дополнительной литературы для «легкого» чтения, да-да, отобрать те самые книги, которые в ее интерпретации обычно включали в себя с десяток трактатов и пару учебников, способных вызвать нервный тик у любого нормального человека. Запланировав поход в библиотеку после обеда, Гермиона вернулась мыслями к лекции. Она старалась тщательно записывать всю информацию о том, как маглы пользуются телефонами, периодически сдерживая желание поправить нового профессора (у Гермионы он не вызвал достаточно уважения, чтобы запомнить его имя с первого раза). Тот тем временем явно полагал, что набор номера — это буквально ритуал вызова демонов. Одно дело — знать на практике, как пользоваться устройством, и совсем другое — наблюдать, как волшебники описывают это с видом людей, столкнувшихся с древним проклятым артефактом. Ее радовало, что друзья с неожиданным энтузиазмом воспринимали информацию, и она уже мысленно составляла план по внедрению технологий в их повседневную жизнь. Впрочем, намерения у нее были вполне эгоистичными, хоть и благими: после всего ей хотелось иметь возможность в любой момент созвониться с близкими, услышать их голос, не перемещаясь через полстраны и не рискуя попасть под неожиданные семейные объятия миссис Уизли. Не подумайте, Гермиона очень любила свою вторую семью, которой ей стали Уизли, но личное пространство после месяцев, проведенных в палатке, приобрело для нее почти сакральную ценность. Настолько сакральную, что иногда ей хотелось поставить вокруг себя магический купол и никого туда не пускать. Гомон на задних рядах привлек внимание Гермионы и всей аудитории. Обернувшись, Гермиона увидела, что слизеринцы во главе с Малфоем, казалось, искренне восхищались (если это слово вообще применимо к чему-то, кроме их собственных отражений) пользе телефона и способам его применения. — Это ж можно обмениваться интимными фотографиями со своей ведьмой! — восхищался Блейз, и в его голосе слышалось такое искреннее благоговение, будто он только что открыл философский камень. — Ты неисправимый извращенец… — Драко хлопнул друга по плечу, но без особого осуждения — скорее с уважением к масштабу развращенности. — И никаких чернил и сов… — удивленно бубнил он уже себе под нос, явно прикидывая логистические преимущества такой системы общения. — Дракоша, а ты можешь созваниваться с мамой хоть каждый час! — Пэнси с наигранной лаской потрепала его за щёку, она еле сдерживалась от смеха. Гермиона не должна была подслушивать, но развернувшаяся сцена заворожила ее, потому что это никак не укладывалось в привычную картину мира, где слизеринцы существовали строго в рамках определенного, тщательно выстроенного образа «высокомерных уродов, которые только и ждут, чтобы кого-нибудь оскорбить». В ее картине мира они никак не могли, не то что восхищаться магловскими технологиями, они и на магловедении-то не должны были появляться по собственной воле. И уж тем более она не должна была замечать легкий румянец на щеках того, о ком она не должна думать (по крайней мере, не в таком ключе и не с такой пугающей регулярностью!). Вроде внешне это были все те же однокурсники, но будто совершенно другие люди, и это несоответствие раздражало сильнее, чем хотелось бы признать. Не могли люди так сильно измениться буквально за пару месяцев — отметила Гермиона, и это наблюдение скорее насторожило ее, чем обрадовало — слишком подозрительно. Слишком похоже на начало какого-то массового заговора с целью свести ее с ума. Но она отмахнулась от этих мыслей, потому что у нее, в отличие от некоторых, были реальные задачи, весь год уже был распланирован поминутно, и тратить время на переоценку слизеринцев не входило в ее план. Пока они не трогают ее, она не собирается обращать на них никакого внимания. У нее своих дел достаточно. У нее всегда своих дел достаточно. Последний раз скользнув взглядом по платиновым прядям — совершенно случайно, или скорее с чисто исследовательским интересом — она вернулась к конспекту, решив, что игнорирование — это тоже стратегия. Не самая эффективная, но какая есть. Остальные уроки прошли как в тумане. Она механически конспектировала, отвечала, кивала. Но мысли вертелись вокруг одного и того же объекта ее исследований.

