Грехи, покаясь, исповедуй

«Как днем, будем вести себя благочинно,

не предаваясь ни пированиям и пьянству, ни распутству и разврату,

ни ссорам и зависти; но облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа,

и попечение о плоти не превращайте в похоти»

      Работа над проектом стала для Позова отправной точкой к душевному спокойствию, которое постепенно начало рушится среди людей. Дима никогда не был поглощен в проект настолько, чтобы забывать есть. Обеденный перерыв сегодня он вновь пропустил, но для того, чтобы творить, всегда нужно быть голодным. Так говорил еще профессор в университете, которым Дима восхищался и на которого равнялся.       Сережа то и дело семенил перед кабинетом, не решаясь войти, и обычно так и оставался в коридоре, лишь наблюдая за короткими штрихами коллеги через стеклянные двери. Около недели прошло с того момента, когда Позова начали терять все: начальник не мог дозвониться, так как архитектор был занят зарисовками и не слышал вибрации телефона; Сережа никак не мог выманить его на чашку кофе, а утром перестал за ним заезжать; коллеги и вовсе потеряли связь с ним.       Одним утром Дима просто отказал Сереже в совместном пути на работу. Потом еще раз, и еще… Матвиенко уже потерял надежду и перестал звонить. Каждый раз — даже если Сергей выезжал сильно заранее — Дима уже был на рабочем месте и занимался документами.       Фраза о том, что Матвиенко нужен Диме для творения, утратила свою силу. Теперь, когда идея уже есть, Муза стала не нужна… Сережу это немного обижало, но он не хотел это показывать, поэтому старался хоть как-то напоминать о себе через маленькие подарки и мелочи на столе: записки с пожеланием хорошей работы, кофе с утра, который так любит Дима, бутерброды и подобное. Сергей всегда пристально смотрел за его столом из своего кабинета, когда Позов находил небольшие презенты. Позов мило улыбался, кидал кивки и некие знаки, которые знал только Матвиенко, через стеклянные стены. Именно это стало их ритуалом, именно это позволяло Сереже помнить о том, что Дима про него не забыл.       — Дим, пойдешь на кофе-брейк? — попытка не пытка. Сережа вновь стоит у входа в кабинет, старается не показывать, что уже знает ответ.       — Думаешь, стоит? — Позов задумчиво чешет голову, глядя в монитор перед собой. — Ай, ладно, пойдем.       И в Сереже что-то резко расцветает и начинает бурлить. Дима впервые за эти дни наконец-то согласился на перерыв, на обычный кофе. Это была личная победа, которую Матвиенко собирался отметить тем самым кофе, а может, даже и десертом.       Матвиенко не ел сладкое: следит за фигурой, ходит в зал. Но в этот день он решил, что такое стоит заесть каким-нибудь тартом или булочкой из пекарни на этаж ниже. Кинув быстрое «я скоро» Диме, Сережа побежал вниз, чтобы прикупить что-то к кофе.       На витринах было не так много десертов, — вторая половина дня все-таки — но Сережа все же смог выбрать подходящие сладости для ближайшего кофепития. Себе — малиновый штрудель, Диме — ягодный тарт. В целом, именно так он и представлял себе Позова: сладкое печенье с кислинкой, которая не всем по вкусу. Но вот Сереже еще как по вкусу. Матвиенко готов был жадно съесть этот десерт, смаковать каждую кислую ноту лесных ягод, обмазываться синими цветами голубики и черники, только чтобы запомнить этот запах и запечатать его на губах.       Матвиенко не хватает общения с Димой. За эти дни, хоть и они виделись каждое утро, здоровались, Сергею было недостаточно обычных пустых сплетен, тупых шуток и разгонов на темы коллег, а также новостей про его семью, дочку и быт. Сереже катастрофически не хватало Димы. У него кислородное голодание.       — А вот и я! — Матвиенко залетает в столовую комнату, ставит на стол пирожные и ярко, как он умеет, улыбается во все зубы.       — Это нам? — Позов поворачивает голову, ставит в ответ кружки с кофе и впервые за долгое время смотрит на Сережу с искренней благодарностью за помощь.       — А кому? Ты еще кого-то видишь?       Дима лишь усмехается в ответ. Внутри было какое-то странное чувство: благодарность и умиротворение слилось с виной и сожалением. Позов не знал, как описать то, что он испытывал, поэтому просто был рад, что ничего и не требовалось говорить, иначе это был бы билет в один конец.       Внутри Сережи всё сжалось в тугой, сладкий ком, который вытягивал ребра. Лишь бы ему понравилось. Лишь бы я не испортил этот момент этим гребаным десертом. Он смотрел, как Дима берёт тарт, как пальцы, крупные, уверенные, держат хрупкое тесто, и отчего-то стало нечем дышать. То самое кислородное голодание накрыло с головой, хотя вокруг был полный воздух: пахло корицей, растворимым кофе и немного Димой, тем осенним, уютным, от которого хотелось закрыть глаза и просто стоять рядом.       — Садись, чего встал, — Позов кивнул на стул напротив. Голос был ровный, хозяйский, будто они так делают каждый день. Будто ничего и не случилось за эту неделю фактически полного молчания.       Сережа сел, непослушными руками развернул штрудель. Запах малины ударил в нос, но он не чувствовал его. Он чувствовал, как под столом их колени почти соприкасаются, но не смеют. Как Дима отпивает кофе и оставляет на ободке кружки светлый след, что всегда бесило Матвиенко, а теперь показалось самым родным на свете.       — Спасибо, — Позов наконец поднял глаза и смог что-то из себя выдавить. Говорил он вроде бы про пирожные, но смотрел так, будто благодарил за что-то другое, большее, невысказанное. — Ты угадал. Я люблю тарты.       — Я всё про тебя знаю, — ляпнул Сережа и тут же покраснел, потому что прозвучало слишком откровенно. Слишком. На грани того, что раньше они запирали в шкафу с шутками и подначками.       Дима не засмеялся. Не отшутился. Он медленно откусил тарт, прикрыл глаза — на секунду, всего на секунду — и выдохнул. И в этом выдохе Сережа вдруг понял: не ему одному не хватает воздуха. Дима тоже задыхался. Просто молчал.       Эта неделя далась всем тяжело. Матвиенко наделся, что ему не показалось, и Позов также скучал по их разговорам, по их шуткам и общению, которое было налажено, работало как система сложных часов. Они были главными шестеренками, которые заглохли, которые нужно было смазать обычным кофе. И теперь, кажется, обе детали снова начинают ход, со скрипом и невежественностью, но начинают вновь.       — Вкусно, — сказал Позов. А у Матвиенко внутри оборвалось всё, потому что это «вкусно» прозвучало как «я скучал», «оставайся», «не уходи».       Сережа сжал край стола так, что побелели костяшки. Под столом нога сама собой качнулась вперёд — коснулась Диминой, замерла, не убралась. Позов опустил взгляд, на мгновение задержался на этом касании, но отодвигаться не стал. Только тихо, почти неслышно, спросил:       — А ты почему штрудель взял себе, а не тарт?       Вопрос простой, житейский. Но Сережа услышал другое: «Почему мы всегда выбираем разное? Может, пора однажды выбрать одно на двоих? Мы же все-таки Ежик и Крош, которые всегда рядом и всегда вместе».       Он поднял глаза. Дима не прятал взгляд, а смотрел в упор, отчего в животе заиграли бабочки. Смотри, смотри на меня, я так люблю, когда ты на меня смотришь, замечаешь, словно мы вновь неделимы.       — Потому что кислое — моё, — ответил Матвиенко и улыбнулся уже не ярко, во все зубы, а тихо, по-настоящему, только для одного человека напротив. — Кислинка — редкость.       — Но ведь и тарт не такой сладкий… — Позов задумался, посмотрел на свой десерт.       — В следующий раз обязательно возьму, если ты так хочешь, два тарта.       Дима усмехнулся в ответ как-то по-новому. Не едко, не колко, а мягко, почти нежно. И доел тарт, так и не убрав ногу.              