***

К обеду первого учебного дня Гермиона была измотана так, будто по ней действительно пробежался табун кентавров, причем не в переносном, а в максимально буквальном смысле. Сегодня ночью она почти не спала, боясь разбудить всю башню своими криками. Кошмары вернулись, это, конечно, было лишь вопросом времени, к которому она, как ни странно, оказалась совершенно не готова. В целом она ожидала этого: Хогвартс восстановился, стены снова выглядели безупречно, и казалось, будто ничего не напоминает о событиях прошлого, но ее память работала иначе. Вчера для нее словно все началось сначала. Воздух, казалось, все еще был пропитан пеплом, и это ощущение было настолько навязчивым, что она не могла отделаться от мысли, что просто научилась лучше его игнорировать, а не избавилась от него. Гермиона не знала, чувствуют ли остальные то же самое, или она одна застряла где-то между «все закончилось» и «это никогда не закончится», но тревога упорно пробиралась под кожу, заставляя сомневаться в собственном восприятии. Она искренне хотела верить в светлое будущее, но при этом обнаружила неприятный факт: жить без постоянного ожидания угрозы оказалось сложнее, чем жить с ней. Именно страх смерти догонял ее по ночам, как особенно настойчивый коллектор, от которого невозможно отделаться. Долгие недели после того дня, когда Гарри выжил во второй раз, когда после мимолетного победного триумфа всех нагнало осознание, скольких они потеряли в этой войне, Гермиона видела кошмарные сны, которые с пугающей точностью воспроизводили все, что она предпочла бы забыть. Ей снились их дни в лесу, снились сражения, снилась жуткая змея, снились все те, кого они потеряли, и снилась она сама, лежащая на полу Малфой-мэнора, беспомощная и чужая для самой себя. Из ночи в ночь сны были разными, но одинаково реалистичными, и каждую ночь она просыпалась в холодном поту от собственных криков, которые ей самой казались слишком громкими для одного человека. Она приучила себя ставить сильную заглушку на кровать, чтобы не пугать всех в доме своими воплями, что само по себе уже было достаточно красноречивым симптомом того, что с ней что-то не так. Так продолжалось до тех пор, пока кошмары не перестали быть настолько пугающими — они становились скорее абсурдными, будто кто-то пытался применить к ним заклинание Риддикулус, но делал это с переменным успехом. Однако это не помогало. Она больше не просыпалась от страха — она просыпалась в замешательстве, потому что ее мозг отлично помнил, как все было на самом деле, и эти искаженные версии казались не менее тревожными, чем оригинал. Смешные клоуны тоже должны быть смешными. Но редко бывают. Особенно когда они снятся тебе в третьем часу ночи. Все изменилось в тот момент, когда в ее снах появился он. Не сразу, нечетко, сначала лишь едва заметный силуэт, который она безошибочно узнавала, и это раздражало почти так же сильно, как и сам факт его появления. Она не могла понять, откуда ее сознание взяло его образ, и как бы то ни было, это помогало. Гермиона смогла установить, что все в ее снах стало меняться после начала судебных разбирательств над Пожирателями, на которых они были вынуждены присутствовать летом. И единственный вывод, к которому смогла прийти Гермиона, заключался в том, что после суда над Малфоем и его семьей она была вынуждена посмотреть на них иначе, чем раньше, и этот взгляд, очевидно, оказался более устойчивым, чем ей хотелось бы. Она увидела его с другой стороны — сломленного, потерянного, и это знание оказалось неудобным, потому что разрушило слишком простую и привычную картину