***

      Матвиенко никогда не был таким счастливым, как в этот перерыв. Работа совсем не шла, ведь мысли были только о том, что говорил Позов буквально полчаса назад. Он сидел перед монитором, но вместо цифр и таблиц видел перед собой только Диму — того, каким тот был в столовой: расслабленным, чуть растерянным от собственной откровенности, с крошкой от тарта, застрявшей в уголке губ. Сережа тогда не сказал ни слова, просто протянул салфетку и чуть не умер, когда Позов, перехватив её, случайно коснулся его пальцев.       Сейчас, в тишине рабочего кабинета, это прикосновение горело на коже, как ожог.       «Глупости», — попытался одернуть себя Матвиенко. Ну подумаешь, нормально пообщались. Ну подумаешь, он смотрел… не так. Не так, как на остальных. Будто видел что-то внутри Сережи, то самое, что Матвиенко и сам в себе не всегда замечал.       Сережа потянулся к кружке, но она была пуста. Он допил кофе ещё полчаса назад, пока Дима собирал со стола и вдруг, без всякого повода, бросил через плечо: «Ты сегодня хорошо пахнешь. Не как обычно». Слово «обычно» прозвучало так, будто Позов имел в виду «обычно — терпимо», но голос сказал другое: «обычно — я не замечаю». А сегодня заметил.       Сердце снова сделало кульбит. Сережа прижал ладонь к груди: унять, успокоить, заставить работать как положено, а не выбивать этот дурацкий, нелепый ритм, от которого хотелось то ли смеяться, то ли выть.       Он поймал себя на том, что улыбается в пустоту. Просто так. Без причины. Сидит один в душном кабинете, строчит отчёт, который уже трижды переписывал с ошибками, потому что вместо «сумма активов» печатал «Позов Дима», и улыбается, как последний идиот.       «Влюбился, что ли?» — мелькнуло в голове, и тут же испугало своей очевидностью. Словно ответ был давно готов, просто лежал на дне, как тот самый тарт, которого Сережа не взял, потому что выбрал кислое. Но сладкого — этого, тягучего, липкого, от которого кружится голова — оказалось в груди больше, чем он готов был признать.       — Стоп, — одёрнул себя Сережа, зажмурился и потряс головой, будто это могло вытрясти наваждение. — Мы просто коллеги. Просто друзья. Просто два мужика, которые выпили кофе и съели по пирожному. Всё. Точка.       Он специально подчеркнул про себя это «просто». Два раза. Три. Словно мантру, которая должна была вернуть его с небес на землю, в душный кабинет с отчётами и цифрами. Но земля, кажется, потеряла под собой опору где-то между четвёртым этажом и столовой.       Матвиенко нахмурился, стиснул челюсть. Друзья так не говорят, как говорили они сегодня в столовой, как они сидели… Неделя молчания шандарахнула по голове, видимо, обоим. «Друзья так не говорят» … Матвиенко поспешил заткнуть свой внутренний голос. Говорят. Ещё как говорят. Дима вообще любит всякую фигню ляпнуть, он же Позов. У него вечно чёрт на языке. Особенно в те моменты, когда они сидят в полпервого ночи в каком-нибудь баре и пьют пиво. Такое уже было, зачем обращать внимания на очевидные повторяющиеся вещи.       Сережа упрямо вцепился в эту мысль, как в соломинку. Позов — это просто Позов. Они работают вместе, общаются, иногда перекидываются дурацкими шутками. У них нормальные, здоровые, дружеские отношения. Коллегиальные. Рабочие. И ничего больше.       Ничего.       Взгляд сам стрельнул в сторону стеклянного куба-кабинета. Проверить, занят ли Дима, смотрит ли в сторону кабинета Сергея. Матвиенко даже специально открыл жалюзи со всех сторон, дабы его куб рассматривался со всех сторон. Окно было пусто. Дима явно был в углу кабинета, рассматривая свои чертежи — слепая зона. Сережа разозлился на эти стекла, на себя, на то, как глупо колотится сердце из-за какого-то пустяка. Он резко отшвырнул компьютерную мышь в сторону и уставился в монитор. Вместо цифр — карие глаза Позова, серьёзные и тёплые одновременно. Вместо таблиц — его улыбка, та, редкая, которую он показывает не всем. Сережа зажмурился снова, до звёздочек в глазах.       — Мы просто коллеги, чёрт возьми! — почти прорычал он про себя, сжимая под столом кулаки. — У нас нет ничего. Не может быть. Мы — это мы. Друзья. Хорошие приятели. Я даже не знаю, какой у него любимый фильм, и он тоже… Я даже ни разу не был у него дома! И он не был у меня! Хотя нет, он знает, какой у меня любимый кофе. Но это ничего не значит. Ни-че-го.       Аргументы рассыпались, как дешёвые бусы. Потому что он знал, что коллеги не смотрят друг на друга так, как сегодня смотрел на него Дима. Друзья не замирают на секунду, поймав чужой взгляд. И уж точно никто из них не сравнивает утреннюю пустоту в груди с кислородным голоданием.       Он вскочил со стула, прошёлся по кабинету туда-обратно, как загнанный зверь. «Это пройдёт, просто день такой. Просто он был милым сегодня. Просто я переработал, и у меня крыша едет. Обычная дружба. Обычный коллега. Завтра я проснусь, и всё станет на свои места».       Сережа подошёл к окну, упёрся лбом в прохладное стекло. В отражении он увидел своё лицо, растерянное, совсем не то, которое привык показывать миру. И на губах всё ещё застыла та самая улыбка, глупая, непрошеная, предательская.       Но это не то, что может просто пройти, как думал Сергей. Потому что это случилось не сегодня. Не за малиновым штруделем и даже не тогда, когда Позов впервые посмотрел на него с той самой тёплой благодарностью. Всё началось намного раньше, просто Сережа тогда не знал, как это назвать. Он думал: «Хороший друг». Думал: «Надёжный коллега». Думал: «Просто приятно, когда Дима рядом, просто привык, просто скучно без него, просто воздух становится плотнее и слаще, когда Позов входит в комнату». Он выдумывал сотню «просто» на каждый день, чтобы не смотреть правде в глаза.       А правда всё это время сидела внутри, сворачивалась клубком где-то под рёбрами и ждала. Ждала, когда Сережа устанет врать сам себе. И вот дождалась. Потому что ни друг, ни коллега не заставляют сердце биться так, будто оно пытается выскочить и лечь на ладонь. Ни друг, ни коллега не снятся по ночам без всякой причины. Ни друг, ни коллега не оставляют после обычного разговора ощущение, что ты выиграл в лотерею всей жизни. Сережа просто привык дышать Димой, его смехом, его молчанием, его тяжёлыми шагами в коридоре, а потом однажды понял, что без этого воздуха задыхается. И только сейчас, лбом у прохладного стекла, он наконец произнёс про себя то слово, которое так долго прятал. Оно оказалось маленьким, острым и совершенно не страшным. Как если бы всю жизнь ходил в тесной обуви и вдруг снял её.       «Друзья и коллеги», — в последний раз прошептал он, как заклинание. И сам не поверил ни единому слову.       Матвиенко закрыл жалюзи своего куба, наконец выдохнул, подошел к столу и закрыл ноутбук. Время тянулось медленно, как патока. До вечера целая вечность, а до завтра и подавно. Но где-то в коридоре послышались шаги, тяжёлые, уверенные, Димины. Сережа замер, даже дышать перестал. Шаги приблизились к его двери… и прошли мимо.       Он вновь громко выдохнул. С облегчением? Или с горечью? Он и сам не понял. Понял только одно: теперь каждое «мимо» будет отзываться внутри маленькой, но острой кислинкой. Той самой, которую он так любил.