мира, где были злые слизеринцы и герои-гриффиндорцы, Пожиратели и сторонники Ордена. Но больше всего ее зацепили Его глаза, его ледяные глаза, которые он не сводил с нее все время, пока она давала показания в его защиту. В них было столько боли и раскаяния, что игнорировать это стало невозможно, как бы сильно ей ни хотелось сохранить все в прежних рамках. Было болезненно осознавать, что те, кого она считала врагами, оказались не меньшими жертвами одержимого маньяка. Буквально на следующий день после этого заседания в ее снах стал появляться его силуэт — он будто наблюдал и успокаивал ее. Его присутствие во всех этих кошмарах давало ей ощущение, что она не одна переживает этот ужас, что кто-то разделяет с ней всю ту боль и страх, которые им пришлось пережить. Этот факт Гермиона предпочитала не анализировать слишком глубоко, потому что выводы ей, скорее всего, не понравились бы. И не понравились бы очень сильно. Так она смогла частично примириться со своими кошмарами, и иногда ей даже удавалось проспать больше пяти часов за ночь, что в ее текущей системе координат уже считалось успехом, хотя называть это здоровым сном было бы чрезмерным оптимизмом. Она чувствовала себя измотанной, и каждое утро ей приходилось скрывать следы усталости чарами гламура, чтобы не пугать друзей своим состоянием, потому что объяснять все это вслух она не собиралась. У нее и без того было достаточно проблем. Добавлять еще и чужое беспокойство в этот список она не планировала. Ночь второго августа разделила ее жизнь на до и после по совершенно неожиданной причине, к которой она оказалась не готова ни теоретически, ни практически. Именно тогда она впервые в жизни проснулась от оргазма. Гермиона не была ханжой, но такие сны ей никогда раньше не снились, и это было настолько выбивающимся из ее привычного опыта, что она некоторое время просто лежала, пытаясь осознать, что именно произошло и не является ли это каким-то редким магическим побочным эффектом от переутомления (или от регулярного принятия умиротворяющего бальзама). Да она даже никогда не могла позволить себе настолько развратные фантазии, ее скромный жизненный опыт просто не поставлял материалов для такого сюжета. Все, что девушка знала об удовольствии, она услышала от соседок и старшекурсниц, когда те делились своим опытом с энтузиазмом, а их историям Гермиона доверяла с натяжкой. Все мы знаем на сколько сплетни искажают реальность. Гермиона изучала свое тело с той же системностью, с какой подходила ко всему остальному, и, да, заклинание Агуаменти оказалось удивительно многофункциональным, если использовать его с определенной долей креативности. Она считала себя вполне раскованной настолько, насколько можно было быть таковой, оставаясь девственницей. Все ее фантазии были основаны на том, что она пару раз видела парней без футболок в жаркие дни на квиддичном поле, на тех обрывках описаний, которые Гермиона слышала от подруг, и, конечно же, на книгах, но это все и рядом не стояло с теми порочными сценами, которые пробрались в ее сон. Там не было неловкости. Там не было сомнений. Там все было… слишком... Проснувшись посреди ночи, девушка металась между страхом и блаженством, не до конца понимая, какая из этих реакций является более уместной. Спросонья она пришла к единственному выводу: такие сны однозначно лучше кошмаров. Об остальном она решила подумать потом — желательно никогда, но ее совесть, как обычно, была другого мнения. С этим решением она и погрузилась в сладкий послеоргазменный сон, потому что даже внутренние кризисы требуют хотя бы минимального отдыха.