***

      Целая неделя до сдачи первого отчета по выполненной работе по проекту прошла в аду. Конечно, только для Сережи, ведь Дима старался собрать все свои идеи и наработки в кучу, чтобы подписать словом «отчет за период» и отдать Шастуну. Больше ничего в голове Димы не было, кроме того, что ему будет полнейшая жопа, если заказчик не увидит часть проекта.       Дима не думал о Сереже. Вообще. Он был занят. Проект горел синим пламенем, Антон требовал отчёт, а разработчики ПО, как назло, прислали переформатированный проект с ошибками и сдвигами. Дима нырнул в работу с головой, и это даже было приятно — ничего не чувствовать, кроме цифр, сроков и таблиц. Он не заметил, что Матвиенко за весь день ни разу не зашёл к нему с дурацкой шуткой. Не заметил, что телефон молчит. Не заметил ничего, потому что проект требовал всего его внимания без остатка.       Савина видела отца дома за такими же бесконечными бумажками, как обычно, и даже не удивлялась. Она смирилась с тем, что теперь живет чуть ли не свою отдельную жизнь. Ничего необычного и удивительного за эти дни дочь не увидела. Для Савины лишь стало открытием, что ее отец чуть меньше стал курить, ведь работа звала громче, чем кресло на балконе.       Сережа же после тяжелого рабочего дня с тем самым перерывом не спал почти всю ночь. Ворочался, сбивал одеяло в комок, смотрел в потолок и прокручивал в голове одну и ту же пластинку: «Мы друзья. Просто друзья. Успокойся». К утру он убедил себя, что вчерашнее — просто усталость, авитаминоз, весеннее обострение (хотя на дворе и зима, до весны еще целый месяц).       В понедельник Сережа пришёл на работу раньше обычного, демонстративно громко поздоровался с секретаршей Шастуна, с охраной, с фикусом в коридоре. Лишь бы не замечать, как колотится сердце, когда он проходит мимо Диминого кабинета. Дверь была закрыта, свет в кубе не горел. Сережа выдохнул с облегчением и тут же возненавидел себя за этот выдох. Впервые за все время Сережа пришел раньше. С одной стороны, это напугало, ведь это явно было не похоже на Позова, но с другой, Матвиенко знал, как ему сейчас тяжело. Скорее всего, проспал ранние будильники.       Во вторник Матвиенко решил, что всё, с него хватит. Взял себя в руки. Пришёл на работу собранный, сосредоточенный, полный решимости быть просто коллегой, вежливым, ровным, никакого «кислородного голодания». Он даже отчёт сдал без ошибок впервые за три дня, за что Шастун его похвалил, хоть и не устоял перед тем, чтобы не пошутить и выкинуть фразы типа «ты что, заболел?» и «я не верю в это, сходи, проверься, может».       А потом Дима вошёл в его кабинет без стука. Присел на край стола, закинул ногу на ногу, спросил: «Обедать сегодня вместе?». И всё — бронёй и не пахло. Сережа почувствовал, как предательское тепло разливается от груди к кончикам пальцев. Матвиенко даже испугался, что ситуация вновь возвращается в то самое начальное состояние, когда они зависали у кого-то в кабинете все часы, все дни, все недели.        «Давай», — выдавил он голосом, который сам не узнал, за что потом повесил на себя какую-то неведомую вину и стыд. За обедом они болтали о какой-то ерунде: о новом проекте, о Шастуне, о том, что в столовой пересолили суп. Нормальный разговор. Дружеский. Коллегиальный. Сережа даже почти расслабился. А перед уходом Дима вдруг пихнул его локтем и сказал: «Ты сегодня какой-то… другой. Выспался, что ли?» И улыбнулся. Сережа ответил что-то невнятное и всю дорогу домой шёл с этой улыбкой перед глазами, мысленно матерясь на себя последними словами.       Среда оказалась сломанным днем. Позова не было, он уехал на выездную встречу к клиенту. Сережа узнал об этом утром от секретарши и весь день чувствовал себя так, будто из мира вынули какой-то важный штырь. Всё держалось, но как-то криво, ненадёжно, с риском рухнуть в любую минуту. Он пил кофе один в пустой столовой и смотрел на стул напротив. Ему казалось, что он слышит Диму, слышит, как тот усмехается, как стучит кружкой по столу, как произносит: «Сереж, ну ты чего такой кислый». Но вместо Димы была тишина, колючая и чужая.       Вечером он всё-таки написал: «Как дела?» Дима ответил только через час: «Живой. Завтра вернусь. Соскучился по нормальному кофе». Сережа замер на слове «кофе». Перечитал ещё раз. Ещё. Десятый, пятнадцатый, двадцатый — он сбился со счёта, потому что внутри нарастало что-то липкое и тяжёлое, мешающее дышать. Соскучился по кофе. Не по Сереже. Не по тому, как они сидят в столовой, не по дурацким шуткам, не по молчанию, когда слова не нужны. По кофе. По напитку, который можно купить в любой кофейне, в любом автомате, у любого бариста.       Просто по кофе.       — А по кому же ещё ему скучать, еблан, — сказал себе Матвиенко. — Вы друзья. Коллеги. С чего бы ему скучать по тебе?       Убеждение звучало железобетонно. Но внутри, где-то под рёбрами, всё равно саднило. Будто он ждал. Даже не ждал, а очень хотел, молил, чтобы Дима написал иначе. «Соскучился по тебе». «Надоело без тебя». Хотя бы «соскучился по нашим обедам». Но нет. Кофе. Просто кофе.       Сережа выдохнул, медленно, шумно, будто выдыхал не воздух, а всю свою глупую надежду, которая ещё теплилась где-то внутри. Положил телефон на тумбочку. Откинулся на подушку и уставился в потолок. Обычный белый потолок с маленькой трещиной у люстры, которую он собирался замазать ещё год назад. Никакой трещина не была такой значимой, как сейчас, когда смотреть больше не на что, а глаза всё равно открыты.       Пустота была хуже всего. Не гнев, не обида, даже не боль, именно пустота. Будто внутри что-то вынули, оставив зияющую дыру, которую ничем не заткнуть. Он так надеялся на это сообщение. Весь день ждал. Нервничал, смотрел на телефон, придумывал сотни вариантов того, что Дима мог бы написать. И в итоге получил три сухих фразы, в которых не было ничего, кроме дружеской вежливости. Ни тепла. Ни намёка на то, что он тоже думает о Сереже. Ничего.       — Ты что хотел вообще? Признания в любви? Что он напишет, что скучал, что не спал ночами, что думал только о тебе? Он работает, идиот. У него проект. А ты сидишь и высасываешь из воздуха то, чего нет, — Сережа злился на себя, стягивал подушку и одеяло, в кулаки сжимал простынь, чтобы чуток было легче.       Сережа зажмурился, но перед глазами всё равно стояло это сообщение. Он попытался перестать думать. Перестать чувствовать. Просто выключиться, как выключают ненужный прибор. Не получилось. Глупая надежда, которую он только что выдохнул, оказалась живучей. Она тут же вернулась, заползла обратно, свернулась клубком и заныла тоненько, противно, невыносимо.       «А вдруг он просто не так выразился? Вдруг он имел в виду, что скучает по тому, как мы вместе пьём кофе? Вдруг «по кофе» — это образно?»       Сережа тут же с еще большей силой разозлился на себя за эти «вдруг». За то, что выкручивается, ищет лазейки, пытается прочитать между строк то, чего там нет и быть не может. Дима сказал ровно то, что хотел сказать. Дима всегда говорит то, что думает. Он не умеет давать намёки, не переносит недоговорённостей, подтекстов. И если бы он скучал по Сереже, он бы так и написал. Не написал — значит, не скучал.       Просто. Больно. Правда.       Сережа перевернулся на бок, подтянул колени к груди и уставился в стену. На обоях был едва заметный развод. Когда-то он задел чашку с чаем, не сразу заметил, а потом было лень переклеивать. Сейчас этот развод казался самым интересным зрелищем в мире, потому что на Диму смотреть было больше некуда, а на себя — не хотелось.       