***

Зевая изо всех сил, Грейнджер ковырялась в еде, выпила немного чая с шоколадным эклером — нормальная еда не лезла ни из-за нервов, ни из-за недосыпа, а может, из-за того, что ее подсознание все еще переваривало события прошлой ночи. Впрочем, на десертах от хогвартских эльфов Гермиона могла прожить месяцы, если бы не регулярные напоминания одной рыжей бестии о необходимости следить за фигурой. Хоть Гермиону и не сильно волновали лишние килограммы, но выглядеть привлекательно она все равно хотела — практика показала, что уверенность в себе иногда зависит от самых нелепых факторов, включая способность влезать в любимые скинни джинсы на низкой посадке. Поэтому она остановилась всего на одном жалком эклере (неважно, что размером он был больше ее ладони, формально это все еще ОДИН эклер, а значит, ее диета не нарушена). Джинни вызвалась проводить подругу до библиотеки, чтобы поболтать и обсудить, как проходит первый день. Гермиона сразу заметила, что Уизли была излишне взволнованна, в ее глазах плясали чертики, и это явно не имело никакого отношения к прошедшим урокам, если только на зельях не случилось что-то катастрофическое, но Джинни обычно радовалась катастрофам, а не нервничала из-за них, потому что это становилось поводом для сплетен. — Слушай, Гермиона, я знаю что… — начала Джинни, но на полуслове ее прервал чей-то крик. Девушки синхронно обернулись. За ними почти бежал Забини, за которым более размеренно двигался Малфой в окружении остальных слизеринцев, как будто происходящее его вообще не касалось и он здесь случайно. — Привет, Джинни! Грейнджер, — поприветствовал их Блейз, явно пытаясь выглядеть непринужденно, но выходило это у него примерно так же убедительно, как у первокурсника на первом экзамене по трансфигурации. Умели ли слизеринцы смущаться? Выходит, да. Иногда. В редких, но крайне показательных случаях, когда на кону стояло нечто большее, чем их тщательно поддерживаемая репутация самоуверенных мерзавцев. Парень нервно поправлял полы своего пиджака — конечно, такие, как он, презирали школьные мантии, хотя девушки не жаловались, этот изумрудный пиджак сидел на нем идеально, словно был создан исключительно для того, чтобы отвлекать внимание от всего остального. — Слушайте, я это… в общем, мы хотим устроить вечеринку — что-то вроде отметить начало года и все такое… — Салазар, Блейз, ты что слизней наглотался?, — вмешался Малфой, подоспев к ним и коротко кивнув всем в знак приветствия. — Дамы, приглашаем всех на вечеринку в гостиной нашей башни сегодня вечером. Мы все организуем, с вас только прийти и наслаждаться. Согласны? — он смерил Забини взглядом говоря «ничего тебе нельзя доверить, идиот». — Но это же… — Гермиона уже открыла рот, чтобы начать лекцию о правилах, нарушениях и катастрофах, которые неизбежно последуют за мероприятием с участием слизеринцев и гриффиндорцев в одном помещении без присмотра преподавателей. Но в этот момент произошло сразу несколько событий: во-первых, локоть Джинни весьма недвусмысленно врезался ей в бок, а во-вторых, она пересеклась взглядом с Малфоем. Этого оказалось достаточно, чтобы ее мыслительный процесс на секунду дал сбой — такой короткий, что она могла бы поклясться, что его и не было. Она не была уверена, что это хорошая идея. Но отказаться значило бы признать, что его присутствие ее беспокоит. А этого она допустить не могла. Прокашлявшись и собрав остатки достоинства, она продолжила: — …это же неразумно устраивать вечеринку в башне. Лучше провести все в Выручай-комнате, — она неловко улыбнулась, чувствуя себя предательницей всех гриффиндорских принципов, включая свой личный «держаться от Малфоя на безопасном расстоянии». — Воу, не ожидала от тебя, Грейнджер, — Пэнси смотрела на нее с дьявольским прищуром и, кажется, восхищением в глазах, будто пыталась понять, где подвох и насколько он опасен. — Аккуратнее, а то мы так и подружиться можем. — А что такого? Я не прочь хорошо отдохнуть, тем более завтра суббота, а в Выручай-комнате явно больше места, и можно позвать все факультеты, — небрежно пожала плечами Гермиона, делая вид, что подобные предложения для нее — обычное дело. — Джин, ты же можешь попросить у Гарри карту и помочь им с организацией. Я знаю, ты это любишь, — подмигнула Гермиона подруге, уже разгадав, о чем Джинни собиралась с ней поговорить пять минут назад: чертята в глазах подруги уже выплясывали победные танцы. — Ой, а вы ну это… можете позвать Лавгуд на вечеринку, — неловко вклинился в разговор Тео, стараясь не смотреть девушкам в глаза, что делало его подозрительным примерно на тысячу процентов. «Какие же идиоты меня окружают», — подумал Драко, старательно игнорируя тот факт, что его внимание снова и снова возвращается к одной конкретной кудрявой проблеме, от которой он вчера принял волевое решение избавиться хотя бы на уровне мыслей. По крайней мере, не думать о ней в таком ключе. И уж точно не смотреть, как она улыбается. — Без проблем! — улыбнулась Гермиона Тео, и в ее голосе послышалось что-то подозрительно похожее на искреннюю теплоту. — Тогда всем до вечера. Джин, я в библиотеку, постараюсь не задерживаться, но ты сама знаешь… Гермиона повернула направо, пытаясь вспомнить короткий путь до библиотеки. Она погрузилась в мысли о книгах, списках и планах, перечисляя про себя, какие тома ей нужно найти, совершенно не замечая, как за ней эхом следовали шаги, почти бесшумные, подстроенные под её ритм так точно, что растворялись в нём без остатка.

***

— Слушай, Забини, а я и подумать не могла, что ты теряешь дар речи при виде красивых девушек, — хихикнула Джинни, явно наслаждаясь ситуацией и тем, как неловко переминается с ноги на ногу один из самых уверенных слизеринцев их курса. — Видимо, слухи о тебе сильно преукрашены. Признаться, я разочарована. — Она склонила голову набок и посмотрела на него с откровенным вызовом, не скрывая, что ей любопытно, как он будет выкручиваться. Блейз выдохнул, собираясь с мыслями. Ему понадобилось немало времени, чтобы прийти в себя, потому что подобного поведения он себе раньше не позволял ни при каких обстоятельствах — даже перед самыми привлекательными девушками, даже перед теми, кто был старше его. Но видимо, все бывает в первый раз. Особенно если дело касалось некоторой рыжей демоницы, которая явно знала, что делает, и получала от этого не меньше удовольствия, чем он от созерцания ее идеальной фигуры. — О, дорогая, никогда не верь слухам, проверяй все сама, — подмигнул он, стараясь вернуть себе привычную уверенность и выглядеть как можно более дерзко. — Но признаю, я немного сплоховал. Однако сама понимаешь: был риск быть зааваженным не одной, а сразу двумя героинями — золотой девочкой и девушкой самого Избранного, — немного мрачно хмыкнул Забини, косясь в сторону, куда ушла Гермиона. — Не верю ни одному слову, — лениво отозвалась Джинни, стрельнув в него своими невинными глазками. Чертовка. — Ты прекрасно знаешь, что мы расстались, иначе бы ты даже не подошел. Так что попробуй еще раз, у тебя последняя попытка. — Весь волшебный мир в курсе подробностей вашей личной жизни, это правда, — усмехнулся Блейз, чувствуя, как почва под ногами снова становится твердой. — Но в остальном я абсолютно честен. Ты и Грейнджер — единственные, кто заставляет мои яйца сжиматься. В хорошем смысле, — добавил он поспешно, заметив ее прищур. Джинни тихо хихикнула, и Блейз воспринял это как осторожный зеленый свет — не приглашение, но хотя бы разрешение продолжать. — Так, про какую карту говорила Грейнджер? — перевел он тему, решив не испытывать судьбу дальше. — Да так, ничего особенного, — невинно пожала плечами Джинни, не собираясь раскрывать всех секретов. — Поможет нам построить оптимальный маршрут от нашей башни, которая, как ты знаешь, находится хрен знает где, до Выручай-комнаты и обратно. Чтобы никто не попался Филчу и чтобы толпы не шастали всю ночь по замку. Не бери в голову, я займусь. — И это слизеринцев считают коварными нарушителями правил, — пробормотал он, но без особого возмущения. — Постой-ка… так у вас все эти годы была какая-то суперкарта? Это вы с помощью нее избегали наказаний со своим отрядом во времена Амбридж? Джинни кивнула, соглашаясь, и Блейз нахмурился. Вспоминать те времена не хотелось — он никогда не был согласен с тем, что происходило, никогда не участвовал, но и не противостоял, и это знание лежало на дне его памяти тяжелым камнем. Взяв себя в руки и не желая передавать свое мрачное настроение прекрасной-невероятной-непонятно-по-каким-причинам-все-еще-говорящей-с-ним женщине, он воодушевленно потер ладони: — Так, ладно, какие пожелания по вечеру? Джинни приняла правила игры и тоже не стала поддерживать неприятную никому тему о прошлом. — Умоляю, организуйте нормальные