Телефон молчал. Дима не написал больше ничего. Ни «Спокойной ночи», ни «Ты как», ни даже смайлика. Отправил три предложения про кофе — и исчез. Имел право. Он ничего не должен Сереже. Ни сообщений, ни внимания, ни тепла. Они просто коллеги. Просто друзья. Просто два человека, которые выпили вместе несколько чашек кофе, обедали вместе, побывали почти во всех барах города, которых не воспринимают в отдельности в офисе, которых любят именно за тандем, которых… Сережа вновь осекся от своих мыслей и нелепых додумываний с огромным раздутием того, чего нет.       Сережа закусил губу и почувствовал солёный вкус: то ли от слез, которых он так и не позволил себе, то ли просто от усталости. Он не плакал. Он не плачет из-за таких глупостей. Он взрослый мужчина, у которого есть работа, друзья, планы, жизнь. Он не будет плакать из-за того, что какой-то Позов не написал ему «скучаю».       Но внутри всё равно было пусто.       Сережа поставил телефон на беззвучный, отвернулся к стене и закрыл глаза. Завтра Дима вернётся. Завтра они снова увидятся. Завтра Сережа улыбнётся, как ни в чём не бывало, скажет «привет» ровным голосом и сделает вид, что сегодняшний вечер не стоил ему полбанки успокоительного и часа пяления в потолок. Завтра он будет хорошим другом. Отличным коллегой. Тем, кем его хотят видеть.       К вечеру пятницы Сережа превратился в комок нервов, перемотанный усталостью и непониманием. Он пытался быть другом. Он пытался быть коллегой. Целую неделю он убеждал себя, что ничего не происходит, что всё это плод больного воображения, что он просто привязался к человеку, потому что тот — хороший, потому что рядом с ним легко, потому что Дима — это Дима. Если бы Сережу попросили об этом месяц назад, он бы сказал, что это проще простого и он себя так и ведет. Но теперь, когда он принял эмоцию и чувство, которое называют «влюбленностью», это было самым сложным испытанием в его жизни, которое то и дело саднило и открывало старые раны.       Ничего не работает так, как работало раньше.       Потому что в понедельник он засыпал с мыслью о Диминых глазах. Во вторник поймал себя на том, что запоминает, как Дима пахнет: кожей, табаком и чем-то сладким, неуловимым. В среду, когда Позова не было, он несколько раз открывал чат с ним и перечитывал старые сообщения. Те, безобидные, рабочие, наполовину состоящие из смайликов и дурацких шуток. В четверг он понял, что не может есть тарты: перед глазами сразу вставал Дима с крошкой на губах. А в пятницу, когда они вместе выходили из офиса и попрощались у метро, Сережа посмотрел вслед удаляющейся спине и почувствовал, как внутри всё обрывается. Физически. Будто что-то важное оторвали и унесли с собой.       Домой он пришёл поздно, упал на диван и закрыл глаза. Перед внутренним взором пролетела вся неделя, нервная, бессонная, полная надежд и разочарований. Каждый день он пытался быть просто другом. Каждый день проигрывал. Потому что друзья не считают минуты до встречи. Потому что друзья не переживают, правильно ли поздоровались. Потому что друзья не боятся случайно дотронуться.       — Я влюбился, — прошептал он в тишину собственной квартиры, и голос не дрожал, потому что отступать было некуда. — Я влюбился в собственного коллегу. В своего друга. В Позова. В Диму.       Он произнёс это вслух, и небо не рухнуло, земля не разверзлась, ничего не случилось. Только на душе вдруг стало чуточку легче. Как будто он наконец перестал тонуть и просто лёг на спину, глядя вверх. Сдаваться — страшно. Но жить во лжи — страшнее.       В понедельник он сделает вид, что ничего не было. А пока пусть будет хотя бы это. Тихое, ровное, неизбежное: я влюбился. Но все-таки Сережа кое-что для себя решил. Одно единственное решение, но такое важное сейчас.       Делать ничего не надо. Вообще ничего. Он не будет признаваться. Не потому, что трус. А потому, что смысла нет. Дима не смотрит на Сережу так, как Сережа смотрит на него. Он не ждёт сообщений, не задерживает взгляд, не запоминает запахи. Для него Матвиенко — коллега. Хороший. Надёжный. Свой. Но только свой в том смысле, в каком бывают удобные старые кроссовки, которые не жмут, не натирают, привычно сидят на ноге. И никто не бегает в кроссовках с признаниями в любви.       «Не лезть», — сказал себе Сережа. Твёрдо. Как приказ.       Не лезть — значит, не писать первым, когда рука тянется к телефону. Не искать встречи, не придумывать поводов зайти в кабинет, не ловить каждое его слово как манну небесную. Это значит, убрать все эти «случайно» касания, «нечаянно» совместные обеды, «внезапные» вопросы о планах на выходные. Сделать шаг назад. И ещё один. И ещё, пока расстояние не станет безопасным. Для Димы. Для него самого.       Но и на расстояние не уходить. Потому что, если уйти совсем, Дима спросит, а также не простит, сочтет за предательство. А на вопрос придётся отвечать. Или врать. А врать Позову Сережа не умеет — тот видит насквозь, всегда видел. Поэтому останется ровно там, где положено быть другу и коллеге: на безопасной дистанции вытянутой руки, чтобы можно было поздороваться, обменяться парой фраз, попить кофе раз в неделю, выйти в город, попить любимого пива. Чтобы ни у кого не возникло вопросов. Чтобы Дима ни о чём не догадался. Чтобы сам Сережа не сорвался.       «Просто буду жить», — повторил он про себя, и в этой фазе было что-то от обречённости.       Жить с этим. С теплом под рёбрами, которое никуда не денется. С желанием смотреть на Диму, когда тот не видит. С горечью, когда Дима проходит мимо. С глупой надеждой, которая, как сорняк, будет пробиваться снова и снова, сколько её ни вырывай. С этим жить. Не кормить, но и не морить голодом. Просто принять как факт: вот это чувство есть. Оно неудобное, нелогичное, не вовремя. Оно не нужно никому, кроме самого Сережи. Но оно часть его теперь. Как родинка на шее. Как шрам на коленке. Как привычка щуриться на солнце.       Он не будет бороться. Бороться — значит, признавать, что это можно победить. А это нельзя. Сережа слишком хорошо изучил себя за эту неделю: это не пройдёт. Не перегорит. Не рассосётся само собой. Это будет с ним всегда или, по крайней мере, очень долго. И единственное, что остаётся — научиться не заваливаться в этот омут с головой. Научиться дышать этим чувством, как дышат затхлым воздухом в подвале, не глубоко, не полной грудью, но ровно настолько, чтобы не задохнуться.       Ты не узнаешь. Я не скажу. Мы останемся коллегами, которые иногда пьют кофе. Друзьями, которые перекидываются парой фраз. Людьми, которые расходятся вечером в разные стороны, каждый к своей жизни. И я буду делать вид, что меня это устраивает. Что ничего не болит. Что я не считаю часы до встречи с тобой. Что не засыпаю с твоим именем на губах.       Я буду врать. Каждый день. Каждый раз, когда смотрю на тебя. Каждую минуту, когда ты рядом. Я стану лучшим актёром в мире, только чтобы ты никогда не узнал, насколько всё серьёзно на самом деле. Потому что если узнаешь, ты испугаешься. Или пожалеешь. Или сделаешь вид, что ничего не случилось, но между нами навсегда останется эта трещина.       А Сережа не хотел трещины. Он не хотел терять Диму даже в том крошечном количестве, в каком имел. Лучше так, на расстоянии вытянутой руки, но в одной комнате. Лучше так, видеть его каждый день, слышать его голос, знать, что он где-то рядом. Лучше так, с пустотой в груди и притворной улыбкой, чем никак.       Он перевернулся на другой бок, укутался в одеяло и закрыл глаза. Утром он проснётся другим, правильным, спокойным, надёжным. Тем, кто не позволит себе лишнего. Тем, кто не побежит за Димой, как щенок. Тем, кто с достоинством примет то, что жизнь дала, и не станет просить большего.       Потому что большего не будет. И Сережа это знал.       Он даже почти в это верил.       