закуски, — попросила она, задумавшись, что бы такого попросить у слизеринца, чтобы он помучался. — А то без еды я улетаю слишком быстро, а мне хочется оставаться в здравом уме. Поймав момент, или ему просто показалось, что он поймал момент, Блейз рискнул. Он закинул руку Джинни на плечо и низким ехидным голосом протянул ей прямо на ухо: — О, дорогая, в таком случае я позабочусь, чтобы вечером не было ни крошки съестного, чтобы мне пришлось заботиться о тебе лично. Он не успел договорить. Джинни — а она, надо сказать, умела играть в эти игры, дерзости и смелости гриффиндорке было не занимать — резко схватила мулата за руку и вывернула ее за его спину. Наклонившись над Забини так, что ее лицо оказалось в опасной близости от его, она практически прорычала ему в ухо: — Слушай внимательно, Забини. Во-первых, ты позаботишься о том, что вечером будут закуски. Во-вторых, ты напялишь белый фартучек и весь вечер будешь приносить мне мартини, и не дай Мерлин, если там не будет оливки. В-третьих, если ты еще хоть раз прикоснешься ко мне без разрешения, ты на собственной шкуре узнаешь, за что мне дали орден Мерлина. Я серьезно, — она резко оттолкнув отпустила парня и выпрямилась, грозно глядя на него и дожидаясь кивка, подтверждающего, что он все понял. — И еще, для ясности, — добавила она с легкой улыбкой, от которой у Блейза по спине побежали мурашки. — Это не имеет никакого отношения к политическим взглядам, факультетам и прочей чепухе. Ты мне тоже симпатичен, дорогой. — Джинни подмигнула ему. — Но не путай меня со своими шлюхами. Я не прыгну к тебе в койку после пары коктейлей. Засунь свои сальные шуточки и недвусмысленные намеки в одно место. Тебе придется приложить усилия. С этими словами девушка уверенно двинулась по коридору, ни разу не обернувшись. — И кстати, я обожаю мини-бургеры! — крикнула она себе за спину. Блейз остался стоять посреди коридора, пытаясь осмыслить произошедшее, и впервые за долгое время не находя подходящего комментария. Он выдохнул, когда убедился, что никто не застал самый позорный момент в его биографии. Дерзкий, уверенный, альфа-самец — вот кем он был, но почему-то эта девчонка поставила его на место на раз-два, а он и слова проронить не смог. Цок-цок, цок-цок — стук ее каблуков отдавался где-то внутри него. Сердце колотилось, дыхание сбивалось. С ним происходило что-то необъяснимое, все эти ощущения были новыми для него. Он старался их идентифицировать, но не мог разобраться во всей этой гамме: растерянность, возбуждение, восхищение, предвкушение, желание сделать что-то правильное, чтобы она посмотрела на него иначе, желание заслужить ее. — Это будет непросто, — пробормотал он сам себе, потому что Джинни уже скрылась из вида. — Но интересно. Он решил для себя, что соблазнение Джиневры Уизли — это не просто очередная цель, не просто желание поставить зарубку на спинке кровати, как он изначально планировал. Это практически благородная миссия по сплочению факультетов и спасению его заблудшей души. Или, по крайней мере, хороший способ провести учебный год. В этом году они все решили начать новую жизнь, стать лучшими версиями себя. Так почему бы и не попробовать хоть раз добиться женщины по-настоящему, а не предаваться бессмысленным плотским утехам?

***

Солнечный свет золотого часа, пробивающийся через высокие окна библиотеки, идеальными бликами ложился на ее локоны, и Драко благоговейно наблюдал за этим прекрасным явлением, которое оправдывало ее дурацкое прозвище «Золотая девочка». Он наблюдал за ней, стоя в тени между стеллажами, видел, как она сосредоточенно перебирает какие-то древние книги и свитки на стеллажах Запретной секции, явно недовольная то ли ассортиментом, то ли состоянием книг. Если бы у него был шанс, он бы показал ей свою библиотеку. Если бы у него был шанс, он бы подарил ей каждую книгу, на которую она бы взглянула. Если бы у него был шанс, он бы подарил ей весь гребанный мир, если бы она хотя бы посмотрела на него так, как она смотрит на особенно редкое издание «Современной рунологии». Проблема заключалась в том, что шансов у него не было и быть не могло. Он слишком хорошо понимал, что с ним происходит, и это понимание не делало ситуацию легче. У него было много времени, чтобы препарировать всю свою жизнь и свои чувства на мелкие кусочки, разобрать все детали, и он мог с уверенностью сказать: он был безответно влюблен в эту девушку еще со второго курса. Да, в двенадцать лет он не понимал этого, он согласно статусу называл ее «грязнокровкой» и считал, что ненавидит ее. Ее правый хук на третьем курсе заставил посмотреть на девчонку совсем иначе. И так с каждым годом его интерес к ней рос с геометрической прогрессией, пока в прошлом году, будучи окончательно сломленным, он не позволил себе последнюю, но жизненно необходимую слабость — он признался самому себе, что бесповоротно влюблен в Гермиону Грейнджер. Этот факт стал его жизненным компасом. С этого момента все, что он делал, он соотносил с двумя вопросами: «сделает ли это Грейнджер счастливее?» и «это даст мне шанс быть ближе к Грейнджер?». Логика была сомнительной. Но она работала. И именно поэтому он оказался здесь. Именно поэтому он оказался в ее снах, теряя границы реальности. Сейчас он смотрел на нее и понимал, что не справляется. На ее лице залегли тени усталости, она выглядела слишком уставшей для человека, который должен был наконец выдохнуть после всего, что они пережили. Кошмары вернулись. Он знал это, он ощущал это. Он знал какие ужасы мучали ее, что она спала от силы пару часов, что она пыталась скрыть последствия чарами гламура, и он знал, что никто из ее друзей не замечал ее истинного состояния. И это была его ошибка. Он снова не справился со своей миссией. Вчера, когда он увидел ее сначала в поезде, потом на перроне, потом в Большом зале, он чувствовал себя последним идиотом. После всего, что он пережил, после всех снов, которые он видел вместе с ней, он почему-то позволил себе уверовать в крайне глупую мысль, что они могут быть кем-то большим, что они могут быть близки. В реальности же это были всего лишь сны, которым она не придавала особого значения. За весь день она ни разу не взглянула на него. Для нее Драко оставался все тем же «самым молодым Пожирателем Смерти», хоть и оправданным ее стараниями. У нее были друзья, поклонники и фанаты, она была окружена вниманием, он ей был не нужен. Вчера он решил, что перестанет вмешиваться, что оставит ее в покое, что будет держаться на расстоянии, как и положено человеку, который не имеет права быть рядом. Это решение казалось правильным, логичным, взрослым. За этим самым решением на самом деле стояло много часов размышлений и еще больше разрывающих душу Малфоя чувств: он хотел поступить правильно, но чувствовал ревность, он хотел быть с ней хотя бы во снах, но боялся разоблачения, что она все поймет, да, больше всего он боялся потерять ее навсегда. И его решение оказалось совершенно неработающим. Потому что смотреть на нее в таком состоянии он не мог. Он не знал, что ему со всем этим делать. Он зашел слишком далеко, он облажался. Поэтому он сделал единственное, что сейчас казалось ему возможным: взял ту книгу, которую Гермиона долго держала в руках, но в итоге оставила на полке, вероятно, она просто не влезла в ее школьную сумку к остальным пяти выбранным томам. Он прижал ее к себе чуть сильнее, чем это было необходимо, и мысленно пообещал себе, что будет читать ее и представлять, как они могли бы вместе готовиться к экзамену по нумерологии по этому справочнику. Кого он пытается обмануть? Сегодня вечером он напьется как последний алкаш с Лютного переулка, завалится спать в обнимку с этой книгой и будет делать вид, что этого достаточно. Ведь обнимать Гермиону он никогда не сможет.