***

      Звонок ранним утром в выходной заставляет Диму вздрогнуть и чуть ли не вывалиться из сна. Он не сразу понял, где находится, ворочаясь, нащупал аппарат на тумбочке, глянул на экран затуманенными глазами и удивился: звонил Арсений Попов, однокурсник, с которым они не виделись почти два года. Голос был хриплым со сна, а в голове гудела тяжёлая, липкая пустота — наследие недели, выжженной проектами, дедлайнами и постоянным нервным напряжением.       — Диман, ты живой? — привычный смех в трубке, шум мотора его дорогой машины и какая-то электронная тихая музыка.       — И тебе привет, Арс, — Дима старался не выдать себя, что проснулся буквально минуту назад.       — Тут такое дело, я вот еду в наш город, к маме заехать нужно. Подумал, давай встретимся, сто лет не виделись, — бодро тараторил Попов в своей манере, а Позов тёр переносицу, пытаясь собрать мысли в кучу и понять, хочет ли он видеть людей или, наоборот, сбежать от всех подальше. — А то фиг знает, когда еще приеду в родные края…       — Э…Окей, Арс, давай у меня, приглашаю на ужин, Савинка все равно сегодня к подруге собиралась, — согласился скорее по инерции, надо же когда-то вылезать из куч бумаг и убраться дома, так хоть мотивация будет.       — Прям ужин! — Арс захохотал в трубку. — Званый, что ли?       — Ну, как сам хочешь…       — Ну вдвоем как-то неловко, ты будешь у плиты стоять ради двоих, — Попов задумался. — Давай так: зови всех наших, своих, если кто захочет. С меня вкусная доставка из лучшего ресторана! А с тебя — хата, ну и выпить что-то.       — Договорились.       Положив трубку, Дима откинулся на подушку и уставился в серый субботний потолок. Странное чувство не покидало его, будто он забыл что-то важное, но что именно, вспомнить не мог. Неделя кончилась, часть проекта сдана, можно выдохнуть до следующего месяца, но внутри всё равно было неспокойно. Он поймал себя на мысли, что смотрит на телефон. Не туда, где значок пропущенного от Арса, а в чат с Матвиенко. Сережа ничего не писал с того короткого обмена «как дела» — «живой». Дима нахмурился, отложил телефон и заставил себя встать. Чай, душ, завтрак. За окном обычная суббота, впереди — встреча с другом. Всё нормально. Он просто переработал. Просто устал. Ничего странного в его голове нет и быть не может. Но Матвиенко он все равно сегодня напишет или позвонит. Как минимум для того, чтобы позвать на сегодняшний ужин.       Арсений сам всё организовал, как и обещал. Ближе к установленному часу приехал доставщик с огромными пакетами, из которых торчали картонные контейнеры с едой, которые так и норовили разорваться в руках Димы, когда он их вытаскивал и раскладывал еду по тарелкам. После он заметил логотип ресторана, и внутри что-то зажало: лучший ресторан итальянской кухни, три звезды Мишлен. Снова он показывает то, что у него все получилось.       Арсений Попов был тем, кого в институте называли «везунчиком». Но правда заключалась в том, что везение тут было почти ни при чём. Они познакомились с Димой на первом курсе Архитектурного университета. Арсений сразу выделялся, но точно не гениальностью, Дима точно знал, что он сам был талантливее. Его курсовые работы всегда были смелее, его идеи острее, а его проекты интереснее. Но Арсений умел то, чего не умел Дима: он умел продавать себя.       Преподаватели его любили. Не за глубину мысли, а за то, что Арсений всегда вовремя сдавал работы, всегда был вежлив, всегда кивал, соглашался, поправлял галстук и говорил «спасибо за замечание, я учту». Дима же спорил. Доказывал. Хлопал дверью. Его работы иногда называли «слишком авангардными», а иногда «недостаточно проработанными». Всё время что-то было не так. У Арсения — всегда так.       На втором курсе Арсений выиграл студенческий конкурс. Скромный, районного масштаба, но о нём написали в институтской газете. Потом — ещё один. Потом его пригласили на стажировку в небольшую архитектурную мастерскую. Дима в том же мастерской проходил собеседование — его не взяли. «Вы слишком… своенравны, Позов», — сказал ему главный архитектор, и Дима тогда чуть не разбил кулаком стену.       После института пути окончательно разошлись. Арсений нашёл место в престижном бюро, где делал проекты жилых комплексов, торговых центров, иногда общественных пространств. До того, как попасть в компанию, Дима перебивался фрилансом, чертил по ночам, а потом в три часа ночи, допивая четвёртую чашку кофе, понял: он не тянет. Не вывозит эту гонку, где надо не уметь, а нравиться. Где надо не делать, а договариваться. Где побеждает не тот, кто лучше спроектировал, а тот, кто лучше всех выступил на презентации.       К тридцати пяти годам у Арсения уже было все, чего так желал Позов. У него также есть дочка, трёхлетняя, с огромными глазами и характером, который Арсений называл «творческим». Он сам делал с ней поделки, водил на развивашки, постил в Инстаграм фотографии, где они вместе лепят снеговика или собирают конструктор.       Любящая жена, смотря на которую Дима вспоминает свою Катю, из-за чего становится еще больнее. Помимо этого, Арсений всегда хвастался своими бесконечными премиями. Главная — всероссийская, за жилой комплекс в стиле неомодернизма, который критики назвали «поэзией в бетоне». Но недавно, судя по его постам несколько месяцев назад, получил международную. Полмиллиона евро, Париж, стажировка, мировые имена. Арсений до сих пор пересказывал церемонию вручения каждому, кто готов был слушать. Дима слушал. У него не было выбора.       Попов купил квартиру в центре. С высокими потолками, лепниной и видом на канал. Там пахло старым деревом и книгами. Попов коллекционировал альбомы по архитектуре, ездил за ними в Европу, привозил в ручной клади. Дима был там один раз, на новоселье, и запомнил, как долго рассматривал чужую жизнь: аккуратно разложенные журналы на столе, семейные фото в деревянных рамках, детские рисунки на холодильнике. В его собственной квартире теперь не было ни одного рисунка, потому что некому было рисовать. Дочь выросла, Кати просто нет, а ему стало наплевать на совместную жизнь с Савиной, поэтому некому держать корабль вечной семейной любви и счастья наплаву.       Вот почему Дима так долго выбирал вино.       Потому что это была не просто бутылка. Это был поступок. Единственная возможность в этом вечере не уступить Арсению хотя бы в чём-то. Не дать ему повода снисходительно улыбнуться и сказать: «О, Диман, ну ты даёшь. Неужели не пробовал настоящее итальянское?» Не дать ему права считать, что у Димы нет вкуса, нет стиля, нет ничего, даже умения выбрать приличное вино.       Дима стоял в винном отделе супермаркета (не самого дорогого в городе, потому что позволить себе он не мог, но и не самого дешёвого, чтобы не стыдно было поставить на стол), перебирал бутылки, читал этикетки, делал вид, что понимает разницу между «Кьянти» и «Бароло». Он чувствовал себя самозванцем. Он всегда чувствовал себя самозванцем в тех сферах, где Арсений был королём.       Так он выбрал это вино. Красное, сухое, дорогое. С красивой этикеткой и названием, которое звучало достаточно итальянско, чтобы не стыдно было подать. Краем уха он слышал, что настоящие ценители пьют что-то другое, но у Димы не было времени стать настоящим ценителем. У него было полчаса до закрытия магазина и желание не ударить лицом в грязь.       Он купил бутылку, положил в пакет, вышел на улицу. Вдохнул вечерний воздух и подумал: «Арсений всё равно принесёт своё. И оно будет лучше. Это всегда лучше». Он не знал тогда, что проиграть можно даже не успев начать.       Гостей он позвал немного: Колька Субботин, ещё двое с курса — Ленка Шустова и Серёга Бойко, и Сережа. Матвиенко. Тот самый, с которым они пили кофе в столовой, коротко перекидывались сообщениями и делали вид, что ничего не происходит. Дима позвал его машинально еще утром: в голове всплыло «надо бы», и он набрал номер, даже не подумав, почему ему так важно, чтобы Сережа был рядом. Сережа согласился сразу, слишком быстро, будто ждал этого звонка. Дима не придал значения.       Арсений приехал первым. Разумеется, первым. Он вообще всё делал вовремя или чуть раньше, чтобы показать, что он надёжный, что на него можно положиться, что он не такой, как все эти вечно опаздывающие обыватели.       — Диман! — Арсений шагнул в прихожую, сграбастал Диму в медвежьи объятия, хлопнул по спине так, что у того искры из глаз посыпались. — Ты не изменился за эти два года! Всё такой же… как тебя… — он поискал слово, не нашёл и махнул рукой. — Ну, Диман. Ты — это ты.       Дима улыбнулся той дежурной улыбкой, которую надевал на рабочие встречи, и посторонился, пропуская гостя.       Арсения было… много. Много жестов, много звуков, много запаха дорогого парфюма, который заполнил всю прихожую за пять секунд. Он был в идеально сидящем пиджаке, стильных очках в тонкой оправе и с часами, которые стоили как Димина зарплата за три месяца. На безымянном пальце блестело обручальное кольцо, новое, яркое, будто купленное вчера. Дима заметил его сразу. И почему-то захотелось отвести взгляд.       — Проходи, — сказал он чуть глуше, чем планировал. — Располагайся.       Через пятнадцать минут подтянулись остальные. Колька принёс пиво, дешёвое, в банках, и Арсений понимающе усмехнулся, но промолчал. Ленка Шустова, которая когда-то тайком влюблялась в Диму, а теперь работала риелтором и много курила, пришла с цветами — Диме. Дима смутился, поставил их в первую попавшуюся вазу. Серёга Бойко, лысеющий, в растянутом свитере, с вечной иронией в глазах, пожал всем руки и сразу устроился на диване, как у себя дома. И Сережа. Матвиенко вошёл тихо, поздоровался коротко, а потом их взгляды встретились, и Дима вдруг почувствовал что-то странное, будто Сережа видел его насквозь, как будто почувствовал неловкость Позова точно так же, как Дима чувствовал ее сам.       Я не ошибся, что позвал тебя, ты мой якорь на сегодняшний вечер.       Но через секунду Матвиенко уже улыбался, хлопал Кольку по плечу, спрашивал, как кого зовут, обычный, свой, надёжный.       Все накинулись на еду, обсуждая насущные новости и бытовые проблемы. Дима стоял в стороне, сжимая в руке бутылку красного, которую так и не успел открыть. Он чувствовал себя лишним в собственной квартире. Арсений командовал парадом, Арсений раскладывал тарелки, Арсений разливал вино — своё, привезённое с собой, потому что «Диман, я знаю одно потрясающее тосканское, ты должен попробовать». Димино вино так и осталось стоять на столе неоткрытым, и Позов в какой-то момент поймал себя на том, что ненавидит это тосканское просто за то, что оно лучше, чем его выбор.       — Отличное, — сказал Серёга Бойко, сделав глоток. — Арс, ты где такое взял?       — Есть места, — усмехнулся Арсений. — В Питере, если знать куда сходить…       Он повернулся к Диме, дружески толкнул локтем.       — В общем, Диман, звал бы меня почаще в гости. Научу тебя хорошему вину отличать от пойла.       Колька заржал. Ленка пошла на балкон, чтобы покурить, но все же кинула коротких смешок. Сережа посмотрел на Диму, быстро, внимательно, и ничего не сказал.       За ужином всё шло по накатанной. Ели вкусно, Дима не мог этого отрицать. Говорили о старых временах, о преподе, который спал на лекциях, о сессии, которую они сдали чудом. Арсений рассказывал громче всех, смеялся чаще всех, жестикулировал активнее всех. Он был центром, как всегда. Как на втором курсе, когда его курсовую показывали всему потоку как образцовую, а Димину забраковали за «излишнюю академичность».       Дима сидел молча, пил тосканское — очень хорошее, чёрт бы его побрал — и чувствовал, как внутри закипает что-то нехорошее. Арсений рассказывал про последнюю премию:       — Ну, вы понимаете, конкуренция бешеная. Со всей Европы проекты, ребята с мировыми именами. А я просто из Питера. Думал, не пройду. А они говорят: «Мистер Попов, ваша концепция — мост между традицией и новым временем», — он развёл руками, изображая скромность, которая была не очень убедительной. — Ну, выиграл. Дадут полмиллиона евро на реализацию. И плюс в Париж пригласили на стажировку. Хотим всей семьёй осенью махнуть.       «Всей семьёй». Дима глотнул вина. У Димы не было ничего. Ну, работа была. Хорошая квартира, которая по меркам города одна из лучших, но не сравнится с Арсеньевской, дочь. Два комплекта постельного белья, один из которых в дырках, потому что из-за работы Дима никак не может съездить за новым, да и не нужно. Чаще всего Дима засыпает за рабочим столом. Запасы растворимого кофе и единственный день на неделе, когда можно не думать о работе.       — А ты, Диман? — Арсений повернулся к нему, и свет лампы блеснул на его идеальных очках. — Как поживает твоё… как его… — он щёлкнул пальцами, вспоминая. — Ну компания, в которую ты устроился. Там же?       — Всё там же, — ответил Дима, удерживая голос ровным. — Вот Сережа, как раз, мой коллега, друг. Хорошо работаем вместе.       — А личное? Нашел кого-то? Савинке мама все-таки не помешает…       — Нет, — коротко. Он не добавил ни «ещё», ни «пока». Не стал оправдываться. Арсению не стоит знать про Катю. Никому не стоит про них знать. Бросила, да и все!       Арсений понимающе кивнул, но в этом кивке было что-то снисходительное. Или опять показалось? Дима уже не мог разобрать, где правда, а где его раздражение, которое всё росло, распирало изнутри, требовало выхода.              После ужина все перешли на лоджию, где Ленка уже начала курить одну за другой, Серёга Бойко рассказывал анекдоты про строителей, Колька подливал всем пиво. Арсений достал сигару, настоящую, кубинскую, и раскурил её с таким видом, будто снимался для обложки мужского журнала.       Дима сидел напротив в своем кресле и смотрел на него не отрываясь. И чем дольше смотрел, тем больше находил того, что хотел возненавидеть. Сигара — понты. Кому сейчас сигары? Только тем, кто хочет казаться важнее, чем есть на самом деле.       Дима ловил себя на этом грязном, мелочном переборе, и ему становилось стыдно. Но остановиться он не мог. Арсений идеально вписывался в рамки, которые Дима сам для него нарисовал: самодовольный выскочка, удачливый ремесленник, который просто оказался в нужное время в нужном месте. Никакого таланта. Никакой глубины. Просто везение. Везение, идиотское, несправедливое везение, которое обошло Диму стороной.       — А помнишь, Диман, — вдруг сказал Арсений, выпуская клуб дыма в вечернее небо, — как ты тогда на третьем курсе сказал: «Твоя архитектура умерла, я сам буду развиваться». Я думал, шутишь. А ты реально пошел сам, на фриланс, только потом в компанию устроился. Хорошая, не спорю, ты молодец, — он покачал головой, и в голосе его прозвучало то ли сожаление, то ли что-то ещё, что Дима не захотел разбирать. Наверное, хотел еще добавить: «Не такая престижная и богатая, как моя». — А мог бы… Ну, как знать.       Мог бы что? Получить премию? Поехать в Париж? Иметь живую жену и дочку с бантами, которая тебе доверяет свою жизнь и делится всем, что у нее на душе? Арсений не договорил, но Дима и так всё понял. Он опустил глаза и сделал большой глоток теперь уже пива, потому что тосканское кончилось.              Вечер тем временем шёл к концу. Ленка засобиралась первой: у неё завтра ранний показ, надо быть свежей. Колька уехал с ней за компанию, потому что жили в одном районе. Серёга Бойко засобирался следом, сославшись на то, что «мне завтра тоже на работу, я не при таких деньгах, как некоторые». Под «некоторыми» он, скорее всего, имел в виду Арсения, но тот сделал вид, что не понял.       Арсений задержался. Докуривал сигару, пил остатки вина из своего бокала, болтал с Димой о всякой ерунде. Дима отвечал односложно, надеясь, что друг поймёт намёк и уйдёт. Но Арсений или не понимал, или не хотел понимать. Он всегда был таким, нечувствительным к чужим сигналам.       Он обнял Диму на прощание, снова хлопнул по спине, снова вдохнул в прихожую свой дорогой парфюм. И ушёл, кинув «созвонимся».       Дверь закрылась. Дима прислонился к косяку и закрыл глаза. Тишина в квартире вдруг стала оглушительной. Он не заметил, как за вечер привык к голосам, смеху, звону посуды. А теперь остался один среди грязных тарелок, недопитых бокалов и пепла на скатерти. Один в своей жизни.       Он знал, что Сережа всё ещё здесь. Матвиенко не ушёл с остальными, задержался под предлогом помочь убрать со стола, хотя Дима не просил. Сейчас Сережа стоял на кухне, заворачивал остатки равиоли в фольгу и молчал. Дима чувствовал его присутствие, спокойное, тёплое, не давящее. И от этого становилось легче. И от этого хотелось провалиться сквозь землю.       — Ты как? — спросил Сережа из кухни. Голос был ровным, без лишнего сочувствия.       — Нормально, — ответил Дима, не открывая глаз.       — Врёшь.       Дима усмехнулся горько, без веселья. Он прошёл на кухню, сел на табурет, уронил голову на руки. Сил не было ни на что: ни на споры, ни на отрицание, ни на то, чтобы выставить Сережу за дверь и остаться наедине со своей тоской. Сережа же не торопил. Он просто стоял рядом, не прикасаясь, не лез с вопросами, не пытался утешить. Просто был. И этого оказалось достаточно, чтобы Дима заговорил.       — Ты видел его? — спросил он глухо. — У него всё есть. Всё, блядь. Жена, ребёнок, пёс даже, премия, Париж, чёртово тосканское вино. А у меня…       Повисла пауза. Дима осматривал довольно дорогую квартиру, которая казалось слишком пустой, неживой и давящей на хозяина. А раньше он ей гордился, любил, ведь раньше квартира слышала заливной смех малышки Савины и крики счастья Кати.       — Что у меня? Работа, от которой я устал так, что не помню, когда в последний раз просыпался отдохнувшим. Квартира, которую я не продам никогда, потому что руки никак не дойдут. И вечер пятницы, который я провожу… — он запнулся. — В общем, ничего.       Сережа слушал молча. Закончил заворачивать равиоли, вытер руки о полотенце и только тогда заговорил, тихо, спокойно, так, что каждое слово врезалось в тишину.       — Ты завидуешь не его успеху.       Дима поднял голову, уставился на Матвиенко. Тот стоял напротив, опёршись на стол, и смотрел прямо в глаза без жалости, без насмешки, просто видя насквозь.       — Ты завидуешь тому, что он позволил себе быть счастливым, — сказал Сережа. — А ты нет.       Дима замер. Внутри что-то щёлкнуло. Так щёлкает замок, когда в него наконец вставляют правильный ключ. Всю эту неделю, весь этот вечер, весь этот год он искал, за что возненавидеть Арсения. Недостатки в работе, трещины в семейном счастье, фальшь в идеальной картинке. Он перебирал варианты, докапывался, выискивал, чтобы успокоиться, чтобы сказать себе: «Он не лучше. У него тоже есть проблемы. Просто он умеет их прятать».       Но Сережа одним предложением разрушил эту хлипкую защиту.       Он не завидовал деньгам, премии, Парижу. Он завидовал тому, что Арсений — при всех своих недостатках, при всей своей показушной идеальности — был счастлив. Позволял себе быть счастливым. Не ждал идеальных обстоятельств, не копил на потом, не хоронил себя в работе и отчётах, а просто жил. Любил. Радовался. Бухал это дурацкое тосканское вино и курил кубинские сигары, потому что ему хотелось. Потому что он мог себе это позволить. Не финансово, а морально. Потому что внутри у него не было тормоза, который говорил: «Ты недостоин. Подожди. Заработай. Стань лучше. Может быть, когда-нибудь».       — Откуда ты… — начал он и не закончил.       Сережа пожал плечами.       — Видно, — сказал он просто. — Очень видно.       Повисла тишина, тяжёлая, густая, как тот кофе, который Дима приготовил утром, забыл на столе и вылил в раковину. Только сейчас он понял, что вылил не кофе. Он вылил себя.       — И что мне делать с этим? — спросил он, глядя в стол.       Сережа не ответил. Может, потому что не знал. А может, потому что знал, но понимал: Дима должен додумать сам. Он просто взял грязную тарелку, отнёс в раковину и начал мыть. А Дима сидел, смотрел на его руки, спокойные, уверенные, и впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким в собственной кухне.       Повисла тишина. Алкоголь в голове легко туманил сознание, и в Диме что-то покачнулось. Возможно, эта спокойная обстановка, правильные мысли Сережи и… Невыносимость. Паршивость и безысходность.       Дима не знал, почему говорит это именно сейчас. И почему именно Сереже. Сережа мыл посуду медленно, методично, не задавая вопросов, не торопя. Пена смывалась с тарелок, вода тихо шумела в раковине, и в этом звуке было что-то успокаивающее. Дима смотрел на его руки и вдруг понял, что не хочет, чтобы Сережа уходил. Не хочет оставаться один с этой квартирой, с этими тарелками, с этим вечером, который вывернул его наизнанку.       — Сереж, — сказал он тихо. Голос сел, будто он не пил весь вечер, хотя пил.       — М? — Матвиенко не обернулся.       — Можно тебя спросить?       — Валяй.       Дима замолчал. Слова застревали в горле, как кости. Он никогда никому этого не рассказывал. Ни Кольке, ни Ленке, ни тем более Арсению, который наверняка пожалел бы его правильной, деликатной, любезной жалостью, от которой хочется лезть на стену. Мама знала, но мама плакала, и Дима перестал с ней говорить об этом, потому что её слёзы были тяжелее его собственных. Психолог, к которому он ходил ровно три сеанса, говорил правильные вещи про «проживание горя», «принятие» и «экспрессию чувств», но Дима сбежал после фразы «расскажите, что вы чувствуете, когда смотрите на её фотографии». Он чувствовал, что хочет разбить окно. И разбил бы, если бы не было так стыдно.       Но сейчас, на этой кухне, с этим человеком, который молча мыл тарелки и не требовал ничего, Дима вдруг почувствовал, что может попробовать.       — Ты когда-нибудь терял кого-то? — спросил он и сам испугался своего голоса.       Сережа выключил воду. Повернулся. Не торопясь вытер руки о полотенце, присел на табурет напротив. В его глазах не было жалости: Дима проверил. Там была внимательность, спокойствие и что-то ещё, чему Дима не мог подобрать названия. Присутствие. Просто он здесь. Он слушает. Он не уйдёт.       — Терял, — сказал Сережа тихо. — Но сейчас важно, что ты потерял.       Дима сглотнул. Горло сжалось.       — Жену, — выдохнул он, и это слово прозвучало так странно, будто он учился его произносить заново. — Катю. Год назад.       Сережа не дёрнулся, не ахнул, не прижал руки к сердцу. Он просто кивнул, медленно, понимающе.       — Расскажешь? — спросил он.       Это было не «о боже, как ужасно», не «соболезную», не «как ты живёшь с этим». Без давления, истерики. Словно Дима сам решал, сколько и когда. И это, наверное, было единственное, что позволило Позову продолжить.       — Её не стало за месяц до дня рождения дочери, — начал Дима, уставившись в столешницу. Говорить было легче, если не смотреть на Сережу. Легче, если смотреть на царапину на столе, которую он давно собирался зашкурить, но всё не находил времени. — Автокатастрофа. Фура вылетела на встречку. Водитель фуры тоже погиб. И Катя — на месте. Я приехал, когда уже… — он замолчал, сглотнул.       Он замолчал, ожидая, что сейчас Сережа скажет что-то вроде «мне очень жаль». Но Матвиенко молчал. Просто ждал.       — Я виню себя, — вырвалось у Димы, и он почувствовал, как земля под ногами уходит. Он не собирался этого говорить. Не собирался признаваться в этом вслух. Никому, никогда. Но слова вылетали сами, как пробка из бутылки шампанского, которую слишком долго трясли. — Я подарил ей машину за месяц до этого. Спорткар. Мы оба любили гонки, с универа. Это было наше, понимаешь? Наше общее. Адреналин, скорость, ветер в лицо… Она мечтала о такой тачке. Я хотел сделать ей приятно. Собрал деньги с первой крупной премии. Думал, вот, сейчас обрадую. Она обрадовалась. Прокатилась пару раз. А потом…       Голос прервался. Дима зажмурился, упёрся кулаками в столешницу.       — А потом была моя выставка. Я должен был её провести для повышения, для портфолио, для… неважно для чего. Я попросил Катю приехать. Хотел, чтобы она увидела, гордилась мной. Она поехала. И не доехала.       Он открыл глаза, посмотрел на свои руки — они дрожали.       — Понимаешь, если бы не эта чёртова выставка, ничего бы не случилось. Не было бы этого спорткара или было — не важно. Но она не поехала бы в тот день, в тот час, на ту дорогу. Мы остались бы дома, посмотрели бы какой-нибудь дурацкий фильм, легли спать. И всё. Она была бы жива.       Последние слова он почти прошептал. Так, что разобрать можно было только по губам.       — Я ждал её. Стоял у входа, смотрел на часы, все твердил: «Ну где же она, опаздывает как всегда». А дождался звонка. Из скорой.       В кухне стало очень тихо. Даже вода в трубах перестала журчать. Сережа сидел неподвижно, не перебивая, не отводя глаз. Дима чувствовал его взгляд, тёплый, тяжёлый, принимающий, и это было одновременно невыносимо и необходимо.       — Дочка осталась со свекровью, — продолжал Дима, потому что остановиться уже не мог. — И самое ужасное, что она вылитая Катя. Те же глаза, тот же смех, та же… — он сжал челюсть. — Я не могу на неё смотреть. Не всегда. Иногда слишком больно. Я знаю, что я ужасный отец. Я ушёл в работу с головой, лишь бы не думать, не чувствовать, не вспоминать. Архитектура — это то, что позволяет забыться. Новые проекты, новые заказы, новые люди… Пока я рисую — я не живу. Я просто существую. И меня это устраивает.       Он усмехнулся, горько, надломленно. Дима поднял голову. Посмотрел на Сережу. В глазах было что-то отчаянное, потерянное, как у человека, который впервые за долгое время сказал правду и теперь не знает, что с этой правдой делать.       — Вот, — сказал он. — Вся моя жизнь. Ничего особенного. Просто я человек, который убил свою жену. Подарил машину, попросил приехать, остался ждать. И дождался.       Он замолчал. Сил не было даже на то, чтобы вытереть слёзы. Он не заметил, когда они потекли. Стыд обжигал лицо, но убрать их он не мог: руки не слушались.       Сережа не бросился его обнимать. Не сказал «ты не виноват», потому что это была ложь, которую Дима не принял бы. Вместо этого Матвиенко подвинулся ближе, просто сел рядом, плечом к плечу, так, что их руки почти касались. И сказал тихо, очень тихо:       — Ты не убивал. Ты любил. Ты купил ей машину, потому что хотел сделать счастливой. Попросил приехать, потому что хотел разделить важный момент. Это не убийство. Это жизнь. Которая иногда делает очень больно.              Дима выдохнул, судорожно, как после долгого ныряния. И не отодвинулся. Они сидели так долго. Долго молчали. Иногда Сережа касался его плеча, легонько, почти невесомо, просто чтобы напомнить: я здесь, я не ушёл, ты не один.       И в какой-то момент Дима понял, что эта ночь стала самой важной за последние три года. Не потому, что он получил ответы. А потому, что он наконец задал вопросы. Вслух. Человеку, который услышал. Который не сбежал, не испугался, не выдал дежурное «всё будет хорошо».       Всё будет или не будет, он не знал. Но сейчас, на этой кухне, в два часа ночи, с этим странным, молчаливым Сережей, который мыл его тарелки и слушал его исповедь, Дима впервые за долгое время почувствовал, что может дышать. Не глубоко. Не полной грудью. Но хотя бы чуть-чуть легче.